— Ты, Мария, не строй из себя хозяйку жизни. Половину фирмы оформляй на маму — и вопрос закрыт, — сказал Илья так буднично, будто просил передать соль.
Я даже не сразу поняла, что он это всерьёз. Стояла у кухонной мойки, промывала кружку — ту самую, с трещиной по краю, которую всё забывала выбросить. Вода текла, шумела, и на секунду мне показалось: я ослышалась, просто мозг устал, перепутал слова.
— Повтори, — сказала я медленно. Голос получился ровным, почти вежливым. Это был плохой знак: когда я говорю ровно, значит, внутри уже всё гремит, как кастрюли в уличной столовке.
Илья оторвал взгляд от телефона, будто сделал усилие. Он всегда делал усилие, когда речь заходила о чём-то реальном.
— Я говорю: маме тяжело. Ей нужна гарантия. Она всю жизнь… — он запнулся, и это «всю жизнь» повисло в воздухе как универсальная индульгенция.
С дивана, где Галина Петровна уютно устроилась с чаем, донеслось довольное:
— Ну наконец-то. А то я думала, у нас в доме один взрослый человек, и тот на работе до ночи.
Она улыбалась так, будто я не рядом стояла, а где-то за стеклом — экспонат, который можно обсуждать без стеснения. На ней был домашний халат в мелкий цветочек, но выражение лица — как у кассира, который решает, дать тебе сдачу или оставить себе «на чай».
Я выключила воду. Тишина ударила по ушам.
— Гарантия чего? — спросила я. — Что я буду кормить вас обоих до конца дней? Или что вы сможете распоряжаться тем, что я строила руками, головой и нервами?
— Мария, не драматизируй, — Илья поморщился, как будто я громко включила музыку. — Это же семья.
Слово «семья» он произносил, когда хотел, чтобы я перестала сопротивляться. Как «пожалуйста», только без уважения.
Галина Петровна поставила чашку на журнальный столик и чуть наклонилась вперёд — хищно, внимательно.
— Ты на меня так не смотри, — сказала она. — Я не враг. Я просто хочу справедливости. Ты при Илье поднялась? Поднялась. Значит, по-человечески надо делиться.
— Я «поднялась»? — я усмехнулась, и это прозвучало сухо. — Интересная формулировка. Я, получается, как лифт: вошёл — и поехал наверх. Только лифт почему-то платил аренду, налоги, зарплаты, ругался с поставщиками и ночевал с ноутбуком.
— Ой, началось, — махнула рукой Галина Петровна. — Всё у тебя про деньги. А про людей ты забываешь.
Я повернулась к Илье:
— Ты это слышишь? Твоя мама сейчас объясняет мне, что моя компания — общая, потому что я в браке. Дальше что? Она захочет пароль от расчётного счёта? Подпись на договорах? Или сразу ключи от офиса?
Илья откашлялся, растерянно. Его любимая позиция — между. Но «между» у него всегда было ближе к маме: потому что мама плачет громче.
— Ты слишком жёсткая, — пробормотал он. — Мама просто переживает. Ей страшно. Пенсия маленькая, цены…
— Я переводила ей деньги, — напомнила я. — Каждый месяц. Лекарства, коммуналка. Она мне лично присылала список, я оплачивала. Это что, не помощь?
— Помощь, — протянула Галина Петровна с таким видом, будто я выдала ей сдачу монетами по десять копеек. — Только помощь — это когда ты даёшь от души, а не когда кидаешь, чтобы отстали. И не надо мне рассказывать, что ты прям последнюю рубаху снимаешь. Ты вон машину поменяла.
Я почувствовала, как внутри поднимается волна. Не истерика — хуже. Ясное понимание: сейчас меня будут ломать. И ломать будут вдвоём.
— Машину я поменяла, потому что старая разваливалась, — сказала я. — И потому что я на ней работаю. Я езжу по объектам, встречаюсь с клиентами, подписываю бумаги, решаю проблемы. Ты думаешь, я катаюсь по торговым центрам и радуюсь жизни?
— Да хоть бы и радовалась! — вдруг резко повысила голос свекровь. — Женщина должна жить, а не строить из себя мужика! И раз уж ты такая деловая, будь любезна уважить старость.
Илья быстро вмешался, как обычно — не чтобы защитить меня, а чтобы «потушить», чтобы скандал не был громким.
— Мария, ну не заводись. Давай обсудим спокойно. Мама предлагает вариант… ну… чтобы всё было честно.
— Честно? — я посмотрела на него так, будто впервые его увидела. — Честно — это когда ты рядом со мной был, когда я начинала. Когда у меня первая аренда срывалась, и я неделю не спала. Когда мне налоговая письма присылала, и я сидела в четыре утра над отчётами. Ты где был, Илья?
Он дёрнулся.
— Я работал, — тихо сказал он. — Я же тоже…
— Ты работал на своём окладе, приходил домой, ужинал и говорил: «Маш, не нервничай». И всё. Это твой вклад? Успокаивающие фразы?
Галина Петровна сделала театральный вздох:
— Ну конечно, он у тебя всегда плохой. А ты у нас героиня. Только героини обычно не забывают, что муж — глава семьи.
Я рассмеялась. Нервно, коротко.
— Глава семьи сейчас сидит с телефоном и ждёт, пока я соглашусь на то, что вы придумали. Очень внушительно.
Илья вспыхнул:
— Ты можешь не унижать меня при маме?
— А ты можешь не продавать меня при маме? — ответила я сразу. — Или это уже часть семейных традиций?
Кухня была маленькая, типичная для нашего дома в пригороде: белые шкафы, магнитики на холодильнике, календарь с котами, который мне кто-то «милый» подарил на Новый год. На подоконнике — базилик в горшке, который упрямо не рос. И вот в этой обычной кухне происходило то, что обычно происходит не на кухне, а где-то в холодном офисе — когда тебя ставят перед фактом и ждут подпись.
Я вытерла руки полотенцем, аккуратно повесила его на крючок. Мелкие движения помогали не сорваться.
— Хорошо, — сказала я. — Давайте не истерить. Давайте по пунктам. Галина Петровна, сколько вам нужно денег в месяц?
Свекровь насторожилась: она не любила цифры, когда они заставляли отвечать.
— Мне не нужны ваши подачки, — отрезала она. — Мне нужно чувство уверенности. Чтобы я знала: меня не выставят.
— Кто вас выставляет? — я прищурилась. — Вы живёте в своей квартире. Я оплачиваю часть расходов. В чём угроза?
— Угроза в том, что ты сегодня добрая, а завтра… — она многозначительно посмотрела на сына. — Завтра он останется один, а ты найдёшь себе другого. А я? Я что, должна на старости лет унижаться?
Илья нервно сглотнул, как будто это уже произошло: я ушла, он бедный, мама плачет.
— Мария, — сказал он осторожно, — мама переживает, что если вдруг… ну… если вдруг вы разведётесь…
— «Если вдруг»? — я повернулась к нему. — Ты сейчас сам подкидываешь этот вариант, Илья. Ты понимаешь? Ты приходишь и говоришь: «Отдай половину фирме моей маме». И потом такой: «Ну если вдруг разведётесь». Это как? Это уже подготовка? Репетиция?
Он опустил глаза. Молчание у него было в арсенале как универсальный инструмент: молчишь — и вроде никого не обидел. Только потом почему-то все обижены.
Галина Петровна вскочила с дивана — резво, для своей «старости», и подошла ко мне почти вплотную. Я почувствовала её духи — тяжёлые, сладкие, как магазинная витрина в жару.
— Мария, — сказала она тихо, но с нажимом, — я не собираюсь быть нищей на твоём фоне. Ты думаешь, я не понимаю, как устроена жизнь? Сегодня ты смеёшься, завтра тебя нет. А фирма твоя — это не только твои заслуги. Это и Илья тоже. Он тебя терпел, пока ты там… строила.
Вот тут я чуть не потеряла контроль. «Он меня терпел» — это было так мерзко и так привычно одновременно. Мужчина, который «терпит» женщину, пока она работает, — это местная версия великодушия.
— Он меня терпел? — переспросила я. — Спасибо, что не выкинул из окна вместе с документами.
— Не надо язвить, — свекровь сузила глаза. — Я тебе по-хорошему. Оформляй долю — и живите спокойно. Илья будет мужиком, я буду спокойна, ты тоже. Всем хорошо.
— Всем — кроме меня, — сказала я. — Потому что вы предлагаете мне отдать часть того, что вы не создавали. И делать вид, что это «по-хорошему».
Илья вдруг поднял голову. В голосе у него появилась редкая твёрдость — но, конечно, не в мою сторону.
— Мария, ты ведёшь себя эгоистично, — сказал он. — Мама одна. Ей страшно. И вообще… ты же зарабатываешь хорошо. Тебе жалко?
Вот «тебе жалко?» — это был удар ниже пояса. Потому что если я скажу «не жалко», они тут же возьмут больше. А если скажу «жалко», я превращусь в жадную стерву.
— Мне не жалко помогать, — ответила я. — Мне жалко, что меня пытаются обнулить. Я не банкомат и не чей-то запасной план.
Галина Петровна победно кивнула, будто поймала меня на слове:
— Вот! Помогать не жалко — значит, оформляй. Что тебе стоит? Бумажка.
Я в этот момент поняла: разговор про «помощь» — это ширма. Ей нужна власть. Ему — спокойствие мамы. А мне предлагают сыграть роль удобной.
Я достала телефон, открыла заметки, будто собиралась записывать.
— Тогда так, — сказала я. — Если речь про «бумажку», идём к юристу. Завтра. И пусть юрист вам объяснит, что такое доля, какие риски, какие документы, какие последствия.
Свекровь скривилась так, будто я предложила ей чистить подъезд.
— Юрист… — протянула она. — Ты хочешь вынести сор из дома.
— Я хочу, чтобы меня не обманывали под видом «семейного». — Я посмотрела на Илью. — Ты со мной пойдёшь?
Он замялся. Вот это его фирменное: секунды тянутся, и ты уже знаешь ответ, но он всё равно тянет, чтобы не выглядеть предателем. А потом всё равно выглядит.
— Я… я не знаю, — выдавил он. — Мама не любит…
— Я тоже много чего не люблю, — перебила я. — Но почему-то постоянно делаю, потому что надо.
Галина Петровна хлопнула ладонью по столу:
— Да что ты из себя строишь? Как будто ты богачка какая-то! Мы тебя приняли, мы тебя… в семью!
— Меня приняли? — я спокойно кивнула, будто соглашаясь. — И теперь вы считаете, что можете выставить счёт.
Она открыла рот, но Илья вдруг заговорил быстрее — опять тушить, опять сгладить:
— Мария, давай без крайностей. Мама не враг. Просто… просто сделай как проще. Я хочу спокойствия дома.
— Спокойствия, — повторила я и почувствовала, как у меня дрожат пальцы. — А я хочу уважения. И знаешь, что смешно? Я в этой квартире — единственная, кто действительно несёт ответственность. Я плачу за ремонт, за кредиты, за часть твоих «временных трудностей», за мамину коммуналку. А вы мне говорите, что я обязана. И что я ещё и эгоистка.
Я подошла к шкафчику, достала папку с документами — бухгалтерия, договора, выписки. Папка была тяжёлая, как мой последний год.
— Хотите фирму? — сказала я. — Вот она. Бумаги. Только вы даже не понимаете, что это не «доходы», а обязательства. Договоры, сроки, штрафы, налоговые проверки. Вы хотите долю — значит, хотите и это. Вы готовы отвечать?
— Не переводи стрелки, — огрызнулась Галина Петровна. — Я не бухгалтер. Я мать.
— Вот именно, — сказала я. — Вы мать. А ведёте себя как человек, который пришёл за чужим.
Илья шагнул ко мне, попытался взять за руку. Я отдёрнулась.
— Маша, — сказал он тихо, уже почти жалобно, — ну ты же умная. Ну уступи. Ради мира.
— Ради мира я уступала пять лет, — ответила я. — Ради мира я молчала, когда твоя мама влезала в наши решения. Ради мира я закрывала глаза, когда ты обещал одно, а делал другое. И вот к чему мы пришли: вы сидите вдвоём и решаете, сколько мне оставить от моей жизни.
Галина Петровна прищурилась:
— Ты сейчас драму устраиваешь. Если бы ты была нормальная жена, ты бы сама предложила. Женщина должна думать о семье.
— Я думаю о семье, — сказала я. — Поэтому и говорю: так больше не будет.
Тишина в кухне стала вязкой. Где-то в коридоре тикали часы, в батарее щёлкнуло — отопление включилось. Обычная бытовая музыка, на фоне которой рушатся браки.
— Что ты предлагаешь? — спросил Илья, и в голосе у него появился страх. Он понял, что я не играю.
— Я предлагаю простое, — сказала я. — Деньги на лекарства и коммуналку — как и раньше, по факту. Никаких «долей», «переписываний» и «бумажек ради семьи». Если вам нужна «гарантия» — оформляйте с юристом договор займа, расписку, что угодно, но не лезьте в бизнес.
Галина Петровна резко рассмеялась:
— Ой, да ты хитрая. Значит, деньги — пожалуйста, а власть — нет. А я-то думала, ты честная.
— Честность — это когда вы говорите прямо: «Хочу контролировать». — Я повернулась к Илье. — Ты на чьей стороне?
Он вздрогнул. Вот он — момент, который он ненавидел больше всего: выбор. Потому что выбор означает, что больше нельзя спрятаться за маминой юбкой и моим терпением одновременно.
— Я… я хочу, чтобы вы обе успокоились, — выдавил он. — Я не хочу выбирать.
— Но ты уже выбрал, — сказала я спокойно. — Ты пришёл ко мне с её требованием. Не со своей просьбой, не с разговором, не с предложением вариантов. С требованием.
Галина Петровна торжественно кивнула:
— Он мой сын. Он обязан.
Я посмотрела на них двоих и вдруг ощутила странное облегчение. Как будто долго носила тяжёлую сумку, а потом поставила на пол и поняла: можно не тащить дальше.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда слушайте внимательно. Я не отдам ни процента. И если вы продолжите давить — я сделаю так, что ни один ваш аргумент не останется «на кухне». Всё будет официально: юрист, письма, уведомления. И да, Илья… если ты считаешь, что твоя мама имеет право на мою фирму, значит, ты не мой партнёр. Ты просто посредник.
Илья побледнел.
— Ты что, угрожаешь? — прошептал он.
— Я предупреждаю, — ответила я. — Это разные вещи.
Галина Петровна шагнула ко мне ближе, и голос у неё стал почти шипящим:
— Ты пожалеешь. Ты останешься одна. С этой своей фирмой. С бумажками. И кому ты будешь нужна?
Я улыбнулась — не потому что было смешно, а потому что иначе я бы сорвалась.
— Лучше одной, чем в компании людей, которые путают любовь с удобством, — сказала я. — И да, раз уж вы так любите «семейные разговоры»: завтра я еду к юристу. Без ваших эмоций. С документами. Илья, если хочешь — поедешь со мной. Если нет — живи дальше по маминым правилам. Только уже без меня в роли спонсора.
Я вышла из кухни в свой кабинет, закрыла дверь. Не хлопнула — специально. Хлопки оставляют ощущение сцены. А мне нужна была не сцена, а ясность.
В кабинете пахло бумагой и пылью от принтера. На столе — открытый ноутбук, недописанное письмо клиенту, стопка договоров. Моя реальная жизнь, в которой не было места этим кухонным «ты обязана».
Я села, сделала вдох. Руки дрожали — да. Но голова была чистая.
За дверью раздался голос Галины Петровны — громко, чтобы я слышала:
— Ну что, Илья, видишь? Она тебя не уважает. Она тебя использует. А потом выкинет.
Илья что-то пробормотал, неразборчиво. Я представила его лицо: виноватое, растерянное. И вдруг поймала себя на мысли, от которой стало неприятно: мне больше не жалко. Жалость выгорела. Осталась усталость и злость.
Телефон завибрировал. Сообщение от моей бухгалтерши: «Мария Сергеевна, налоговая запрос прислала, нужно срочно ответить. И ещё: по одному контрагенту всплыло странное — документы не бьются».
Вот так. Жизнь не ждёт, пока ты разберёшься с семейными драмами. Она просто подбрасывает ещё одну проблему — как спичку в сухую траву.
Я открыла сообщение, перечитала, и у меня внутри что-то щёлкнуло. «Документы не бьются» — это могло быть чем угодно. Ошибка. Халатность. Или… вмешательство.
Я вспомнила, как пару дней назад Илья «случайно» задержался в моём кабинете, пока я говорила по телефону. Как спросил: «А что у вас там за контрагент? А сколько вы на этом зарабатываете?» Как слишком внимательно смотрел на папки.
Снаружи снова донёсся голос свекрови — уже спокойнее, но ядовитей:
— Сынок, не бойся. У неё всё на эмоциях. Завтра остынет. А ты действуй. Надо просто правильно подойти.
Я медленно откинулась на спинку стула. Внутренний монолог был короткий и неприятный: «Они не остановятся. Они уже начали действовать. И если в моих документах что-то “не бьётся”, значит, конфликт давно вышел за пределы кухни».
Я набрала номер юриста, с которым работала по договорам. Не для разговоров «про отношения». Для защиты.
— Добрый вечер, это Мария, — сказала я, когда он ответил. — Мне нужна консультация. Срочно. По бизнесу и… по семье. Да, это связано.
Я посмотрела на закрытую дверь кабинета. За ней — шорохи, полушёпот, шаги. Как будто по дому ходили не родные люди, а чужие, которым просто временно выдали ключи.
И я поняла: завтра будет не просто разговор. Завтра начнётся официальная часть войны — та, где слова «мы же семья» уже не спасают никого.
Я положила телефон экраном вниз и несколько секунд просто сидела, глядя на стопку документов, как будто они могли мне ответить.
Тишина в кабинете была обманчивая. Из коридора тянуло обычным домашним: то ли порошком, то ли дешёвым освежителем воздуха, который Галина Петровна вечно покупала «по акции». А под этим запахом — что-то другое. Запах чужого присутствия. Когда в твоём доме кто-то уже ходит не как гость, а как хозяин.
Я открыла ноутбук и полезла в папку с договорами по контрагентам. Дрожь в руках прошла, как только включилась привычная злость — рабочая, холодная. Та, которая спасает, когда некогда плакать.
Пальцы пробежались по таблице. Номера, даты, суммы. И вот он — этот контрагент. Название знакомое. Но цифры… цифры не были моими.
Я вслух сказала:
— Этого не может быть.
В кабинете щёлкнула батарея, как будто дом тоже решил вставить реплику.
Я поднялась, вытащила из шкафа папку с оригиналами. Листала быстро, как хирург в экстренной. Договор, приложение, подписи… и тут я замерла.
Подпись.
Не моя.
Похожая. Старательно выведенная. Но не моя.
И самое мерзкое — стояла печать. Настоящая. Моя.
Меня будто ударили по затылку. Не физически — внутри. В живот, в горло, в дыхание.
Печать я хранила в верхнем ящике стола, под стопкой бланков. Она не лежала на виду. Её надо было достать, открыть, приложить. И сделать это мог только человек, который знал, где она.
Я медленно опустилась на стул.
В голове всплыла картинка: Илья пару дней назад торчит в кабинете, пока я говорю по телефону, и делает вид, что «просто ждёт». А глаза бегают по столу, по папкам, по ящикам.
Тогда мне показалось, что он просто скучает. Сейчас мне показалось, что я просто дура.
Я встала и открыла верхний ящик.
Печати не было.
Всё. Без вариантов.
Меня прошибло холодом так, что ладони стали влажными. Сердце стучало где-то в ушах. Я поймала себя на детском, идиотском желании: чтобы это оказалось ошибкой, чтобы я сейчас нашла печать в другом ящике, чтобы я просто забыла.
Я выдвинула второй ящик, третий.
Ничего.
Я выдохнула — коротко, рвано.
— Так… — сказала я себе. — Спокойно.
Я вышла из кабинета.
В коридоре было полутемно. Свет на кухне горел, и оттуда доносились голоса. Они говорили не громко — они говорили так, как говорят люди, которые уверены, что их никто не слышит. Это особая интонация: домашняя, деловая и мерзкая одновременно.
Я подошла ближе. Не заходя в кухню.
Галина Петровна:
— …ты только не мямли. Скажешь: «Это наша общая семья, я имею право». И всё. А документы я уже…
Илья:
— Мам, ну ты понимаешь, что это… это уже серьёзно.
— Серьёзно — это когда у тебя жена тебя за человека не считает, — отрезала она. — А тут мы просто берём своё. Ты что, хочешь остаться ни с чем?
Илья замолчал.
Я почувствовала, как у меня сжались зубы. Не от злости даже — от того, что внутри поднимается тошнота. Отвращение.
Я вошла в кухню.
Они оба вздрогнули.
Галина Петровна тут же натянула лицо «а мы тут чай пьём». Илья сделал вид, что просто стоит у окна. У него в руке был телефон, но экран был погашен. Как у школьника, которого поймали с чужим дневником.
Я подошла к столу и спокойно спросила:
— Где моя печать?
Секунда. Две.
Илья моргнул. Галина Петровна чуть приподняла брови.
— Какая печать? — переспросила она, будто я спросила про лопату.
Я не отводила взгляда от Ильи.
— Моя. Из кабинета. Где она?
Илья сглотнул.
— Я… не знаю.
Я кивнула.
— Хорошо. Тогда следующий вопрос. Кто подписал договор с «Вектор-Строй» от моего имени?
Галина Петровна громко фыркнула:
— Ты опять со своими бумажками. Живёшь как робот. Договоры, печати… Ты вообще нормальная женщина?
— Кто подписал? — повторила я. Голос был тихий. Это было опасно даже для меня самой.
Илья отвёл глаза.
— Маша, ну… давай не сейчас. Ты на эмоциях.
— На эмоциях? — я усмехнулась. — Я сейчас на фактах, Илья. Где печать?
Он сделал шаг назад.
— Я… я просто хотел помочь.
И вот это «помочь» — оно прозвучало так, будто он действительно верил в то, что говорит. Как будто он не украл, не полез, не подделал, а просто «помог».
Я медленно повернулась к Галине Петровне.
— Вы знали?
Она пожала плечами.
— А что тут знать? Ты же сама довела. Если бы ты была умнее, ты бы не устраивала сцен. А теперь… ну, теперь по-другому будем разговаривать.
Илья быстро вмешался:
— Мама, не надо…
— Нет, надо, — отрезала она и повернулась ко мне. — Ты думаешь, ты такая незаменимая? Да ты без семьи никто. У тебя только работа. И всё.
Я смотрела на неё и вдруг отчётливо поняла: она не злая. Она — голодная. Голодная до власти, до контроля, до ощущения, что она главная. Такие люди не умеют быть благодарными. Они умеют только требовать.
Я снова посмотрела на Илью.
— Ты взял мою печать?
Он сжал губы.
— Я взял. Но я не хотел… я думал, это просто формальность. Мама сказала, что если будет доля, то всем легче…
— Всем легче, — повторила я. — А мне?
Он поднял на меня глаза. И там было всё, что я ненавидела: жалость к себе. Не ко мне — к себе.
— Маша… ну ты же сильная. Ты справишься.
Я медленно кивнула, как будто соглашаясь.
— Да. Справлюсь.
Я подошла к нему ближе.
— Скажи мне одну вещь. Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?
— Я… — он закашлялся. — Я хотел как лучше.
— Нет, — перебила я. — Ты хотел, чтобы мама не орала. Чтобы дома было тихо. Ты хотел купить себе спокойствие за мой счёт. Это не «как лучше». Это трусость.
Галина Петровна резко стукнула чашкой по столу:
— Не смей так говорить с моим сыном! Он мужчина!
Я повернулась к ней.
— Мужчина? — я посмотрела на Илью. — Мужчина не ворует печать у жены. Мужчина не подделывает подписи. Мужчина не стоит рядом, когда мать ломает его семью, и не делает вид, что «он между».
Илья побледнел.
— Ты перегибаешь…
— Я ещё даже не начинала, — сказала я спокойно.
И достала телефон.
Набрала номер.
Илья дёрнулся:
— Кому ты звонишь?
— Юристу, — сказала я. — И в полицию. Потому что это уже не семейный разговор. Это подделка документов и незаконное использование печати. И я не буду прикрывать вас словами «мы же семья».
Галина Петровна вскочила.
— Ты с ума сошла?! Ты хочешь посадить мужа?!
— Мужа? — я посмотрела на Илью, и внутри что-то окончательно щёлкнуло. — У меня нет мужа. У меня есть человек, который меня сдал. И женщина, которая решила, что я обязана её содержать пожизненно и ещё отдать ей мою работу.
Илья шагнул ко мне, схватил за запястье.
— Маша, не надо! Давай поговорим! Я всё верну! Я всё исправлю!
Я резко выдернула руку.
— Не трогай меня.
Илья замер. Он никогда не слышал от меня такого тона. Без истерики. Без крика. Просто — как стенка.
Я говорила в трубку, чётко:
— Добрый вечер. Мне нужна срочная консультация. У меня украли печать, есть договор с поддельной подписью… да, подозреваю близкого человека. Да. Сейчас. Я могу прислать сканы.
Я отключилась.
Галина Петровна дрожала от ярости.
— Ты мстительная! Ты злая! Ты разрушишь всё!
— Нет, — сказала я. — Вы разрушили. Я просто перестаю быть ковриком.
Илья вдруг сел на стул, как будто у него отключились ноги.
— Маша… — прошептал он. — Ты же понимаешь… мама бы не выжила без нас…
Я посмотрела на него долго.
— Ты сейчас правда это сказал? — спросила я. — Ты серьёзно считаешь, что твоя мама не выживет без моей фирмы?
— Я… — он растерянно замотал головой. — Я не так…
— Ты так, Илья. Ты именно так.
Я пошла в коридор, достала куртку. Руки двигались автоматически. В голове было пусто, только одна мысль: «Надо действовать. Быстро. Чётко.»
— Ты куда? — крикнул Илья.
— В офис, — ответила я. — У меня там сейф. И люди. И камеры. И я сейчас буду спасать то, что вы решили отжать.
Галина Петровна выкрикнула мне вслед:
— Да кому ты нужна со своей работой! Да ты одна сдохнешь!
Я остановилась в дверях. Не обернулась сразу. Дала себе секунду, чтобы не сказать лишнего. Чтобы не дать им удовольствие увидеть, что попали в больное.
Потом повернулась.
— Лучше одной, чем с вами, — сказала я. — И, кстати… вы у меня больше ничего не возьмёте. Ни денег, ни сил, ни нервов.
И вышла.
На улице было холодно. Конец сентября — тот самый мерзкий переход, когда днём ещё вроде тепло, а вечером уже промозгло. Фонари горели грязно-жёлтым, машины проезжали по мокрому асфальту. Я шла к машине и чувствовала, как меня трясёт.
Но я не плакала.
Плакать я буду потом. Когда всё будет оформлено, когда опасность пройдёт. Сейчас мне было нельзя.
В офисе пахло кофе и бумагой. Моя администратор Оля подняла голову:
— Мария Сергеевна? Вы чего так поздно?
— Оля, — сказала я быстро, — мне нужно поднять записи с камер. И позови Сергея из службы безопасности. Срочно.
Она побледнела.
— Что случилось?
— Дома случилось, — ответила я. — И это касается фирмы.
Через двадцать минут мы смотрели записи. Илья в моём кабинете. Открывает ящик. Достаёт печать. Смотрит по сторонам. Прячет в карман.
Я сидела и смотрела на экран, как на чужую жизнь.
— Вот… — тихо сказала Оля. — Это же ваш муж…
— Был, — ответила я.
Сергей, молчаливый мужик с лицом «я видел всякое», сказал спокойно:
— Мария Сергеевна, вам нужно всё фиксировать. Прямо сейчас. И менять доступы.
Я кивнула.
В этот момент мне пришло сообщение от Ильи:
«Маша, пожалуйста. Не делай глупостей. Мама плачет. Я всё исправлю. Давай просто договоримся.»
Я прочитала. И не ответила.
Потом пришло второе:
«Если ты сейчас начнёшь, ты разрушишь нашу семью окончательно.»
Я усмехнулась.
Окончательно разрушить можно только то, что ещё существует. А у нас уже давно была не семья. У нас была система: я работаю, они требуют.
Юрист ответил быстро. Голос был спокойный, деловой:
— Мария, вам нужно подать заявление. И срочно направить уведомления контрагенту. Если подпись поддельная — оспариваем. Печать — фиксируем факт кражи. И развод тоже лучше не тянуть.
Я слушала и понимала: вот он, финал. Не театральный. Не красивый. Финал, где ты сидишь в офисе ночью и разбираешься с тем, что тебе устроили «родные».
На следующий день Илья приехал ко мне в офис. Без мамы. Один. С букетом, как идиот.
Я вышла к нему в переговорку. Он стоял, мял цветы, как школьник на линейке.
— Маша… — начал он. — Я всю ночь не спал.
— А я спала, — сказала я. — Два часа. Отличная ночь.
Он вздохнул.
— Я правда не хотел. Я просто… я устал. Мама давит. Ты давишь. Я между…
— Ты не между, — перебила я. — Ты с ней. Всегда был с ней. Просто раньше ты делал это тише.
Он поднял глаза:
— Ты подашь заявление?
— Уже подала, — ответила я.
Илья побледнел так, будто я его ударила.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
Он сел, уткнулся локтями в стол.
— Ты понимаешь, что мама теперь меня съест?
Я смотрела на него и вдруг поняла: он до последнего думает не обо мне. Не о том, что он сделал. Не о том, что я чувствую. Он думает, что мама его «съест». Это и есть его главный страх.
И я сказала то, что должно было прозвучать давно:
— Ты взрослый мужик. Тебя не должна «есть» мама. Но раз ты выбрал жить так — живи. Только без меня.
Он поднял голову, глаза мокрые:
— Я люблю тебя.
Я даже не рассмеялась. Просто стало пусто.
— Любовь не ворует печати, Илья, — сказала я. — Любовь не сдаёт. Любовь не прячется за «я хотел как лучше».
Он попытался встать, подошёл ближе:
— Дай мне шанс.
— Я давала тебе шансы пять лет, — ответила я. — Ты их обменял на мамин покой.
Илья вдруг сорвался:
— Да ты сама виновата! Ты всегда была… холодная! Ты всегда выбирала работу! Ты всегда…
— Стоп, — перебила я. — Вот сейчас ты очень удобно пытаешься сделать из меня виноватую, чтобы тебе было легче жить с тем, что ты сделал. Не получится.
Он молчал.
Я подошла к двери переговорки и открыла её.
— Всё. Уходи.
— Маша…
— Уходи, Илья. И печать верни. Если она у твоей мамы — пусть отдаёт. Иначе будет хуже.
Он вышел, шатаясь.
Через два дня Галина Петровна пришла ко мне домой. Да, в мой дом. Встала у двери, как проверяющая.
— Ну что, довольна? — сказала она с порога. — Доигралась?
Я смотрела на неё спокойно. Внутри уже не было ни страха, ни желания доказать. Только усталость.
— Печать, — сказала я. — Отдавайте.
Она усмехнулась:
— А если не отдам?
Я кивнула.
— Тогда у вас будут проблемы. Не у меня.
— Ты думаешь, я испугаюсь? — она прищурилась. — Я старая женщина!
— Вы не старая женщина, — сказала я. — Вы наглая женщина. И хватит играть в слабую.
Её лицо перекосило.
— Ты разрушила жизнь моему сыну!
— Нет, — ответила я. — Ваш сын разрушил её сам. С вашей помощью.
Она молчала секунду, потом достала из сумки печать и швырнула мне на тумбочку, как кусок грязи.
— На. Подавись своей фирмой.
Я взяла печать. Она была тёплая — видимо, лежала в сумке.
И вдруг меня накрыло. Не слёзы. Смех. Тихий, короткий, злой.
— Знаете, что самое смешное? — сказала я. — Вы так хотели отобрать у меня фирму, как будто это золото. А это просто работа. Нервы. Ответственность. Бессонница. Но вы никогда этого не поймёте. Вам нужно только чувство, что вы главная.
Галина Петровна шагнула ко мне ближе:
— Ты ещё пожалеешь. Ты думаешь, ты победила?
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— Я не победила, — сказала я. — Я просто вышла из вашей игры.
Она стояла, тяжело дыша. Потом резко развернулась и ушла, хлопнув дверью так, что задрожала вешалка.
Я осталась одна в прихожей. В тишине.
И вот тогда — только тогда — у меня дрогнули губы. Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.
Слёзы пошли сами. Без рыданий. Просто текли, как вода после прорыва трубы: тихо и бесконечно.
Потому что боль была не в деньгах. Не в фирме. Боль была в том, что человек, с которым ты делила постель и жизнь, оказался способен украсть у тебя инструмент работы и назвать это «помощью».
Через неделю мы встретились в суде. Илья пришёл с мамой. Конечно. Она сидела рядом, держала его за локоть, как подростка. И смотрела на меня с ненавистью.
Илья выглядел хуже. Помятый, серый. Он не смотрел на меня долго — только короткими взглядами, как будто я была чем-то опасным.
Судья задавал вопросы, мы отвечали. Всё было сухо, формально. Никакой драмы, кроме той, что кипела внутри.
В какой-то момент Илья вдруг сказал:
— Я не хотел развода.
Я подняла глаза и ответила спокойно:
— А я не хотела предательства. Но мы оба получили то, чего не хотели.
Галина Петровна зашипела:
— Стерва…
Судья строго посмотрел на неё, и она заткнулась, но губы продолжали шевелиться.
После заседания Илья догнал меня в коридоре.
— Маша… — сказал он тихо. — Ты правда меня больше не простишь?
Я остановилась. Посмотрела на него. На этого взрослого мужика, который всю жизнь жил так, будто кто-то должен ему разрешить быть взрослым.
— Илья, — сказала я, — простить можно многое. Но не когда тебя пытаются продать по частям. Я не товар. Я человек.
Он опустил голову.
— Мне страшно без тебя.
— А мне было страшно с тобой, — ответила я.
И ушла.
На улице было серо. Люди шли по своим делам, машины сигналили, кто-то ругался у магазина. Обычная жизнь, которая не знает, что у тебя внутри только что закончилась целая эпоха.
Я села в машину, положила руки на руль и вдруг почувствовала странное.
Тишину.
Не внешнюю — внутреннюю.
Там, где раньше было постоянное напряжение: «не обидеть», «не спровоцировать», «сгладить», «потерпеть», — теперь было пусто.
И в этом пустом месте впервые за долгое время появилось что-то похожее на свободу.
Я завела двигатель и поехала вперёд.
Не потому что я победила.
А потому что больше не собиралась отдавать свою жизнь тем, кто привык садиться на шею — молча, нагло и вдвоём.
— Ну ты и жадина, премию получила и ни слова — надувался муж. — А ты в кого такой наглый? Не в маму ли свою, мою премию делить надумал