— Ты что сейчас сказал? — Алена даже не моргнула, будто у неё внутри кто-то щёлкнул выключателем. — Повтори. Медленно.
Дмитрий откинулся на спинку стула, словно разговор был про то, какую лампочку купить в подъезд.
— Да чего ты заводишься… Мама сказала: продаём твою квартиру и берём дом в пригороде. Всё логично. Места больше, воздух, не этот этаж, не эти соседи.
— “Продаём”. — Алена повторила слово, как пробует на вкус что-то горькое. — Мы — это кто?
— Ну… мы. Семья же.
— Семья, — кивнула она, и кивок вышел очень спокойным. — То есть ты вот так, между макаронами и чаем, решил сообщить, что мою квартиру — мою, Дима — вы решили продать. “Мама сказала”. И всё?
— Алён, ну не будь такой… — Дмитрий попытался улыбнуться, но улыбка получилась кислой. — Ты же сама понимаешь. Мама не от хорошей жизни. Она в своей однушке уже задыхается. Ей шестьдесят с лишним. Ей покоя надо.
— А мне что надо, Дима? — Алена наклонилась ближе. — Мне надо, чтобы меня спрашивали, когда речь про то, что я купила до брака. На свои деньги. Помнишь, как я тогда пахала?
— Я помню, — буркнул Дмитрий. — Но мы же потом вместе жили. Я тут тоже… не как квартирант.
— Ты тут как кто? — она чуть прищурилась. — Как хозяин? Или как послушный сын? Я пытаюсь понять, кто сейчас со мной разговаривает: мой муж или мальчик, которому мама по телефону сказала “делай так”.
— Не переворачивай. — Дмитрий стукнул вилкой о край тарелки. — Мама предложила нормальный вариант. Дом не дворец, но хороший. Рядом остановка, участок, можно машину поставить. Там и ей место, и нам.
— “И ей место”. — Алена усмехнулась. — То есть план какой: мы продаём моё, покупаем дом, и твоя мама въезжает туда как хозяйка? А я кто там? Прислуга?
— Сразу ты в крайности! — Дмитрий раздражённо вздохнул. — Никто тебя прислугой не делает. Ты сама себя накручиваешь. Мама просто… она человек прямой.
— Прямой, да. — Алена взяла стакан, отпила воды. — Прямо говорит, что у меня “вид усталый”, “вещи не те”, “готовлю не так”, “полы не так”. Прямо приносит мне свои залежи, а потом ходит по кухне и тычет пальцем: тут пыль, там “не по-людски”. Очень прямой человек.
— Она старой закалки, — пробормотал Дмитрий. — Её так учили.
— Её учили унижать? — Алена поставила стакан. — Дима, я не про воспитание. Я про другое. Ты три года делаешь вид, что не слышишь. Она говорит — ты молчишь. Я прошу: “Скажи ей хоть что-нибудь” — ты: “Да ладно, не раздувай”. А теперь ты пришёл и выдал: “Мама сказала, мы продаём твою квартиру”. Ты вообще слышишь, что это звучит как приказ?
— Потому что по-другому не решится, — Дмитрий потер лоб. — Ты упёрлась. Ты даже разговаривать не хочешь. Сразу “моё, моё”. А семья — это когда вместе.
— Вместе — это когда обсуждают, а не сообщают. — Алена медленно встала. — Ладно. Давай по-честному. Ты уже с ней всё обсудил?
— Ну… — он замялся. — Мы смотрели варианты.
— Какие варианты?
— Вчера ездили… — Дмитрий отвёл глаза.
— Вчера. — Алена повторила. — Ты вчера ездил смотреть дом. С ней.
— Я не хотел тебе говорить раньше времени. — Он заговорил быстрее, будто выручал себя словами. — Там правда неплохо. Дом крепкий, не развалина. Печка есть, газ подведён, вода… Мама там прямо ожила. Она ходила, окна трогала, как ребёнок…
— Как ребёнок, — эхом сказала Алена. — А я кто? Я не ребёнок, да? Мне можно просто поставить перед фактом. Слушай, Дим, а мама твоя — она там кем себя видит? Хозяйкой? Она уже делила комнаты?
— Она сказала, что ей бы маленькую, ближе к кухне, чтобы не бегать. А нам — большую. — Дмитрий даже не понял, что выдал лишнее, и продолжил: — Там ещё можно пристройку потом…
— Всё. — Алена подняла ладонь, как на дороге. — Всё, Дима. Ты уже разложил меня по квадратным метрам. Спасибо.
— Алён… — Дмитрий поднялся тоже. — Ну не руби с плеча. Ты же умная. Мы не враги. Мы просто ищем выход.
— Выход из чьей проблемы? — Алена подошла к раковине, повернулась к нему. — Мама твоя хочет дом — окей. Но почему выход из её желания лежит через мою квартиру?
— Потому что у тебя есть возможность! — Дмитрий вспылил. — Ты зарабатываешь больше. У тебя жильё уже есть. А мама… у мамы ничего нет.
— У неё есть однушка, — спокойно сказала Алена. — И взрослый сын. Который мог бы помогать ей деньгами, если бы хотел. Но проще же залезть в моё и сказать: “Ну ты же можешь”.
— Мы живём вместе, — Дмитрий сжал кулаки. — Значит, всё общее!
— Нет, — Алена качнула головой. — Вот тут ты ошибся. Мы живём вместе — да. Коммуналка пополам — да. Но квартира — моя. И ты это знал. С самого начала.
— А я кто тогда? — Дмитрий резко усмехнулся. — Пожил у тебя — и на выход? Красиво.
— Не красиво. Реально, — Алена подошла ближе. — Дима, ты в курсе, что нормальный муж, когда его мать начинает издеваться над женой, говорит: “Мама, стоп”? Хоть раз. Хоть одним словом. А ты молчал. И сейчас ты опять выбрал её.
— Я никого не выбирал! — Дмитрий повысил голос. — Я пытаюсь сделать так, чтобы всем было нормально!
— Всем — это кому? Тебе и ей? — Алена резко развернулась и пошла в спальню. — Я сейчас покажу тебе, что значит “нормально”.
— Куда ты? — Дмитрий пошёл следом.
В спальне было тепло, батарея шуршала, как старая бумага. Январь стоял злой: в окна тянуло ледяным светом, во дворе скрипели машины, кто-то ругался у подъезда. Алена распахнула шкаф, вытащила спортивную сумку, швырнула на кровать.
— Ты что творишь?! — Дмитрий замер в дверях.
— Я творю реальность, Дима. — Она вытаскивала его вещи быстро, без истерики, будто делала уборку. — Ты хотел решать без меня — решай. Только не в моём доме.
— Алён, давай поговорим… — Дмитрий шагнул вперёд, но остановился. — Я погорячился. Сказал не так. Я имел в виду — обсудим.
— Ты уже обсудил. Вчера. С мамой. — Алена метнула в сумку его свитер. — А сегодня пришёл и объявил.
— Я думал, ты поймёшь. — Дмитрий потёр шею. — Я правда думал. Ты же не зверь.
— Я не зверь. — Алена застегнула боковой карман. — Я просто человек, которого пытаются… — она вдохнула, подбирая слово, — обвести вокруг пальца.
— Никто тебя не обводит! — Дмитрий почти закричал. — Ты всегда видишь подвох! Всегда подозреваешь!
— Потому что он есть, Дима. — Она достала из тумбочки его документы, положила сверху, как крышку. — Ты думаешь, я не понимаю, чем заканчиваются такие “домики”? Сначала продаём мою квартиру. Потом дом оформляется на кого?
— На нас, — быстро сказал Дмитрий.
— На нас? — Алена подняла брови. — А мама что говорит?
— Мама говорит… — Дмитрий запнулся.
— Вот. — Алена застегнула сумку до конца. — “Мама говорит”. Всё время “мама говорит”. Ты взрослый мужик, Дима. Тебе тридцать пять. А ты живёшь так, будто у тебя пульт управления в руках у другого человека.
— Ты оскорбляешь, — глухо сказал он.
— Я описываю. — Она подняла сумку и пошла к коридору.
— Алён, ну не выгоняй меня на улицу. Январь, мороз. — Дмитрий засуетился. — Я к матери не поеду, она начнёт…
— Пусть начнёт, — отрезала Алена. — Ты же её слушаешь с удовольствием.
— Я не слушаю с удовольствием! — Дмитрий догнал её у двери. — Ты просто не понимаешь, как она давит! Она меня с детства…
— Вот и живи с ней. — Алена открыла дверь, выставила сумку на площадку. — Пускай продолжает. Раз тебе так привычнее.
— Ты сейчас разрушишь всё из-за одной фразы, — Дмитрий схватился за косяк, как будто дверной проём мог его удержать. — Мы же нормально жили!
— Нормально? — Алена посмотрела на него долгим взглядом. — “Нормально” — это когда я по пятницам прихожу, а она у нас на кухне сидит и рассказывает, какая я неправильная? “Нормально” — это когда ты молчишь? “Нормально” — это когда ты без меня смотришь дом и уже делишь комнаты?
— Я всё исправлю, — быстро сказал Дмитрий. — Я маме скажу, что тема закрыта. Я вообще перестану… Алёна, пожалуйста. Я не хочу развод.
— А я не хочу жить как мебель, — тихо сказала Алена. — Стоять в углу и быть удобной. Уходи.
— А если я не уйду? — Дмитрий попытался сыграть жёсткость, но голос у него дрогнул.
— Тогда я вызову участкового. — Алена не повысила тон. — И скажу, что ты здесь без моего согласия. Дальше сам думай, насколько тебе это надо.
Дмитрий стоял ещё секунду, потом медленно надел куртку, взял сумку.
— Ты пожалеешь, — сказал он почти шёпотом.
— Пожалею только о том, что терпела. — Алена закрыла дверь, повернула ключ и прислонилась спиной.
В квартире стало так тихо, будто воздух выключили. Она постояла, слушая, как в подъезде Дмитрий спускается вниз, как хлопает подъездная дверь, как на улице кто-то заводит мотор. И только после этого Алена выдохнула.
Телефон тут же ожил — сообщение.
Дмитрий: “Алён, давай без глупостей. Я сейчас доеду до мамы, и мы всё решим.”
Алена посмотрела на экран, и ей стало даже смешно: “мы решим”. Она не ответила. Через минуту пришло новое.
Дмитрий: “Она сказала, что ты просто упрямишься и остынешь. Не делай хуже.”
“Она сказала”. Опять.
Алена села на табуретку в прихожей и вдруг поймала себя на мысли: ей не страшно. Ей мерзко, обидно, но не страшно. Страшно было бы остаться в этом “мы решим”, где её нет.
Телефон снова завибрировал — уже звонок. На экране высветилось: Валентина Михайловна.
Алена не взяла. Через десять секунд — ещё. Потом сообщение.
Валентина Михайловна: “Алёна, ты сейчас ведёшь себя недостойно. Дима — мужчина, ему нельзя ночевать где попало. Открой дверь, поговорим как взрослые.”
Алена усмехнулась: “поговорим”. Это значит — она будет говорить, а Алена должна слушать. И желательно извиняться.
Звонок в дверь раздался так, будто кто-то не звонил, а требовал.
Алена подошла к глазку. На площадке стояла Валентина Михайловна — в пуховике, шапка на глаза, губы тонкие. Рядом — Дмитрий, виноватый, но уже собранный, будто мать ему выдала новую роль.
— Алёна! — громко сказала свекровь, и голос у неё был такой, что в соседней квартире наверняка тоже подняли головы. — Открой. Нам надо поговорить. Это уже не шутки.
Алена не открыла. Она сказала через дверь, ровно:
— Не надо нам говорить. Всё сказано.
— Вот как! — Валентина Михайловна повысила голос. — Ты мужа выставила в январе на ночь! Ты понимаешь, что это за женщина ты после этого?
— Такая, которая не отдаёт своё, — тихо сказала Алена.
— “Своё”! — свекровь почти прыснула. — А семейное где? Ты в брак зачем шла? Чтобы командовать? Чтобы унижать?
— Я никого не унижаю, — ответила Алена. — Я защищаю себя.
— Ты защищаешь только кошелёк! — Валентина Михайловна стукнула ладонью по двери. — Дима, скажи ей!
— Алён… — голос Дмитрия был мягкий, почти жалкий. — Открой, пожалуйста. Мы просто поговорим. Мама переживает.
— Мама переживает, — повторила Алена. — А я что делаю, Дима? Я не человек?
— Ты человек, — поспешно сказал он. — Но ты сейчас… ты рубишь…
— Не заканчивай. — Алена закрыла глаза. — Не надо этих слов. Я не открою.
За дверью повисла пауза, и Алена слышала, как Валентина Михайловна шипит Дмитрию что-то вполголоса — не разобрать, но смысл был понятен по тону: “слабак, тряпка, бери в руки”.
— Алёна, — снова заговорила свекровь, уже медленнее, ледянее, — ты думаешь, ты победила? Ты ошибаешься. Дима — мой сын. И ты его не удержишь своей квартирой. И вообще — мы ещё посмотрим, что там у вас по закону.
Алена открыла глаза.
— Вот и посмотрите, — сказала она. — Только не здесь. Уходите.
Валентина Михайловна рассмеялась — сухо.
— Дима, пошли. Тут всё понятно. — И уже громче, специально в дверь: — Ты потом сама прибежишь, когда поймёшь, что одна ты никому не нужна.
Алена молчала. Слышала, как они уходят, как свекровь продолжает говорить, как Дмитрий пытается вставить слово — и не может.
И в этой тишине, когда шаги растворились, Алена вдруг поняла: всё только начинается. Потому что такие люди не уходят просто так. Они возвращаются — с бумагами, угрозами, родственниками, жалостью, спектаклями. И Дмитрий вернётся — но не один, а с маминым планом в кармане.
Она подошла к кухонному столу, где ещё стояли тарелки, и впервые за вечер позволила себе злость.
— Ладно, — сказала она вслух пустой квартире. — Хотите по-взрослому? Будет по-взрослому.
И в этот момент телефон снова пикнул: сообщение от Дмитрия.
Дмитрий: “Я завтра приду. Нам надо решить вопрос. Это не закончится так.”
Алена посмотрела на эти слова и почувствовала, как внутри поднимается холодная, ясная решимость. Завтра будет не разговор. Завтра будет война — тихая, бытовая, но настоящая. И если она сейчас уступит хоть сантиметр, её раздавят и скажут, что так и было надо.
Она набрала номер подруги, но остановилась, стёрла. Подруга будет охать, советовать “мириться”. А ей надо не охи. Ей надо план.
Она открыла ноутбук, вбила поиск юридической консультации рядом, перечитала отзывы. Потом написала себе на листке: “Документы на квартиру. Свидетельство. Договор. Выписки. Замки. Камера. Соседка Нина Петровна — свидетель.”
И, уже под утро, когда за окном скрипел снег и во дворе дворник лениво стучал лопатой, Алена наконец уснула — не спокойно, а так, как спят люди перед дракой: сжатая, собранная, готовая.
А на следующий день, ближе к вечеру, раздался новый звонок в дверь — короткий, уверенный. Не Дмитрий звонил так. Дмитрий всегда звонил робко, с надеждой.
Это была Валентина Михайловна.
И вместе с ней — ещё кто-то.
— Открывай, Алёна. — Голос свекрови был сладкий, почти вежливый, но в этой вежливости слышалась угроза. — Мы не ругаться пришли. Мы по делу.
— По какому? — спросила Алена через дверь.
— По семейному. — Валентина Михайловна сделала паузу, будто наслаждалась. — И ещё тут человек, который тебе всё объяснит. Чтобы ты не фантазировала.
Алена посмотрела в глазок. Рядом со свекровью стоял Дмитрий — ниже ростом, сутулый. А за ними — мужчина в тёмной куртке, с папкой. Не полицейский. Но вид такой, как будто привык, что двери перед ним открываются.
Алена не открыла. Сказала спокойно:
— Я никого не звала.
— А мы сами пришли, — отрезала свекровь. — Открывай, я сказала.
— Я не открываю, — ответила Алена. — Говорите, что хотите сказать, и уходите.
Мужчина с папкой наклонился к двери:
— Здравствуйте. Меня зовут Сергей Петрович. Я… — он кашлянул, — я представляю интересы Дмитрия.
Алена прижала лоб к прохладной двери, вдохнула и заставила себя не сорваться.
— Интересы Дмитрия? В чём именно?
— В вопросах проживания и совместного имущества, — ровно сказал мужчина. — Ваш супруг утверждает, что вкладывался в ремонт, покупку мебели, технику. И что вы его незаконно выселили.
— Он мне не супруг, — сказала Алена. — И выселение было законным. Квартира моя.
— Мы не спорим, что квартира оформлена на вас, — продолжил Сергей Петрович, будто читая по бумажке. — Но есть понятие совместных вложений в период брака. И есть право на компенсацию. Плюс — вопрос временного проживания.
Алена усмехнулась. Она сразу услышала, чья это речь: Валентина Михайловна вчера ночью наверняка сидела на кухне у себя, шуршала бумагами, звонила “знакомым знакомых”, искала того, кто скажет страшные слова.
— Компенсацию? — переспросила Алена. — Это он вам сказал? Что вкладывался?
— Да, — сухо ответил мужчина.
— Хорошо, — сказала Алена. — Пусть предоставит чеки. Переводы. Договоры. Всё, что подтверждает. А про “временное проживание” — это вообще смешно. Он жил у меня по моему согласию. Согласия больше нет.
— Ты слышишь, какая она? — громко сказала Валентина Михайловна, чтобы мужчина тоже слышал. — Вот так она всегда. Каменная. Ни сердца, ни совести.
— Валентина Михайловна, — Алена сказала неожиданно мягко, — вы хотите, чтобы я открыла? Хорошо. Но тогда вы заходите одна. Без “представителей”. И без спектаклей.
— Ага, чтобы ты меня тоже выставила? — свекровь фыркнула. — Нет уж. Мы все вместе.
— Тогда нет, — отрезала Алена. — Я звоню участковому.
— Звони, — легко сказала свекровь. — Мы ничего не боимся. Мы по закону. Это ты тут самоуправством занимаешься.
Дмитрий молчал. Только глаза бегали, как у человека, который понимает, что его тащат туда, куда он не хотел, но уже поздно.
Алена набрала номер участкового прямо при них — не для эффекта, а чтобы самой не дрогнуть. Гудки. Ответил сонный мужской голос.
— Алло.
— Здравствуйте. Это Алена… У меня бывший муж с матерью и каким-то мужчиной ломятся в квартиру. Требуют открыть. Угрожают “законом”. Я одна. Можно вас?
Участковый буркнул:
— Адрес?
Алена сказала. Участковый пообещал “подойти”.
— Вот и отлично, — сказала Алена через дверь. — Ждём.
— Алёна, — наконец заговорил Дмитрий, и голос у него был тихий, очень человеческий. — Давай без этого. Зачем ты участкового… Мы же могли нормально.
— “Нормально” вы уже сделали, — ответила Алена. — Привели мужика с папкой. Это нормально?
— Это мама… — начал Дмитрий, но осёкся.
— Да, мама, — сказала Алена. — Опять мама.
Валентина Михайловна повернулась к Сергею Петровичу:
— Видите? Она всё на меня валит. А я что? Я мать. Я хочу, чтобы у сына было жильё. Чтобы он не был на улице, как собака. Она его выгнала.
— Валентина Михайловна, — впервые вмешался мужчина с папкой, — давайте без эмоций. Мы фиксируем факт препятствия проживанию.
Алена рассмеялась — коротко.
— Фиксируйте. Только учтите: если вы попытаетесь вскрывать дверь — будет заявление.
— Никто вскрывать не будет, — холодно сказал Сергей Петрович. — Мы пришли предложить мирно урегулировать. Составить соглашение. Дмитрий забирает вещи, вы компенсируете его вложения, и дальше — без суда.
— Вещи он уже забрал, — сказала Алена. — А “вложения” — пусть доказывает.
— Дима покупал стиральную машину, — резко сказала Валентина Михайловна. — И холодильник. И диван! Ты что, думаешь, всё с неба упало?
Алена прикрыла глаза. Стиральную машину покупали вместе, перевод был с её карты, но Дмитрий тогда “налом дал половину”, да. Холодильник — вообще её, куплен до брака. Диван — её же, кредит на ремонт на ней. Свекровь нагло мешала факты, как будто в голове у всех каша и можно лепить что угодно.
— Валентина Михайловна, — сказала Алена, — вы сейчас специально врёте. Холодильник мой. Диван мой. Машинку брали пополам — это единственное, где можно говорить. И то — у меня есть выписка, у кого плата прошла.
— Ага, выписка! — свекровь всплеснула руками. — Всё у неё выписка. Ничего человеческого!
— Человеческое — это не отжимать чужое, — спокойно сказала Алена. — Вы же хотели “по делу”. Вот и по делу.
Дмитрий вдруг шагнул ближе к двери:
— Алён, можно я хотя бы зайду… просто поговорить. Без неё. Я один.
— Нет, — ответила Алена. — Потому что ты не один. Ты всегда не один. Ты с ней внутри.
— Алёна, ну хватит… — Дмитрий задышал часто. — Я устал! Я между вами, понимаешь? Я не могу маму бросить. Она одна.
— А меня можешь, — сказала Алена. — Это ты показал.
На лестнице послышались шаги. Снизу поднимался участковый — в форме, с усталым лицом человека, который видел всё это тысячу раз: свекрови, разводы, “компенсации”, мужиков с папками.
— Что тут у вас? — спросил он.
Валентина Михайловна сразу оживилась:
— Ой, наконец-то! Товарищ… простите, как вас… Вот, женщина выгнала мужа! А это наш представитель. Мы по закону хотим…
Участковый посмотрел на Сергея Петровича, на Дмитрия, потом на дверь.
— Хозяйка где?
— Я здесь, — сказала Алена через дверь. — Открывать не буду. Мне угрожают.
— Кто угрожает? — участковый нахмурился.
— Вот они. И мужчина с папкой. Требуют открыть, говорят про “препятствие проживанию”. Я собственник. Квартира куплена до брака.
Участковый вздохнул, как человек, которому сейчас придётся объяснять простые вещи.
— Граждане, — сказал он, — если квартира на неё, то без её согласия вы туда не зайдёте. Хотите спорить — идите в суд. Здесь устраивать цирк не надо.
— А как же муж? — Валентина Михайловна повысила голос. — Он же там прописан?
— Прописан? — участковый поднял бровь. — Прописка не даёт права ломиться. Если собственник против — вопрос решается в суде. И вообще, прописан он там или нет?
Дмитрий растерялся и тихо сказал:
— Я не прописан…
Участковый посмотрел на него с таким выражением, что Дмитрий покраснел.
— Тогда всё, — участковый повернулся к свекрови. — Разворачиваемся и идём.
— Вы что, на её стороне?! — свекровь вспыхнула. — Она вас купила, да?!
— Валентина Михайловна, — участковый устало сказал, — ещё слово — и я вас оформлю за мелкое хулиганство. Пойдёмте.
Сергей Петрович поджал губы, спрятал папку под мышку.
— Мы направим уведомление, — сказал он в сторону двери. — И подготовим документы.
— Готовьте, — ответила Алена. — Только всё через суд. И через моего юриста тоже.
— У тебя уже юрист? — Дмитрий тихо спросил, как будто это было предательство.
— У меня будет всё, что мне нужно, — сказала Алена. — Чтобы вы от меня отстали.
Свекровь развернулась на каблуках, но напоследок бросила:
— Ты думаешь, ты одна победишь? Да тебя жизнь сама накажет. Ты без семьи — никто.
— Я без вашего цирка — человек, — сказала Алена.
Они ушли. Участковый постоял ещё секунду, прислушался, кивнул:
— Если вернутся — звоните. И замок, если что, поменяйте.
— Поменяю, — сказала Алена.
Когда шаги стихли, Алена наконец открыла дверь — на цепочку, коротко. На площадке уже никого не было. Только холодный воздух и запах чужих духов, которые свекровь оставляет, как метку.
Телефон снова завибрировал. Дмитрий.
Алена взяла трубку — впервые за всё время.
— Что, довольна? — голос у него был глухой. — Ты меня при участковом опозорила.
— Не я, Дима. Ты сам. — Алена говорила спокойно, но внутри всё звенело. — Ты пришёл сюда с мамой и “представителем”. Ты хотел силой продавить. Это не семья. Это рейд.
— Ты специально всё довела, — выпалил Дмитрий. — Ты могла просто поговорить. Мама бы успокоилась.
— Мама бы никогда не успокоилась, — сказала Алена. — Она успокаивается только когда получает своё. А ты ей помогаешь.
— Ты не понимаешь, — Дмитрий задыхался словами. — У неё давление, ей плохо… Она ночами не спит. Она всё время говорит, что я ей обязан. Что она на меня жизнь…
— Дима, остановись, — перебила Алена. — Мне не надо это рассказывать. Я это три года слышу в разных вариантах. Скажи другое. Ты сам чего хочешь?
— Я хочу, чтобы всё было как раньше, — выдохнул он. — Чтобы ты перестала воевать. Чтобы мы жили нормально.
— Нормально — это когда меня не продают вместе с квартирой, — сказала Алена. — И ещё. Я подаю на развод.
Тишина была такая, что Алена услышала, как у Дмитрия где-то далеко щёлкнул лифт или дверь.
— Ты серьёзно? — прошептал он.
— Абсолютно.
— Из-за дома?
— Из-за тебя, — спокойно сказала Алена. — Из-за того, что ты не муж, Дима. Ты проводник её воли. Ты не выбираешь. Ты выполняешь.
— Я… — он сглотнул. — Я не хотел.
— Хотел — не хотел, а сделал. — Алена вздохнула. — Я завтра иду к юристу. Ты можешь подписать всё спокойно — и мы разойдёмся без грязи. Или можешь устраивать спектакли с “компенсациями”, но тогда будет хуже. Не мне. Тебе.
— Ты угрожаешь?
— Я предупреждаю. — Алена говорила ровно, по-деловому, как на совещании. — Квартира моя. Доказательства есть. Сообщения есть. Свидетели есть. И участковый сегодня тоже был.
— Ты стала чужая, — тихо сказал Дмитрий. — Холодная.
— Я стала трезвая, — ответила Алена. — А холодной меня сделали вы.
— Мама говорит, что ты потом попросишься обратно, — пробормотал он, и в этом “мама говорит” было всё.
Алена закрыла глаза.
— Передай маме: пусть берёт дом на своё имя. На свои деньги. На твои деньги — если ты так хочешь. Но не на мои.
— А я где буду? — вдруг спросил Дмитрий совсем по-детски. — Мне идти некуда.
— К маме, — сказала Алена. — Она же так хотела, чтобы ты был рядом.
— Она меня сожрёт, — выдохнул он.
— Тогда учись быть взрослым, — сказала Алена. — Без меня.
Она положила трубку. И впервые за этот длинный январский день у неё дрогнули руки. Не от страха — от того, что стало ясно: всё, что было “терпимо”, закончено. Осталась жизнь, где никто не будет решать за неё.
На следующий день она действительно пошла к юристу. Не потому что она “жадная”, как сказала бы свекровь. А потому что иначе — раздавят, объяснят, что так правильно, и ещё заставят улыбаться.
Вечером Алена вернулась домой, вызвала мастера, поменяла замок. Села на кухне, налила себе чай, смотрела в окно на чёрный двор, где фонари светят, будто через грязное стекло. И думала не о Дмитрии даже — о себе.
“Я столько лет строила себе опору, — говорила она внутри. — А потом пустила в дом человека, который принёс за собой чужую волю. И чуть не отдал мою опору другим.”
Телефон пискнул. Не Дмитрий. Подруга.
Подруга: “Ну что? Как ты?”
Алена долго смотрела на экран, потом написала:
Алена: “Страшно. Но я на месте. Я дома. И я больше не молчу.”
Она отправила и вдруг почувствовала — не радость, нет. Но какую-то честную пустоту, в которой можно начать заново. Без того, кто приходит на кухню и говорит: “Мама решила”.
А за стеной кто-то включил телевизор, в подъезде хлопнула дверь, где-то внизу ругались двое — обычная жизнь, дворовая, январская, настоящая. И в этой обычности Алена впервые за долгое время почувствовала себя не “женой при ком-то”, а просто человеком, который удержал своё.
И это было самым тяжёлым и самым правильным решением в её жизни.
Хромоножки