— Да ты офигел, Лёш? Ты сейчас, прям вот сейчас, мне предлагаешь отдать мои деньги твоей маме, не сказав толком — на что?!
— Лиза, не заводись…
— “Не заводись” — это ты друзьям своим говори. Я спрашиваю нормально: на что нужны деньги? Сколько? Когда вернёт? Кто вообще это решил?
— Мама… попросила.
— Мама попросила — и ты уже всё решил? Без меня? Отлично. Тогда и живи с мамой.
Елизавета стояла на кухне, в старом халате, с мокрыми руками — только что домыла сковородку. За окном январь был такой, что небо будто забыли включить: темно, сыро, фонари на дворе желтые, в стекле отражается кухня. В углу тихо бурчал холодильник. А Лёша, инженер со своими “мы решим”, сидел напротив и делал вид, что он тут самый спокойный, самый правильный.
— Ты понимаешь вообще, как это звучит? — Лиза не кричала, но голос был острый. — “Дай денег. Не спрашивай.” Мы что, ларёк?
— Лиза, я же не чужой человек тебе.
— Вот именно, не чужой. Поэтому и говори как с женой, а не как с кассиром.
Лёша поёрзал на табурете, глянул на столешницу, как будто там подсказка написана. Сжал в пальцах кружку — чай давно остыл.
— У мамы ситуация сложная. Она сама не хочет это обсуждать.
— Она не хочет обсуждать — а я должна отдать свои накопления. Удобно.
— Это не “удобно”, это… — Лёша выдохнул. — Это помощь. Нормальная. По-человечески.
— По-человечески — это когда все карты на стол. А не когда меня неделю “подготавливают”. Ты думаешь, я слепая? Ты ходишь, как воды в рот набрал, телефон прячешь, отвечаешь “потом”, “потом”. А потом приносишь сумму, как приговор.
Лиза вытерла руки полотенцем, бросила его на батарею. На батарее оно сразу стало пахнуть горячей пылью — такой знакомый, январский запах.
— Сколько? — спросила она.
— Половина твоих накоплений.
— Половина. — Лиза даже улыбнулась, но улыбка вышла злая. — Ты хоть сам слышишь, что говоришь? Половина. И при этом: “не спрашивай”.
Лёша вскинулся:
— А что тебе эти деньги? Лежат и лежат!
— А тебе что? — Лиза шагнула ближе. — Ты же сам гордился: “молодец, откладываешь”. А сейчас — “лежат и лежат”.
— Потому что мама реально в беде!
— В какой? В какой, Лёш? В беде — это когда болезнь, когда авария, когда пожар, когда… да хоть что. А у тебя одно: “мама просила не говорить”. Ты сам-то не чувствуешь, что это пахнет… ну, мягко говоря, мутно?
Лёша резко отставил кружку.
— Ты всё время ищешь подвох. Везде.
— А ты всё время ищешь, где бы меня прогнуть. Тихо, без шума, чтоб я сама ещё и виноватая осталась.
Он встал, прошёлся по кухне, задел коленом табурет — тот скрипнул. Соседи сверху включили воду, по стояку пошёл гул. Жизнь вокруг продолжалась как обычно: кто-то стирал, кто-то ругался, кто-то варил что-то своё. А у них тут как будто трещина пошла, и чем дальше — тем шире.
— Лиза, ну ты пойми… Мама одна. Ей тяжело. Она всю жизнь меня тянула.
— Ты мне это не продавай, — отрезала Лиза. — Я не про твою маму сейчас говорю. Я про тебя. Ты почему со мной нормально не разговариваешь?
— Я разговариваю!
— Нет. Ты давишь. И обижаешься заранее. Типа я уже виновата, потому что не согласилась, хотя ещё не знаю, на что согласиться.
Лёша остановился, опёрся ладонями о стол.
— Потому что ты упёртая. У тебя всегда “нет”, если дело не под твоим контролем.
— Ой, не начинай про контроль. У тебя мама контролирует, а я виновата.
— Не переворачивай.
— Да я как раз переворачиваю, чтоб видно было, что под ковром.
Он замолчал. Смотрел на неё так, будто впервые понял, что Лиза — не мебель и не “удобная девочка”. Её утренние записи в тетрадке, её привычка всё считать — это не каприз. Это было её ощущение, что жизнь не снесёт одним порывом ветра. А сейчас этот ветер был прямо тут, на кухне.
— Я обещал, — выдавил он.
— Кому?
— Маме.
— ТЫ обещал. МОИ деньги. — Лиза чуть наклонила голову. — Лёш, это как называется?
— Это называется “семья”.
— Это называется “подставил”, — спокойно сказала Лиза. — Семья — это когда вдвоём. А ты — один договорился, а мне потом “давай”. Удобно устроился.
Лёша сжал челюсть.
— Ты хочешь, чтобы я сейчас всё тебе вывалил, да? Все подробности?
— Я хочу, чтобы ты перестал делать из меня дуру. Да, я хочу подробности.
— Хорошо, — он резко поднял руки, будто сдаётся. — Хорошо. Мама купила квартиру.
Лиза моргнула.
— Что?
— Квартиру. Побольше. В новостройке. Думала, что потянет ипотеку, а там… ну, условия поменялись, платежи… короче, ей надо срочно закрыть часть. Иначе банк её прижмёт.
— Мама купила квартиру… нам?
— Нам, — быстро сказал Лёша. — Для нас. Чтобы мы переехали. Чтобы… чтобы с детьми было нормально. Просторно.
— Ага. — Лиза медленно опустилась на табурет. — То есть она решила за нас, что нам надо?
— Она хотела как лучше.
— “Как лучше” — это любимая песня. — Лиза посмотрела на него снизу вверх. — Она с тобой это обсуждала?
— Ну… да.
— А со мной?
— Лиза…
— Не “Лиза”. Ответь: со мной обсуждала?
— Нет.
Тишина повисла такая, что слышно было, как за стеной у кого-то телевизор бубнит. Лиза почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, будто кипяток в горле.
— То есть вы вдвоём с мамой решили, что у нас будет “подарок”, — сказала она медленно. — И теперь я должна оплатить ваш “подарок” из своих денег?
— Это не “вы вдвоём”. Это мама.
— А ты — кто? Мимо проходил? Ты же со мной живёшь. Ты же моим мужем называешься.
— Я не хотел тебя напрягать.
— Смешно, — Лиза усмехнулась. — Не хотел напрягать — поэтому неделю молчал, потом начал давить, потом уже “я обещал”. Логика — огонь.
Лёша вспылил:
— Да хватит! Ты всё равно не понимаешь! Мама старалась для нас!
— Для “нас” — это когда спрашивают “нас”. А не когда ставят перед фактом.
Лиза встала. Подошла к окну, глянула во двор. На детской площадке в темноте торчали качели, как скелетики. Снега почти не было — только грязный лёд у бордюра. Январь в пригороде — не праздник, а такая длинная серость.
— И ты хочешь, чтобы я дала половину накоплений, — повторила она. — За квартиру, которую я не выбирала, не просила, не видела и о которой узнала сейчас, в этот момент, в этом халате, у плиты.
— Мы бы переехали. Было бы лучше.
— Кому лучше? Твоей маме — точно. Она бы потом ходила и говорила: “Я вам жильё сделала”.
— Она не такая.
— Лёш… — Лиза повернулась. — Она именно такая. Ты просто привык. Тебе нормально, когда за тебя решают. А мне — нет.
Он шагнул к ней.
— Ты хочешь сказать, что моя мама плохая?
— Я хочу сказать, что твоя мама лезет туда, куда её не звали. И ты ей это позволяешь.
— Потому что она — мама!
— А я — кто? Девочка на побегушках?
Лёша вцепился пальцами в край стола.
— Если ты сейчас откажешь… ты понимаешь, что ты делаешь?
— Я понимаю, что я не банкомат.
— Она потеряет квартиру!
— Она купила её без меня, — резко сказала Лиза. — Вот пусть и выкручивается без меня.
Лёша побледнел.
— То есть ты прямо сейчас говоришь: “Пусть сама”?
— Да, — Лиза даже не моргнула. — Пусть сама. Пусть продаёт то, что у неё есть. Пусть делает рефинансирование, пусть сдаёт, пусть что хочет. Но я не оплачиваю чужие решения.
— Всё. — Лёша схватил куртку со спинки стула. — Я к маме. Тут разговаривать бесполезно.
— Конечно, — Лиза проводила его взглядом. — Там тебя пожалеют. Там ты хороший.
Он застыл у двери.
— Ты сейчас реально рушишь семью, Лиза.
— Не я рушу. Вы её давно так построили, что я там лишняя.
Дверь хлопнула. Лиза осталась на кухне одна, в тишине, где каждое “кап” из крана звучало как издевка. Она села, открыла тетрадку с расходами, будто ей надо было убедиться, что цифры на месте. Счёт был её маленькой крепостью. Только сейчас эта крепость вдруг стала выглядеть, как одиночество.
Телефон молчал сутки, двое, трое. На четвертый день Лёша написал: “Не звони. Мне надо подумать”. И всё.
В пятницу, уже ближе к вечеру, когда Лиза вернулась с работы и сняла сапоги в прихожей, ключ в замке снова повернулся. Она вздрогнула. Вошёл Лёша. Не обнял, не сказал “привет”. Прошёл в комнату, как чужой.
— Ты чего? — тихо спросила Лиза, пытаясь держаться ровно.
— Я за вещами.
— Вот так.
— А как? — он даже не посмотрел на неё.
Лиза пошла за ним. В спальне Лёша открыл шкаф, начал складывать рубашки в спортивную сумку, как на командировку. Методично. Без истерики. Это было страшнее любой истерики.
— Лёш, — сказала Лиза, — мы пять лет живём. Ты сейчас серьёзно из-за этого?
Он не остановился.
— Не из-за “этого”. Из-за того, что ты… — он замялся, будто искал слово поприличнее. — Ты не готова быть рядом, когда надо.
— А ты готов? — Лиза почувствовала, как её начинает трясти. — Ты рядом со мной был, когда “надо”? Ты неделю меня мял, скрывал, шептался, потом пришёл и сказал: “отдай”. Это рядом?
— Мама не хотела скандала.
— Мама не хотела, чтобы я имела право голоса. Вот что.
Лёша застегнул сумку, поднял глаза.
— Ты всё переводишь на власть, на контроль, на “лезет”. А там всё проще: человек помогал, а ты отказала.
— Человек помогал? — Лиза усмехнулась. — Помогал кому? Мне? Я даже не знала. Это не помощь, Лёш. Это ловушка с бантиком.
— Всё, хватит.
— Нет, не “хватит”, — Лиза шагнула ближе. — Ты скажи честно: ты с самого начала знал, что мама купила квартиру?
Лёша молчал.
— Знал, да?
— Знал.
— И молчал.
— Мама попросила.
— А я кто, Лёш? — Лиза шепнула, но в этом шепоте было больше злости, чем в крике. — Я у тебя кто?
Лёша отвёл взгляд.
— Я устал. Я не хочу разборок.
— Конечно. Ты хочешь, чтобы всё решалось без разборок. Тихо. Чтоб ты сделал вид, что так и надо.
Он пошёл к двери с сумкой. Лиза пошла следом, как будто могла его остановить словами.
— Ты сейчас уйдёшь — и что дальше?
— Дальше развод.
— Ты так просто это говоришь…
— Потому что я понял: мы разные.
— Разные — это когда один любит чай с лимоном, а другой без. А у нас… — Лиза вдохнула. — У нас ты выбрал маму, а меня поставил перед фактом.
Лёша открыл дверь. Постоял секунду, не оборачиваясь, и сказал глухо:
— Ты могла бы просто помочь. И всё было бы нормально.
И ушёл.
Лиза закрыла дверь сама, без хлопка. Долго стояла в прихожей, слушала, как лифт уходит вниз. Потом сняла халат, переоделась в домашнее, машинально поставила чайник. Всё делала руками, будто если остановиться — накроет.
В январе особенно тяжело: темно рано, свет поздно, люди злые, дороги скользкие, в маршрутках пахнет мокрыми куртками. Лиза ездила на работу, считала дни, как будто в школе до каникул. Лёша не звонил. Потом пришло сообщение: “Я подал заявление”. Она перечитала раз десять. И не смогла ответить сразу.
На следующей неделе она всё-таки написала: “Приезжай, надо поговорить”. Он ответил коротко: “Не хочу”.
И вот в этой точке, когда кажется, что уже всё сказано, что дальше только бумажки и пустая квартира, Лиза вдруг поймала себя на мысли: а что, если дело не только в квартире? Что, если эта история была просто поводом, чтобы наконец сказать вслух то, что они давно прятали? И пока эта мысль крутилась в голове, она не заметила, как сама набрала номер свекрови — Маргариты Владимировны. Номер, который всегда был “на всякий случай”.
Гудки. Ещё. И вдруг — ответ.
— Да? — сухой, знакомый голос.
— Это Лиза, — сказала Елизавета, и сердце у неё стукнуло так, будто она сделала что-то запретное. — Нам надо поговорить.
И Маргарита Владимировна после короткой паузы ответила:
— Приезжай. Раз уж дошло до этого.
Лиза положила телефон, медленно надела куртку, посмотрела в зеркало на своё лицо — усталое, злое, но уже не растерянное. И вышла в январскую темноту, туда, где наконец придётся говорить не намёками, а прямо.
— Значит так, Лизавета, — сказала Маргарита Владимировна, даже не пригласив в комнату, прямо в прихожей. — Я не люблю истерики. Ты пришла — говори по делу.
— Отлично, — Лиза сняла сапоги, поставила их аккуратно к стене, хотя руки чесались швырнуть. — По делу так по делу. Зачем вы купили квартиру?
— Ты уже знаешь.
— Я хочу от вас услышать. Не от Лёши, не “мама просила”, а от вас.
Свекровь стояла в домашнем свитере, волосы убраны в пучок. В квартире было тепло и пахло стиральным порошком и чем-то сладким — не едой, а именно запахом “чисто”. У Маргариты Владимировны всегда так: чисто, ровно, тихо, как в кабинете завуча.
— Я купила, потому что надо думать головой, — сказала она. — Вы бы сами никогда не решились. Всё тянули бы: ремонт, деньги, планы… А годы идут.
— Мы вас просили? — Лиза смотрела прямо.
— Вас? — свекровь чуть подняла брови. — Лёша был в курсе.
— Я — нет.
— Ну и что? — Маргарита Владимировна пожала плечами так, будто речь о занавесках. — Ты бы всё равно начала “а зачем”, “а почему”, “а вдруг”. Я не хотела этого балагана.
Лиза почувствовала, как в груди поднимается злость.
— То есть вы заранее решили, что моё мнение не важно.
— Я решила, что у семьи должна быть перспектива.
— Перспектива — это когда двое решают. А у вас выходит: вы решили, Лёша согласился, а я должна платить.
— Ты не “должна”, — свекровь произнесла слово так, будто оно неприятное. — Но было бы правильно помочь. У тебя же есть.
Лиза усмехнулась:
— А у вас нет? Двушка в центре, дача, гараж покойного мужа, плюс вы сдаёте комнату студентке — Лёша сам рассказывал.
Маргарита Владимировна резко выпрямилась.
— Ты уже меня считаешь?
— А вы меня уже посчитали, — отрезала Лиза. — “У тебя есть”. Отлично. А если бы у меня не было? Вы бы что делали?
— Я бы выкрутилась.
— Вот и выкручивайтесь, — спокойно сказала Лиза. — Потому что я не участвую в этом.
Свекровь прищурилась.
— Ты думаешь, ты тут самая умная?
— Нет. Я думаю, что меня хотели поставить в угол.
— Тебя никто не ставил.
— Да? — Лиза подняла голову. — Тогда почему вы не сказали мне сразу? Почему я узнаю это через скандал? Почему Лёша ходил вокруг да около? Потому что вы ему велели молчать.
Маргарита Владимировна отвернулась, прошла на кухню, как будто разговор закончен. Лиза пошла следом. На кухне у свекрови всё было на местах: баночки, полотенца, чай в коробке, салфетки. Даже магнитики на холодильнике висели как по линейке.
— Садись, — сухо сказала свекровь. — Чай будешь?
— Нет. Я не за чаем.
Маргарита Владимировна налила себе сама, села, сложила руки на столе.
— Лиза, ты пойми: я не враг тебе. Я хотела, чтобы у вас было лучше.
— Вы хотели, чтобы было “по-вашему”, — поправила Лиза.
— Ну конечно по-моему. Потому что я взрослая и понимаю жизнь. А вы… — она махнула рукой. — Вы дети.
Лиза чуть не рассмеялась от злости.
— Мне тридцать один. Я работаю, я плачу, я веду наш быт, я откладываю деньги, когда ваш сын покупает себе очередную игрушку. Я “ребёнок”?
— Ты бухгалтер, — холодно сказала свекровь. — У вас всё цифры, всё “моё”. А семья — это другое.
— Вот и объясните мне, что такое семья, — Лиза наклонилась вперёд. — Семья — это когда можно врать жене?
— Не врать, а… — Маргарита Владимировна замялась, и Лиза впервые увидела, что свекровь не такая железная, как хочет казаться.
— А что? — Лиза не отпустила. — “Не говорить”? “Утаить”?
— Лиза, — свекровь резко постучала пальцем по столу. — У меня сроки. У меня банк. Ты думаешь, мне интересно с тобой спорить? Мне нужно закрыть дыру. И всё.
— А мне нужно, чтобы меня перестали использовать, — сказала Лиза. — Я не копилка.
Свекровь фыркнула:
— Использовать… Господи. Да кто тебя использует? Мы просим помочь.
— Вы купили квартиру без меня, — повторила Лиза. — И вы правда считаете, что это “просьба”? Это шантаж. Потому что “если не поможешь — всё пропадёт”.
— Называй как хочешь. Но если квартира уйдёт, Лёша мне этого не простит.
— Так он уже мне не простил, — сказала Лиза тихо. — Он ушёл.
И вот тут Маргарита Владимировна впервые замолчала по-настоящему. Не из гордости. Из неожиданности. Она посмотрела на Лизу внимательно.
— Ушёл?
— Да. Взял сумку и ушёл.
— Куда ушёл?
— К вам, наверное. Или к друзьям. Он со мной не разговаривает. Подал на развод.
Свекровь поставила чашку на стол так, что чай плеснул.
— Из-за денег?
— Из-за того, что вы вдвоём решили за меня, — сказала Лиза. — И потом сделали из меня виноватую.
Маргарита Владимировна помолчала, потом резко сказала:
— Лёша эмоциональный. Он остынет.
— Он не остынет, — Лиза покачала головой. — Он выбрал.
И тут свекровь вдруг, как учительница на родительском собрании, заговорила длинно и тяжело, будто заранее готовилась.
— Лиза, ты не понимаешь, что ты делаешь. Мужики нынче… они слабые. Их держать надо. А ты его толкнула. Ты ему сказала: “твоя мать — сама”. А он у меня один. Я его одна поднимала. Я за него жилы рвала.
С чего вы взяли, что я буду решать ваши проблемы? – бывшая свекровь умоляет о помощи