— У нас ипотека, Миш, а ты опять сестре деньги швыряешь?! Ты вообще в уме?
— Ира, тише…
— Тише?! Я три дня на таблетках на работу ползу, потому что нам премию терять нельзя, а ты… пятнадцать тысяч! Пят-на-дцать! Ты понимаешь, что это половина нашего месяца?
— Я хотел сказать.
— Когда? Когда я бы открыла холодильник и увидела пустоту? Или когда банк списал бы платёж, а нам бы не хватило на проезд?
Михаил стоял у раковины, мокрые руки вытирал кухонным полотенцем, будто это могло вытереть и то, что уже случилось. На столе лежал его телефон, экран ещё светился, и это короткое сообщение из банка как будто впилось Ирине в глаза: перевод, сумма, имя — Анна. У Ирины внутри будто что-то щёлкнуло, как выключатель, только свет не загорелся — наоборот, погас.
— Ира, послушай, — он сел, тяжело, с таким видом, будто у него на плечах мешок цемента. — Она звонила, плакала. Её хозяйка квартиры прижала: либо платишь, либо до выходных собирай вещи.
— А я кто, Миш? — Ирина усмехнулась, но вышло криво. — Я не плачу? Я не звоню? Я молчу, потому что мне стыдно уже, что я взрослая баба и считаю копейки на яйца. Я каждый день на кассе стою и думаю: «Так, если взять это — не возьму то». А ты раз — и кинул.
— Это моя сестра.
— А я тебе кто? Соседка по лестничной клетке?
— Ты жена.
— Тогда почему ты это сделал за моей спиной?
Он поднял глаза. Ирина увидела там усталость, страх и какую-то детскую упёртость: мол, не ругай, я же «правильно» поступил. Именно это её и взбесило.
— Потому что ты бы не дала, — тихо сказал он.
— Конечно, не дала бы! — Ирина ударила ладонью по столу, так что пластиковая банка с крупой подпрыгнула. — Потому что мы сами на честном слове! Потому что у нас тридцать тысяч платёж! Потому что у нас коммуналка, проезд, еда! Потому что у тебя зарплата тридцать пять, у меня двадцать пять, и мы в январе, Миша! В январе, когда всё дорожает, когда за окном грязь и ледяной ветер, и ты вечно говоришь: «Потерпи, потом легче будет». А потом ты берёшь и делаешь вот это.
— Я думал, выкрутимся.
— «Выкрутимся» — это ты мне говоришь, когда я прошу нормальные лекарства, а ты: «Давай подешевле». «Выкрутимся» — когда я говорю: «Миш, у меня сапоги промокают», а ты: «Потерпи до зарплаты». А тут ты не «выкручиваешься» — ты просто берёшь общее и отдаёшь ей!
Михаил потёр лицо, словно хотел стереть с него её слова.
— Ира… давай без этого.
— Без чего? Без правды?
— Без истерики.
— Истерика — это когда пустые слова. А у меня цифры. Я тебе сейчас на пальцах: у нас после ипотеки остаётся тридцать. Ты отправил пятнадцать. Остаётся пятнадцать. На двоих. До зарплаты две недели. Ты предлагаешь нам чем питаться? Воздухом?
— Я займу.
— У кого?
— У Сашки.
— У Сашки, у которого двое детей и кредит за машину? Миш, ты серьёзно?
Он молчал. Ирина почувствовала, как поднимается обида — не такая, которая плачет, а такая, которая жжёт.
— Я тебя не узнаю, — сказала она тише. — Мы же договаривались. Мы же всё обсуждаем. Даже если я тебе пятьсот рублей на проезд прошу — мы обсуждаем, потому что у нас бюджет, потому что иначе нас разнесёт. А тут…
— Я виноват.
— Не «виноват». Ты выбрал.
— Я никого не выбирал!
— Выбрал, Миш. Ты выбрал быть хорошим братом. А со мной можно как угодно. Потому что я рядом, я потерплю, я «понять должна». Ты так думаешь?
Он резко поднялся, стул скрипнул.
— Я так не думаю!
— Тогда почему ты это сделал?
— Потому что… — он запнулся, закашлялся, и Ирина вдруг вспомнила, как сама вчера кашляла в маршрутке, втиснутая между чужими куртками, и как ей казалось, что она сейчас упадёт. — Потому что она одна. Она правда одна, Ира.
— А я что — с толпой? — Ирина усмехнулась. — Я тоже одна, когда ты вот так решаешь.
— Я не хотел тебя обидеть.
— Поздно.
Они стояли на кухне своей новой двушки в подмосковном пригороде, где в коридоре пахло чужими ремонтами и кошками соседей, а на подоконнике Ирина держала дешёвые свечи «для уюта», потому что другого уюта не было. За окном свистел январский ветер, и по стеклу ползли мокрые разводы — то ли снег, то ли дождь, какая-то вечная слякоть.
— Сколько ей надо? — спросила Ирина, хотя уже знала, что любой ответ будет плохой.
— Я уже дал.
— Я спрашиваю: сколько ей надо вообще?
— Она… — Михаил смял полотенце в руках. — Она сказала, что пока не найдёт работу.
— «Пока не найдёт» — это сколько?
— Я не знаю.
— А я знаю. Это будет всегда. Потому что когда человеку удобно, он не шевелится. Ей удобно, что ты всегда подхватишь.
— Она не такая.
— Она такая, Миш. Просто ты не хочешь видеть.
Михаил подошёл ближе, осторожно, как к собаке, которая может укусить.
— Давай я ей позвоню при тебе, скажу, что больше не смогу.
— Позвонишь? — Ирина посмотрела прямо. — А зачем? Чтобы она опять плакала, а ты опять «не смог»?
— Нет, правда.
— Правда у меня в телефоне. Сообщение. Сумма. Имя.
Он вздохнул, опустил плечи.
— Я верну. Я всё верну.
— Мне не надо «верну». Мне надо было, чтобы ты не делал так. Чтобы ты хотя бы спросил: «Ира, как нам быть?» Чтобы мы вместе решили.
— Я испугался, что ты скажешь «нет».
— Так ты решил, что лучше меня обмануть? Это нормально?
— Я не обманывал…
— Обманывал. Ты просто не сказал. Это и есть обман.
В тот вечер они легли спать молча. Ирина лежала, смотрела в темноту и слышала, как Михаил ворочается, вздыхает, как будто ему самому тесно в собственной коже. Утром он стал мягким, слишком мягким: делал чай, приносил ей таблетки, говорил «прости» через каждые пять минут.
— Ира, я понял. Правда понял. Больше без тебя — ни шагу.
— Угу, — отвечала она, потому что сил спорить не было.
Две недели они прожили на стянутом ремне: макароны, каша, чай. Михаил занял у Сашки три тысячи, вернул часть, ходил мрачный, будто его наказали. Ирина вроде бы видела его старания и даже почти поверила, что это один раз. Один. Ошибка.
Прошёл февраль. Потом март. Ирина взяла подработку вечерами, глаза уставали так, что буквы расплывались на экране. Михаил иногда приносил с работы «что-то к чаю» — но Ирина просила не покупать лишнего. Они снова стали говорить, снова могли смеяться, когда у соседей сверху затапливало ванну и они бегали с тазами. Жизнь, как ни странно, привыкала к своему бедному ритму.
Ирина перестала проверять его телефон. Даже стыдно было — как будто она надзиратель. Он же клялся. Он же «понял».
И вот, в конце января следующего года — опять январь, опять слякоть, опять серое небо, которое давит — они сидели вечером на диване. Михаил попросил:
— Ир, кинь мне телефон, он там, у подушки.
Ирина потянулась, взяла аппарат — экран вспыхнул, и она увидела то, что уже видела однажды.
Перевод. Анна. Десять тысяч.
Она даже не сразу почувствовала злость. Сначала — холод. Такой, как на остановке, когда ветер залезает под воротник.
— Держи, — сказала она ровно и протянула телефон.
Михаил взял, мельком посмотрел и побледнел, как будто его поймали на месте.
— Ира…
— Десять тысяч, — произнесла она спокойно, почти буднично. — Ты снова отправил деньги.
— Я могу объяснить…
— Объясняй, — Ирина встала. Колени не дрожали, но внутри будто лопнула последняя нитка.
Михаил заговорил быстро, захлёбываясь:
— Она в этот раз… у неё там вообще кошмар. Ей на работу обещали — сорвалось. Она… она сказала, что ей даже на проезд нет. Я не мог…
— «Не мог», — повторила Ирина. — Ты опять «не мог».
— Ира, я хотел сказать тебе завтра.
— Завтра? — Ирина рассмеялась коротко, сухо. — Ты же понимаешь, как это звучит?
Он шагнул к ней, а она отступила.
— Не подходи.
— Ну перестань…
— Я не «перестань». Я всё.
И вот тут, в этой точке, их кухня снова стала сценой. Только теперь Ирина уже не плакала. Она смотрела на Михаила так, будто он чужой. И это было страшнее любых криков.
— Ты обещал, — сказала она. — Ты тогда стоял, говорил: «Клянусь». А теперь ты мне что скажешь?
— Я исправлюсь.
— Ты уже говорил.
Михаил открыл рот, но Ирина подняла ладонь, как в маршрутке, когда не хочешь, чтобы тебе наступили на ногу.
— Молчи. Дай мне хоть одну минуту тишины. Я сейчас пойду собираться.
— Куда?
— К маме.
— Ира, ну не надо так. Мы же…
— Мы — уже нет.
Она пошла в спальню, вытащила сумку. Михаил за ней, в дверях, будто боялся переступить порог.
— Ира, давай договоримся: я сейчас же ей напишу, чтобы вернула.
— Вернула? — Ирина обернулась. — Она вернёт?
— Я… я попрошу.
— Ты опять будешь «просить». А потом опять «не смог».
— Я клянусь…
— Хватит клятв.
Она набивала сумку вещами, а Михаил говорил, говорил — длинно, сбивчиво, будто словами можно было склеить разбитое.
— Ира, у нас же квартира. Мы же только начали жить. Ты же сама хотела своё жильё.
— Я хотела семью, Миш. А не комнату ожидания, где я должна терпеть, пока ты раздаёшь наши деньги, чтобы чувствовать себя хорошим.
— Я не ради себя!
— Ради себя. Ради того, чтобы тебя не мучила совесть. А моя совесть тебя не мучает?
Он замолчал. В этой паузе было всё.
Ирина застегнула сумку, надела куртку, и уже в коридоре он схватил её за рукав.
— Подожди. Давай спокойно поговорим. Я… я правда люблю тебя.
— Любишь, — сказала она, не вырываясь, но и не глядя на него. — Только любить — это не слова. Это когда ты не ставишь другого перед фактом.
Она открыла дверь, и холодный воздух подъезда ударил ей в лицо. Михаил стоял в проёме, будто надеялся, что она передумает на лестнице. Ирина спустилась, не оглядываясь. На улице было темно, мокрый снег лип к ботинкам, машины шуршали по каше из воды и льда.
Она села в такси и написала маме: «Можно у тебя пару дней?»
Мама ответила сразу: «Приезжай. Я не сплю».
И пока город тянулся за окном серыми панельными домами, Ирина смотрела в стекло и думала одно: если сейчас вернусь — это будет навсегда. И в этой мысли уже начиналась вторая половина её решения, тихая, но окончательная, как щелчок замка.
— Мам, я не знаю, как тебе это объяснить, — сказала Ирина, едва переступив порог.
— Не объясняй красиво, — Светлана Петровна затянула пояс халата и кивнула на кухню. — Говори как есть. Сапоги снимай, у тебя всё мокрое.
Ирина сняла куртку, повесила на крючок, стояла секунду, будто в чужом доме. Хотя это была её старая квартира, её детская комната за стеной, её запахи — чай, стиральный порошок, подоконник с цветком, который мама то зальёт, то забудет полить.
— Ну? — мама поставила чайник. — Что на этот раз?
— Он опять.
— Опять? — Светлана Петровна повернулась резко. — Снова деньги?
— Да. Десять тысяч. Ей.
— Ира… — мама вздохнула так, будто у неё внутри тоже что-то надломилось. — Садись.
Ирина села, обхватила кружку, которую мама сунула ей в руки.
— Я же думала, что он понял, — сказала Ирина тихо. — Он так говорил… так смотрел…
— Говорить у нас многие умеют, — мама села напротив. — А делать — единицы. Он тебе что сказал?
— «Не мог отказать».
— А тебе он может отказать?
— Может. И отказал. Ты знаешь, мам, я ему как-то сказала: «Давай хоть раз нормально закупимся, чтобы не бегать». А он: «Ир, ты же сама экономишь». Понимаешь? Это я виновата, что экономлю.
— А сестре — пожалуйста.
— Вот.
Мама помолчала, потом спросила прямо:
— Ты что хочешь? Вернуться и опять терпеть? Или уже всё?
Ирина посмотрела на неё и вдруг поняла: она не хочет даже обсуждать «как дальше жить вместе». Ей стало противно от самой идеи.
— Я не могу с ним жить, мам. Я всё время буду ждать, когда он снова «не сможет».
— Тогда не живи.
— Но квартира… ипотека…
— Ипотека — это бумага. А ты — человек. Ты хочешь себя закопать в этой бумаге?
Ирина сглотнула, будто в горле стоял ком.
— Он придёт. Он будет умолять. Он умеет так… он прям давит: «Ну ты же понимаешь».
— А ты не понимай, — мама сказала жёстко. — Ты уже понимала. Дважды.
Ирина кивнула, и в этот момент телефон завибрировал. Михаил. Сообщение за сообщением.
— «Ир, вернись». «Я виноват». «Давай поговорим».
Светлана Петровна посмотрела на экран и сказала:
— Не отвечай сейчас. Ночь переночуй. Утром решишь.
Ночь Ирина не спала. Она лежала в своей детской комнате и слушала, как у соседей за стеной кто-то смотрит телевизор, как батарея щёлкает. И думала не о любви, не о «как было хорошо», а о бытовом: про маршрутки, про цены, про то, как она в магазине выбирала самый дешёвый порошок и радовалась, что «взяла по акции». И о том, как рядом человек спокойно нажимает кнопку «перевести» — и всё.
Утром она сказала маме:
— Я подаю на развод.
— Когда?
— Сегодня.
Светлана Петровна только кивнула, без «ой, доченька», без причитаний.
— Деньги на консультацию есть?
— Есть. Я отложила чуть-чуть. На чёрный день.
— Вот он, — мама подняла брови. — Пользуйся.
Ирина поехала к юристу в районе метро, сидела в коридоре, смотрела на людей с папками. Юрист говорил спокойно, сухо:
— В ипотеке всё делится. Либо продаёте и закрываете кредит, либо кто-то выкупает долю.
— Я хочу продать, — сказала Ирина. — Я не хочу с ним ничего общего.
— Понял. Заявление подготовим.
Когда она вышла на улицу, снег уже почти растаял, превратился в грязную воду. Январь давил серостью, люди шли, уткнувшись в шарфы. Ирина села на лавку у торгового центра, достала телефон. Михаил снова звонил.
Она ответила.
— Ну? — сказала она.
— Ира, ты где?! Ты почему молчишь? Я всю ночь…
— Я подала заявление.
— Что? — его голос стал тонким. — Какое заявление?
— На развод.
— Ты… ты с ума сошла? Из-за десяти тысяч?!
— Не из-за десяти. Из-за вранья.
— Я не врал!
— Врал. Ты сделал и не сказал. Ты сделал, потому что знал, что я против.
— Ира, ну у неё реально…
— Не надо. Просто не надо. Я устала слушать про «реально». У нас тоже реально.
Он заговорил быстро, повышая голос:
— Ты жестокая. Ты вообще понимаешь, что это моя сестра? Родная!
— А я тебе кто?
— Ты жена!
— Тогда веди себя как муж, а не как тайный спонсор.
— Да я… я хотел как лучше!
— Для кого? Для неё. Не для меня.
Он замолчал, потом сказал уже тише:
— Ты правда не вернёшься?
— Я приеду за вещами. Не сегодня.
— Я могу всё исправить.
— Миш, ты уже «исправлял». Я не верю.
Через неделю Михаил пришёл к Светлане Петровне. Стоял в подъезде, красный, с трясущимися руками, будто не спал и не ел.
— Ира, выйди. Ну выйди, пожалуйста.
Ирина вышла. Мама стояла в дверях, молча, как охрана.
— Ира, — Михаил заговорил сразу, без вступлений. — Я всё понял. Я ей написал, что больше не дам. Я ей сказал, чтоб она возвращала. Я… я готов тебе отдавать зарплату, чтобы ты сама распределяла.
— Серьёзно? — Ирина посмотрела на него. — Ты хочешь, чтобы я стала бухгалтером и надзирателем?
— Нет! Просто… чтобы ты видела.
— Видеть я уже видела.
Он шагнул ближе.
— Ты меня любила же.
— Любила.
— И что, всё?
— Всё, Миша. Потому что ты дважды сделал одно и то же. Не один раз сорвался. Дважды. Это уже не ошибка. Это привычка.
Михаил резко выдохнул:
— Ну а как по-твоему? Бросить её?
— По-моему — взрослый человек должен работать. По-моему — ты должен был прийти ко мне и сказать: «Ира, у Ани проблемы, как мы можем помочь так, чтобы не утонуть?» А ты что сделал? Сунул ей деньги и поставил меня перед фактом.
— Ты бы сказала «нет».
— Конечно сказала бы. Потому что мы не благотворительный фонд.
— Ты такая стала…
— Какая? Нормальная? — Ирина прищурилась. — Я стала человеком, который не хочет жить на нервах и на каше, пока муж играет в спасателя.
Он опустил голову.
— Значит, всё?
— Всё.
Суд прошёл быстро. Михаил сначала пытался спорить, потом сдулся. В зале он сидел серый, молчал, будто его выключили.
После суда он догнал Ирину у выхода:
— А квартиру?
— Продадим. Закроем кредит. Остаток пополам.
— Ты уверена?
— Да.
Продажа тянулась долго: банк, бумаги, показы. Михаил то соглашался, то начинал «может, подождём», то снова соглашался. Ирина держалась ровно, как будто внутри у неё включился режим «делаю — и всё». Она даже удивлялась: ещё недавно она плакала на кухне, а теперь обсуждает проценты и условия.
Когда сделку закрыли, оказалось, что после всех выплат и комиссий остаётся не так уж много. Но Ирине хватило: снять маленькую однушку, купить самые простые вещи, без роскоши. Ей не нужно было «как у людей». Ей нужно было спокойно.
Через пару месяцев она сидела вечером на своей новой кухне. Маленькой. Тихой. Здесь не было второго голоса, который мог в любой момент сказать: «Я не мог отказать». Здесь был только её чайник и её мысли.
Телефон пискнул. Сообщение. Номер незнакомый, но Ирина сразу поняла, кто.
«Ира, это Миша. Прости. Ты была права. Я правда думал, что делаю добро, а сделал грязь. Я понял поздно. Желаю тебе нормальной жизни».
Ирина прочитала два раза. Не плакала. Просто почувствовала усталость, как после долгой смены.
Она набрала коротко: «Береги себя». И всё. Без длинных объяснений, без морали.
Потом выключила телефон, подошла к окну. На улице был тот же январь — мокрый, серый, неприятный. Но внутри у неё больше не было этой вечной дрожи, когда ждёшь удара.
Она вдруг ясно сказала себе вслух, почти шёпотом:
— Я больше не буду жить так, чтобы меня ставили перед фактом.
И в этой фразе было всё: и их ипотека, и его сестра, и её ночные подсчёты, и её простуда, и его «не мог», и её «хватит». Конец получился не красивый и не праздничный — просто честный. Такой, как жизнь в современной России: без фанфар, зато без лжи.
— Ключи от квартиры твоей матери не отдам! Ей тут не рады! — заявила я мужу