— Ты думал, я отдам тебе мою квартиру? — Ирина сказала это так, будто не слова произнесла, а дверью хлопнула. — Ты серьёзно сейчас? После всего?
— А что “после всего”? — Дмитрий стоял в прихожей, куртку так и не снял, в руках пакет с продуктами, из него торчал багет, уже крошился на коврик. — Половина моя. Мы женаты были. Жили тут вместе. Я работал, вообще-то!
— Работал… — Ирина хмыкнула. — Ты “работал” так, что я коммуналку сама закрывала, ремонт сама вытягивала, мастеров сама ловила, а ты максимум унитаз однажды держал, пока я силикон намазывала. И теперь ты пришёл качать права? С чьего голоса?
— Не начинай, — Дмитрий дёрнул плечом. — При чём тут… чей голос?
— При том, что у тебя слова не свои, Дим. Они пахнут нафталином и маминой кухней. — Ирина подошла ближе, глянула на него снизу вверх, будто проверяла, не чужой ли человек перед ней. — Говори честно: Людмила Сергеевна велела?
— Она не “велела”! — Дмитрий повысил голос, но получилось не грозно, а нервно. — Она сказала как правильно! Что мужчина… что семья… что нельзя так…
— Ага. “Мужчина должен быть хозяином”, да? — Ирина откинулась на тумбочку, сложила руки. — Только ты у нас хозяин чего? Пакета с хлебом? Или моей нервной системы?
— Ира, ты всё переворачиваешь! — Дмитрий шагнул в комнату, будто хотел занять территорию. — Я не прошу лишнего. Я прошу своё. Либо переписывай половину, либо будем делить через суд.
— Суд… — Ирина выдохнула и на секунду закрыла глаза, будто считала про себя до десяти. — Дим, ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? Ты сейчас мне угрожаешь судом за квартиру, которую моя бабушка на меня оформила, а я уже потом вложилась, потому что жить было стыдно?
— А я что, не вкладывался?! — Дмитрий ткнул пальцем в сторону ванной. — Плитка, шкафчики, стиралка! Я что, не покупал?
— Ты купил стиралку, потому что тебе надо было, чтобы носки крутились сами, пока ты в телефоне сидишь. — Ирина усмехнулась. — И то — на рассрочку. Которую, между прочим, я потом закрывала, потому что ты “забыл”.
Дмитрий дёрнулся, как от пощёчины.
— Не “забыл”. Там просто тогда… задержали зарплату.
— Угу. И позвонила мама, и сказала: “Ирочка, помоги, сыну тяжело”. И Ирочка помогла. — Ирина кивнула на кухню. — Хочешь кофе? Хотя нет. Кофе тебе нельзя. Тебя от него смелость берёт, а потом ты начинаешь требовать то, на что сам не способен.
— Вот! — Дмитрий ударил ладонью по косяку. — Ты сама слышишь, как ты со мной разговариваешь? Ты меня не уважаешь!
— Я тебя не уважаю? — Ирина скривилась. — Я тебя восемь лет не то что уважала — я тебя вытаскивала. С работы на работу, с “я устал” на “дай полежу”, с “мама сказала” на “мама права”. А теперь ты пришёл и говоришь: “Половина моя”.
— Потому что так и есть!
— Тогда отвечай: почему ты молчал все эти годы? — Ирина шагнула к нему вплотную. — Почему ты не был “хозяином” раньше? Когда я ночами клеила эти обои, потому что мастер сорвался. Когда у нас крыша текла на балконе и я в тазик капли ловила. Почему ты не говорил: “Это мы вместе сделали”? А сейчас вдруг вспомнил про “половину”.
Дмитрий отступил, задел пакетом тумбочку, хлебные крошки посыпались ещё сильнее.
— Потому что… — Он сглотнул. — Потому что ты всё сама решала! Ты не давала мне места! Ты всё контролировала!
— Серьёзно? — Ирина подняла бровь. — Я контролировала? Или просто кто-то должен был делать? А ты вечно: “Потом”, “завтра”, “после праздников”. Ну вот, после праздников. Январь. Снег грязный, дворники матерятся, люди на маршрутке злые, а у нас в квартире — твоя мама в голове.
И будто по заказу — звонок в дверь.
Ирина даже не удивилась. Она только повернула голову к двери и тихо сказала:
— Ну конечно. Сейчас будет тяжёлая артиллерия.
Дмитрий побледнел.
— Не начинай… она просто… она мимо ехала.
— Мимо ехала к нашей двери? — Ирина пошла открывать. — Мимо ехала, ключи в кармане держала?
На пороге стояла Людмила Сергеевна — пальто строгим столбом, губы тонкие, взгляд такой, будто она не в гости, а на проверку.
— Добрый вечер, — сказала она, но “добрый” там не жило. — Я слышу, опять шумите. Соседи, между прочим, отдыхают.
— Людмила Сергеевна, — Ирина улыбнулась уголком рта, — вы как всегда вовремя. Мы как раз обсуждаем, кому что “положено”.
— Дима, — свекровь прошла внутрь, даже не разувшись сразу, как будто здесь всё её. — Сынок, ты нормально? Ты не нервничай. Я тебе говорила: спокойно, по закону. Не надо с ней спорить. Она тебя задавит словами.
— О, вот оно. — Ирина прислонилась к стене. — “Она тебя задавит словами”. Людмила Сергеевна, а вы сами не устали говорить за взрослого мужчину?
— Я говорю правду! — свекровь резко развернулась к Ирине. — Ты всё на себя тянешь, всё под себя! Квартира — это общее имущество. И нечего тут…
— Не повторяйте мне то, что вы вычитали в интернете, — перебила Ирина. — Давайте лучше честно. Зачем вам моя квартира?
— Мне? — Людмила Сергеевна округлила глаза. — Это не мне! Это сыну! Чтобы он не остался на улице. Чтобы у него было…
— У него есть, — сухо сказала Ирина. — У него есть вы. Двушка на Солнечной. Комната, диван, телевизор и вечное “я же мать”. Отличный комплект.
— Ты хамка, — свекровь процедила. — Ты не понимаешь, что семья — это когда делятся. А ты всё “моё, моё”.
— А вы понимаете, что семья — это когда не приводят маму на переговоры? — Ирина посмотрела на Дмитрия. — Дим, это ты её позвал? Или она сама по твоим вздохам ориентируется?
— Я… — Дмитрий мялся. — Я сказал, что разговор тяжёлый.
— Вот. — Ирина кивнула. — Тяжёлый. Потому что у вас не разговор, а вымогательство. И ещё этот ваш суд. Смешно.
— Не смешно, — Дмитрий вдруг выпрямился. — Я подал заявление.
Тишина была такая, что даже батарея перестала щёлкать.
— Что? — Ирина моргнула. — Какое заявление?
— На раздел имущества. — Дмитрий произнёс это быстро, будто боялся, что его остановят. — И… и ещё одно.
— Ещё одно? — Ирина повернулась к свекрови. — Людмила Сергеевна, а вы что там шепнули?
Свекровь подняла подбородок.
— Мы просто защитили его права. И вообще, Ирина, ты слишком уверенная стала. Тебя надо немного вернуть на землю.
— Вернуть на землю… — Ирина усмехнулась, но улыбка не дошла до глаз. — Дим, “ещё одно” — это что?
Он отвёл взгляд.
— Там… иск… о признании вложений. И… — он сглотнул, — чтобы суд запретил тебе продавать квартиру.
— Запретил мне… — Ирина выдохнула через нос. — То есть вы уже всё решили. Мило. Только я квартиру продавать не собиралась.
— А вот тут ты врёшь, — свекровь резко сказала, как будто ждала этой фразы. — Ты хотела её продать. Дима видел твои переписки.
Ирина медленно повернулась к Дмитрию.
— Ты лазил в мой телефон?
— Я… просто… — Дмитрий вспыхнул. — Ты сама пароль оставляла! И вообще, там было…
— Что было? — Ирина подошла ближе. — Говори.
— Там был риелтор. — Дмитрий наконец поднял глаза. — И ты спрашивала, сколько можно выручить.
— Да, — спокойно сказала Ирина. — Потому что я думала: может, взять поменьше и закрыть кредит. Твой кредит, Дим. Про который ты мне “забыл” сказать в прошлом году.
Людмила Сергеевна дернулась:
— Какой ещё кредит?
Ирина усмехнулась:
— О, а мама не в курсе? Интересно. Дим, расскажи маме. Или мне рассказать?
Дмитрий побледнел так, будто из него воздух выпустили.
— Это… не так… Это временно…
— Временно — это когда кран капает, — отрезала Ирина. — А у тебя там сумма такая, что “временно” превратилось в камень на шее. И ты хотел этот камень повесить на меня вместе с половиной квартиры.
Свекровь уставилась на сына:
— Дима… что она говорит?
— Мам, не сейчас…
— Сейчас. — Ирина подняла ладонь, как стоп-сигнал. — Сейчас, потому что вы пришли делить моё, опираясь на ложь. А ложь, как видите, не любит, когда её на свет вытаскивают.
Дмитрий сел на край дивана, будто ноги перестали держать.
— Ира, я не хотел тебя подставлять…
— Ты уже подставил. — Ирина кивнула на дверь. — Вон, юристы, запреты, раздел. Ты это сам сделал или мама помогла “оформить”?
Людмила Сергеевна резко вдохнула:
— Дима, ты что, в долги влез?!
— Мам, я… мне надо было…
— На что?! — голос свекрови сорвался. — Ты же говорил, что всё нормально!
Ирина посмотрела на них обоих, и в этом взгляде было не торжество, а усталость.
— Вот, — сказала она тихо. — Вот и вся ваша “семья”. Один врёт, другая командует, а третья — это я — должна молча оплачивать последствия.
Дмитрий поднял глаза:
— Ира, если ты подпишешь половину, я смогу…
— Нет. — Ирина сказала это просто. — Никаких половин. Никаких “смогу”. Ты взрослый. Ты сам залез — сам вылезай.
Свекровь шагнула к Ирине:
— Ты его погубишь!
— Нет, — Ирина посмотрела прямо. — Его губит не я. Его губит привычка жить чужими решениями. И ещё — ложь.
Дмитрий вдруг тихо сказал:
— Я хотел, чтобы ты не узнала. Я думал, я выкручусь. А потом мама сказала, что надо подстраховаться…
— Подстраховаться квартирой жены, — Ирина кивнула. — Ну да. Классика.
Она пошла на кухню, налила воды в стакан, вернулась и поставила перед Дмитрием.
— Пей. И слушай. Сейчас ты берёшь вещи и уходишь. К маме. И не потому что “я злая”, а потому что мне нужен воздух. А дальше… дальше будет по-взрослому.
— По-взрослому — это как? — Дмитрий поднял на неё взгляд, в котором уже не было наглости, только страх.
— Это когда я завтра иду к юристу. — Ирина спокойно произнесла. — И узнаю, не попытался ли ты под мои данные что-то оформить. Потому что ты уже один раз “не хотел, чтобы я узнала”.
Людмила Сергеевна побледнела:
— Какие “данные”? Дима, ты что сделал?!
Дмитрий молчал.
Ирина наклонилась к нему:
— Вот видишь, Дим. Молчание у тебя крепче любви.
Он сглотнул и выдавил:
— Я… я оформил потребительский… на… на твоё имя тоже… Там подпись… я распечатал… Мне сказали, так быстрее…
Свекровь ахнула так, будто ей в грудь камень кинули.
— Ты что… ты… — она хватала воздух. — Ты же… ты же…
— Всё, — Ирина подняла руку. — Не надо театра. Я всё услышала. И сейчас вы оба выйдете из моей квартиры. Оба.
— Ира, подожди… — Дмитрий вскочил. — Я исправлю! Я…
— Исправишь. — Ирина кивнула. — Только не здесь. И не за мой счёт.
Она открыла дверь. Людмила Сергеевна метнулась к сыну, зашипела:
— Я же говорила, не нервируй её! Ты всё испортил!
— Мам, хватит…
— Тихо, — Ирина сказала это так спокойно, что оба замолчали. — Вещи — завтра. Документы — послезавтра. А сейчас — шагом марш.
Дмитрий вышел, потом свекровь. В подъезде пахло мокрыми куртками и чужими ужинами. Дверь закрылась.
Ирина осталась одна. Послушала тишину, как слушают боль — не потому что нравится, а потому что она настоящая. И только потом, уже почти шёпотом, сказала в пустую комнату:
— Ну вот. Январь. Снег, грязь и правда. Самое честное время года.
Она ещё не знала, что через два часа эта правда вернётся к ней не звонком, а бумажкой.
…Когда снова раздался звонок в дверь, Ирина даже не вздрогнула — просто подошла и открыла, уже заранее готовая к новому удару.
— Подпишите здесь, — курьер сунул планшет, не поднимая глаз. — И паспорт, пожалуйста, сверить.
— Паспорт? — Ирина нахмурилась. — Я ничего не заказывала. Вы точно по адресу?
— Ирина Сергеевна… — курьер прочитал с наклейки. — Да, вот. “Документы”. Получатель — вы.
Ирина машинально расписалась, взяла плотный конверт. Дверь закрыла, конверт положила на стол и минуту просто стояла. Потом, как человек, который понимает: если не откроешь сейчас — откроешь позже, но хуже, — вскрыла.
Внутри были бумаги банка. И знакомая фамилия менеджера. И строка, от которой захотелось сесть.
— Ну конечно… — Ирина хрипло выдохнула. — “Кредитный договор”. На меня. С моей “подписью”.
Телефон в руке дрогнул сам — она набрала Дмитрия.
— Алло? — голос у него был такой, будто он всё это время стоял на лестничной клетке.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — Ирина говорила тихо, но каждое слово било. — Ты подделал подпись. Ты оформил на меня долг. И ещё решил квартиру отжать. Ты вообще кто?
— Ира, не ори… — Дмитрий шептал. — Я… я хотел как лучше… Мне сказали, что это формальность… Я потом закрою, честно…
— “Мне сказали”, — Ирина усмехнулась. — Тебе вечно кто-то что-то говорит, а ты потом прячешься за чужие слова. Дим, слушай внимательно: это уже не семейная ругань. Это уголовщина.
— Не надо так… — Дмитрий задышал часто. — Я не вор. Я просто… меня прижало.
— Прижало? — Ирина присела на стул. — А меня, значит, можно было подложить под каток, да? Ты понимаешь, что если я сейчас пойду дальше, у тебя будут проблемы не “в семье”, а реальные?
— Мам, — вдруг послышалось рядом, и Ирина поняла: он уже у Людмилы Сергеевны. — Мам, скажи ей…
Ирина сказала в трубку:
— Пусть мама не говорит. Пусть мама слушает.
И, не кладя трубку, набрала второй номер — Людмилы Сергеевны. Соединилось сразу, как будто та сидела с телефоном в руке.
— Ирина! — свекровь заговорила первой. — Ты что устроила?! Ты выгнала мужа в мороз! У него давление! Он…
— Людмила Сергеевна, — Ирина перебила, — у вашего сына сейчас давление не от “мороза”. А от того, что я держу в руках договор банка на моё имя. С “моей подписью”. Которую я не ставила.
Тишина в трубке была такая, что Ирина слышала, как у себя на кухне холодильник щёлкнул.
— Это… это не может быть, — наконец выдохнула свекровь. — Дима, что она несёт?
— Мам… — Дмитрий где-то рядом заскулил, как пацан, которого поймали. — Я хотел…
— Ты что сделал?! — свекровь сорвалась. — Ты идиот?! Ты на жену?!
Ирина холодно сказала:
— Вот. Наконец-то нормальные слова.
— Ирина, давай без… — Людмила Сергеевна попыталась взять себя в руки. — Мы всё решим. Дима закроет. Мы продадим… ну… что-нибудь. У меня есть дача…
— У вас дача, — Ирина кивнула, хотя та не видела. — А у меня теперь долг. И попытка раздела квартиры. И ещё — “запрет на продажу”, который вы уже начали оформлять. Это вы ему помогли?
— Я… я хотела защитить сына! — свекровь почти кричала. — Ты бы его бросила и всё!
— Я его “бросила” после того, как он подделал подпись, — Ирина сказала ровно. — И после того, как вы вместе решили, что можно отжать у меня жильё, чтобы закрыть его дыру. Вы думали, я дура?
— Ирина, — Дмитрий снова влез. — Давай по-человечески. Я всё верну. Только не делай так…
— По-человечески? — Ирина подняла глаза на конверт, будто он мог ответить. — По-человечески — это прийти и сказать: “Я влез в долги, помоги, я виноват”. А не залезть в мой телефон, притащить маму, подать в суд и оформить на меня кредит.
— Я боялся, — Дмитрий выдохнул.
— А я теперь не боюсь, — Ирина сказала тихо. — Я теперь злая. И трезвая.
Свекровь заговорила уже другим тоном — осторожным, скользким:
— Ирина, ну ты же понимаешь… если ты сейчас пойдёшь с этим… ну… ты же себе хуже сделаешь. Шум, проверки, нервы. Тебе это надо? Давай мирно. Мы скажем, что это ошибка. Мы найдём деньги.
— “Мы”, — Ирина усмехнулась. — Людмила Сергеевна, вы слово “мы” любите. Только “мы” у вас — это вы и Дима. А я у вас всегда была удобной. Чтобы платить, терпеть, молчать.
— Не смей так со мной! — свекровь вспыхнула. — Я мать!
— Вы мать, — Ирина согласилась. — Вот и будьте матерью: продавайте свою дачу, если хотите спасать сына. Я-то тут при чём?
Дмитрий вдруг заговорил быстро-быстро, будто спешил, пока Ирина не положила трубку:
— Ира, я всё расскажу! Там не только кредит… Там ещё… Я ещё занимал у Пашки… с работы. И у Севы. И я им обещал, что у меня будет “доля”, что я смогу отдать, как только…
— Как только отожмёшь у меня квартиру, — спокойно закончила Ирина. — Понятно.
— Мне надо было выкрутиться! — Дмитрий почти плакал. — Ты бы не дала!
— Конечно, не дала бы, — Ирина сказала жёстко. — Потому что это не “выкрутиться”, это утопить другого, чтобы самому всплыть.
Свекровь зашептала сыну что-то в трубке, но Ирина услышала обрывки:
— …молчи… не говори лишнего… она тебя посадит…
Ирина не выдержала и вдруг подняла голос:
— Да, Людмила Сергеевна, я “посажу” — если надо будет. Потому что вы оба перешли черту, после которой нет “помиримся”. Есть только “отвечаем”.
— Ты не посмеешь! — свекровь резко.
— Посмею, — Ирина ответила без пафоса. — У меня выбора нет. Или я сейчас защищаю себя, или потом всю жизнь выплачиваю чужую трусость.
Дмитрий глухо сказал:
— Ира… пожалуйста… я же тебя любил…
— Любил? — Ирина усмехнулась, и в этом смешке было больше боли, чем злости. — Любовь — это когда ты бережёшь. А ты что сделал? Ты меня продал за свои долги. И за мамину идею “хозяина”.
Свекровь вдруг начала всхлипывать:
— Ты разрушишь ему жизнь…
— Он сам разрушил, — Ирина сказала устало. — Я просто перестала держать потолок, который на меня падал.
Пауза.
Ирина уже почти решила: завтра — полиция, банк, заявление, экспертиза подписи, адвокат. Всё по списку, холодно и чисто.
Но Дмитрий вдруг тихо сказал, и голос у него был не мужской, а детский:
— Я могу всё исправить. Я подпишу отказ от иска. Я признаю, что квартира твоя. Я… я напишу расписку, что оформил без тебя. Только… можно я сегодня не у мамы? Можно я у тебя на диване? Мне страшно.
Ирина закрыла глаза.
Внутри всё спорило: “Пусть мёрзнет”, “Пусть боится”, “Пусть идёт куда шёл”. А другая часть — та, которая восемь лет тащила — шептала: “Сейчас он сломается и сделает глупость. А тебе потом с этим жить”.
Она открыла глаза и сказала:
— Нет. Не на диване. Не у меня. Ты взрослый. Иди и бойся там, где тебе командуют. Но документы — сегодня.
— Какие документы? — Дмитрий зацепился за надежду.
— Ты сейчас при мне, по видеосвязи, пишешь заявление об отказе от иска. И сообщение тем своим “Пашкам” и “Севам”, что квартира не участвует, что ты врал. И завтра идёшь со мной в банк. Понял?
— Понял… — прошептал Дмитрий.
Свекровь снова влезла:
— Ирина, ты издеваешься! Ты его унижаешь!
— Я его возвращаю в реальность, — отрезала Ирина. — Он там давно не был.
Дмитрий вдруг сказал:
— Мам, молчи. Пожалуйста.
Ирина даже удивилась: это было впервые, когда он сказал матери “молчи” не шёпотом, а вслух.
Свекровь задохнулась:
— Дима…
— Я сам виноват, — Дмитрий произнёс глухо. — Я всё сделал… я… я соврал всем. И Ире соврал. И тебе. И думал, что выкручусь. А получилось, что я… я…
— Ты сделал гадость, — спокойно сказала Ирина. — И теперь либо исправляешь, либо отвечаешь. Других вариантов нет.
Дмитрий кивнул, хотя она его не видела:
— Я сейчас напишу. Только… Ира… ты меня совсем вычеркнешь?
Ирина посмотрела на пустую прихожую, где ещё недавно валялись крошки, на вешалку, где висела его куртка, и вдруг почувствовала, что не ненависть у неё в груди, а освобождение — тяжёлое, взрослое.
— Я уже вычеркнула, Дим, — сказала она. — Просто ручка ещё не высохла.
Свекровь всхлипнула:
— Ты чудовище…
— Нет, — Ирина ответила тихо. — Я человек, которого вы хотели сделать удобным. Не вышло.
Через минуту пришло первое сообщение от Дмитрия: “Отказ от иска подам. Признаю. Завтра в банк. Прости”.
Ирина прочитала и вдруг поймала себя на мысли: “Он пишет ‘прости’ — как будто слово может закрыть дыру”.
Она набрала коротко:
“Завтра 10:00. Банк. Юрист. Ты берёшь паспорт. Мама не приходит.”
И выключила звук.
В квартире снова стало тихо. Не уютно — нет. Просто тихо. Январская тишина, где слышно, как у соседей стучит батарея и как в собственной голове щёлкает: “всё, конец”.
Ирина подошла к окну. Во дворе кто-то ругался из-за парковки, снег был серый, фонари жёлтые, жизнь шла, как шла.
— Никаких больше сказок, — сказала она себе. — Ни про “хозяина”, ни про “семью”, ни про “мы”. Только факты.
Телефон снова завибрировал. Людмила Сергеевна написала: “Ты ещё пожалеешь”.
Ирина даже не ответила. Просто положила телефон экраном вниз.
— Пожалею — это если снова поверю, — тихо сказала она. — А я больше не верю.
И на этом всё действительно закончилось: не шумом, не истерикой, не красивыми словами. А тем, что Ирина впервые за много лет не уступила ни сантиметра — ни в квартире, ни в себе.
Отчим