— Ты мне не муж, Паша. Ты мне квартирант с маминой прошивкой, понял? И ключи на тумбочку — сейчас же.
Павел стоял в прихожей, в пуховике, с той самой спортивной сумкой, которую Юля вчера швырнула ему под ноги. Сумка за ночь как будто раздулась: туда добавились какие-то пакеты, зарядки, коробка с ботинками. Он моргал часто, будто снег в глаза набился, хотя снег был на улице, а они — в тепле.
— Юль… ну не так же… — он сглотнул. — Я же не чужой тебе.
— Не чужой? — Юля коротко хмыкнула. — Чужие хотя бы не приводят в мой дом комиссию из мамы и её бумажек. Чужие не кивают, как игрушка на панели.
— Я не приводил комиссию, — обиженно протянул он. — Мама просто…
— Не начинай. — Юля махнула рукой. — “Просто”. Она “просто” мерила стены рулеткой. Она “просто” выбрасывала мои слова в мусор. А ты “просто” сидел и сиял, как кот у сметаны.
Павел поднял ладони, как будто сдавался.
— Хорошо. Я ушёл. Вчера ушёл. Всё, как ты сказала. У мамы. Я же сделал.
— И?
— И… — он замялся, потер затылок. — Я пришёл… поговорить. Нормально. Без крика.
— Нормально — это когда ты заранее спрашиваешь, а не ставишь меня перед фактом. — Юля облокотилась на дверной косяк. — Говори уже, что тебе надо.
Павел вздохнул, посмотрел вниз, на свои ботинки, потом поднял глаза.
— Мне надо… пожить пару дней у тебя.
Юля засмеялась — резко, без радости.
— Ой, спасибо. Класс. А у мамы что, места нет? Двушка же, как ты говорил. Или маме уже тесно с твоими привычками?
— Там… сложно, — выдавил он.
— Сложно? — Юля прищурилась. — Паша, ты вчера ушёл. Ночь переночевал. И уже “сложно”. А год мне было не сложно?
Павел шагнул ближе, понизил голос:
— Юль, давай без этих счётов. Я пришёл потому что… ну правда, там не вариант. Она орёт. Она всю ночь мне объясняла, какой я “тряпка”, что “мужик должен” и что ты меня “опозорила”.
— Пусть объясняет. Это её любимое занятие: объяснять всем, как жить. — Юля выпрямилась. — Ты же за этим к ней и пошёл. За правильной жизнью.
Павел дернулся, будто его ударили словом.
— Юля, мне плохо.
— Мне тоже было плохо. Только я почему-то не бегала по чужим людям с папками. — Юля холодно улыбнулась. — И ключи всё равно на тумбочку.
— Подожди… — Павел торопливо полез в карман и достал телефон. — Мне надо тебе показать кое-что. Я… я не хотел так. Честно.
— Слово “честно” ты давно из лексикона выкинул, Паша.
Он ткнул в экран, протянул телефон. Юля увидела сообщение. Потом второе. Потом скриншот какого-то письма.
— Что это? — спросила она, уже чувствуя неприятный холод в животе.
— Мне… из банка пишут. — Павел говорил быстро, запинаясь. — “Просрочка”. “Срочно погасить”. Я думал, я выкручусь. Я думал, премия будет. Я думал…
— Стоп. — Юля подняла палец. — Какой банк? Какая просрочка? Ты что, кредит взял?
Павел отвёл глаза.
— Да.
— На что? — Юля сказала это тихо, почти шёпотом, но так, что Павел вздрогнул. — На новый диван для мамы? На “студию” без стен? На дизайнершу?
— Не на диван… — он мотнул головой. — На… на ремонт. На закрытие старых долгов.
Юля медленно опустила руку.
— Старых каких долгов?
Павел сжал губы и выдохнул:
— У меня были… хвосты. Я не хотел тебя грузить. У меня на работе тогда урезали. А я… я занял. Потом ещё занял. Потом карты перекрывал картами. Ну ты понимаешь.
— Не понимаю, — честно сказала Юля. — Я понимаю, когда человек говорит: “Мне тяжело, давай вместе думать”. А ты что сделал? Ты молчал. Ты улыбался. Ты жил у меня, как в гостинице. И параллельно катил снежный ком.
Павел попытался подойти ближе, но Юля отступила.
— Юль, я всё отдам. Честно. Просто мне надо… передышка. Там мама… там такое…
— При чём тут мама вообще? — Юля резко повернулась. — Это твои долги. Почему она тут внезапно?
Павел замялся, и это молчание было хуже любого признания.
— Она знала? — Юля спросила так, будто проверяла себя. — Она знала про долги?
— Ну… — Павел тяжело сел на пуфик, как человек, у которого ноги перестали держать. — Она… помогала.
— Чем?
— Идеей.
Юля усмехнулась.
— О, я прямо вижу: “идея” в папочке. С подписью и печатью.
Павел поднял глаза, виновато.
— Она сказала: “У тебя жена с квартирой. Ты не должен жить на съёме и считать копейки. Надо вложиться. Ремонт, всё такое. Потом можно… ну…”
— “Потом можно” — что? — Юля наклонилась вперёд. — Договори.
Павел сглотнул.
— Потом можно будет продать дороже.
Юля не сразу ответила. В квартире было тихо: батареи чуть потрескивали, где-то в соседней квартире бубнил телевизор, и от этого обычного звука стало особенно мерзко — как будто жизнь продолжалась, пока у неё под ногами рыхло проваливался пол.
— Ты с мамой обсуждал продажу моей квартиры. — Юля произнесла это ровно. — Моей. Не “нашей”, Паша. Моей.
— Это не так. — Павел поднял руку. — Я просто… мы просто думали, что если сделать ремонт…
— “Мы”. — Юля кивнула. — Вот это слово ты любишь. “Мы”. Только когда решать что-то надо — “мы”. А когда отвечать — “я не хотел”.
Павел вскочил.
— Юля, не утрируй! Я же не собирался тебя обманывать!
— Уже обманул. — Юля указала на телефон. — Сколько? Скажи сумму.
Он назвал.
Юля даже не сразу поняла цифру.
— Ты издеваешься? — у неё пересохло во рту. — Ты столько вообще когда планировал отдавать?
— Я… я рассчитывал на повышение. На проект. На…
— На волшебника. — Юля кивнула. — Паша, ты не ребёнок. Тебе тридцать. Какие “рассчитывал”?
Павел шагнул к ней:
— Юль, помоги мне. Хоть чуть-чуть. Я всё верну. Можешь дать в долг, я расписку…
— Не смей. — Юля подняла ладонь. — Не смей произносить это здесь. В моей квартире ты уже и так слишком много смел.
Павел резко остановился.
— Я не прошу подарить.
— А я не собираюсь участвовать в твоём цирке. — Юля подошла к вешалке, сняла с крючка его запасной ключ — тот самый, который он когда-то “на всякий случай” повесил. — Вот. Забирай вещи, ключи, и иди туда, где тебе “не вариант”.
Павел побледнел.
— Ты меня сейчас добьёшь.
— Ты себя сам добил. — Юля протянула ключи. — Возьми.
Он не взял.
— Юль, подожди. Там ещё… — Павел снова полез в карман, вытащил сложенный лист. — Мне пришло письмо. На твоё имя.
Юля застыла.
— На моё? — голос у неё стал низкий.
— Да. Я не открывал. Честно. Я… я испугался.
Юля взяла лист. Конверт был уже распечатан — неровно, будто дрожащей рукой. Она подняла глаза.
— Ты не открывал, говоришь?
Павел отвернулся.
— Ну… мама… она… она просто посмотрела…
— Ага. “Просто посмотрела”. — Юля резко разорвала остатки конверта и вытащила бумагу. Там были официальные слова, шапка, печать. Она пробежала глазами и почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
— Это что? — Юля медленно подняла лист. — “Уведомление о… согласии на… залог”? Ты понимаешь, что здесь написано?
Павел смотрел на неё, как на пожар.
— Юль, это не то, что ты думаешь.
— Я думаю ровно то, что тут написано. — Юля ткнула пальцем в строку. — Тут моя фамилия. Тут мой адрес. Тут заявление, что я не возражаю… — она осеклась, потому что горло сжалось. — Это кто делал?
— Я… я не подписывал за тебя! — Павел заговорил быстро. — Клянусь! Это мама. Она сказала, это “черновик”, что так “в банке требуют”, что “потом переделаем”.
Юля медленно опустила лист, будто он был горячий.
— То есть твоя мама ходила куда-то с моими данными? — Юля говорила тихо. — С моим паспортом? С моим СНИЛСом? Откуда у неё вообще… Паша.
Павел замер.
— Паша, откуда у неё мои данные? — повторила Юля.
Он молчал.
— Ты ей давал мои документы? — Юля шагнула к нему. — Ты? Ты брал мои бумаги из ящика и отдавал ей?
— Она просила… — выдавил он. — Она сказала: “Надо, иначе не оформят”. Я думал… я думал, это просто справки.
Юля резко вдохнула, воздух обжёг нос, как морозный.
— Ты залез в мой ящик. В мои документы. — Юля кивнула сама себе. — Молодец. Просто молодец.
— Юль, я не хотел… — Павел протянул руки. — Давай всё исправим. Я завтра поеду, отменю, я…
— Ты даже не понимаешь, что ты сделал. — Юля покачала головой. — Ты не “исправишь”. Ты уже сделал. Уже. А теперь послушай меня внимательно.
Павел замер, будто ученика вызвали к доске.
— Ты уходишь. Сейчас. — Юля говорила медленно, по словам. — Ты забираешь свои вещи. Ты оставляешь ключи. И больше ты сюда не заходишь. Никогда. Ни “поговорить”, ни “передышка”, ни “я всё понял”.
— Юль, не надо так… — у него дрогнул голос. — Я же… я же люблю тебя.
— Любишь? — Юля резко усмехнулась. — Любовь — это когда человека не подставляют под кредиты и маму. Любовь — это когда свои проблемы не прячут под ковёр и не зовут в дом управдомом родную мать.
Павел открыл рот, но Юля продолжила:
— И ещё. Ты прямо сегодня пишешь мне — при мне — кто, куда, когда носил мои данные. Кто что подписывал. Всё по шагам. Иначе я пойду и тоже сделаю шаги. Такие, что твоей маме мало не покажется.
Павел побледнел.
— Ты… ты хочешь в полицию?
— Я хочу спать спокойно в своей квартире. — Юля подняла подбородок. — А с вами двумя у меня это не получается.
Он долго смотрел на неё, потом медленно кивнул.
— Хорошо. Я напишу.
Юля стояла и смотрела, как он печатает дрожащими пальцами, как вздыхает, как стирает, снова пишет. За окном январская темнота ложилась на стекло тяжёлой синевой, и фонари внизу казались грязно-жёлтыми, как старые пятна.
Павел протянул ей телефон.
— Вот. Я всё написал.
Юля прочитала. Там было: когда он дал маме копии, как она “пошла к знакомой”, как “в банке сказали принести согласие”, как мама уверяла, что “это бумажки, ничего не будет”. И последнее: “Она сказала, что если ты заартачишься, мы всё равно сделаем по-своему, потому что ты одна не справишься”.
Юля подняла глаза.
— “Мы”, да? — тихо спросила она.
Павел опустил голову.
— Я дурак.
— Поздно это выяснил. — Юля протянула руку. — Ключи.
Он положил ключи на тумбочку. Долго стоял, будто надеялся, что Юля передумает. Потом поднял сумку.
— Юль… а если я всё исправлю? Если я маме скажу…
— Иди. — Юля открыла дверь. — И скажи ей всё. Только уже без меня.
Павел вышел. Юля закрыла дверь и прижалась спиной к дереву, чувствуя, как дрожат колени. Секунду она просто стояла, слушая подъездную тишину. Потом пошла на кухню, налила воды из фильтра и выпила залпом.
Телефон на столе завибрировал. Не её — Павлов. Он забыл. Юля взглянула: “Мама”.
Она взяла трубку, не думая.
— Ну? — сказала Юля.
— Ах ты… — голос Светланы Ивановны был визгливый, злой. — Ты что натворила? Ты моего сына выставила, как щенка!
— Он сам себя выставил. — Юля говорила ровно. — Вы лучше объясните мне, Светлана Ивановна, откуда у вас мои данные и кто подписывал бумаги на “согласие”.
— Какие ещё бумаги? — фальшиво удивилась та. — Ты что выдумываешь?
— Не выдумываю. У меня на руках уведомление. — Юля посмотрела на лист. — С печатью. И подпись там не моя.
Светлана Ивановна замолчала на секунду, потом сказала холодно:
— Юленька, не делай из себя святую. Все так делают. Ты бы только выиграла.
— Я бы выиграла? — Юля прижала телефон к уху сильнее. — Вы хотите сказать, вы полезли в мою квартиру как в кошелёк.
— А ты, значит, хотела сидеть на бабкином наследстве и командовать моим сыном? — выплюнула свекровь. — Не выйдет. Паша — не твоя игрушка.
— Паша — взрослый мужчина, который приносит в дом долги и мамины схемы. — Юля выдохнула. — Слушайте меня внимательно. Вы в мою квартиру больше не заходите. И мои документы больше не трогаете. Никогда.
— Да кто ты такая, чтобы мне указывать? — Светлана Ивановна подняла голос. — Я тебе устрою. Я знаю, как такие, как ты, заканчивают. Одна останешься, никому не нужная.
Юля усмехнулась.
— Лучше одной, чем с вами. И ещё. Если я узнаю, что вы хоть куда-то сунули мои данные ещё раз — я пойду и напишу заявление. И Павел это подтвердит. Он мне сам всё написал.
На том конце стало тихо. Потом — шипение:
— Он тебе написал? Этот… этот слабак?
— Да. — Юля коротко ответила. — И вы зря думаете, что у вас всё под контролем.
Светлана Ивановна вдруг сменила тон — сахарный, липкий:
— Юленька… ну что ты. Мы же семья. Давай спокойно. Я зайду завтра, мы поговорим…
— Нет. — Юля перебила. — Завтра вы никуда не зайдёте. И сегодня тоже. Разговор окончен.
Юля сбросила вызов. Руки дрожали так, что стакан звякнул о стол. Она села, уставилась на лист с печатью и вдруг поняла простую вещь: это не про цвет стен, не про картины и не про перестановки. Это про деньги. Про контроль. Про то, что её жизнь уже давно обсуждали без неё — на кухне в другом районе, за чайником и обидами.
Телефон завибрировал снова — уже её. Павел.
Юля не взяла. Через минуту пришло сообщение: “Юль, она едет к тебе. Я её не удержал. Пожалуйста, не открывай”.
Юля медленно поднялась и пошла в прихожую. Достала из ящика цепочку, проверила замок. Потом подумала, открыла шкафчик с документами, вытащила папку, где лежали её бумаги, и впервые за долгое время пересчитала всё, как бухгалтер: паспорт, свидетельства, выписки. В голове стучало одно: “Как они вообще решились?”
Звонок в дверь раздался резко, длинно, как сигнал тревоги.
Юля не подошла сразу. Постояла пару секунд, заставляя себя дышать.
Звонок повторился. Потом — стук.
— Юля! Открывай! — голос Светланы Ивановны, знакомый до тошноты. — Я знаю, что ты дома!
Юля подошла к двери, но не открыла. Спросила через дверь:
— Вы чего хотите?
— Поговорить! — Светлана Ивановна почти кричала. — Ты думаешь, ты умная? Ты думаешь, ты одна всё решишь?
— Я решаю у себя дома, — спокойно сказала Юля. — Уходите.
— Не уйду! — свекровь ударила ладонью по двери. — Ты сейчас откроешь, и мы всё обсудим, как взрослые.
Юля усмехнулась.
— Как взрослые — это когда не подделывают подписи и не таскают чужие документы по знакомым. Уходите, Светлана Ивановна.
С той стороны раздался злой смешок.
— Значит так, Юля. Я тебе по-хорошему сказала. Сейчас будет по-плохому. Ты думаешь, твоя квартира — крепость? Да я… да я тебе такую жизнь устрою…
Юля почувствовала, как внутри поднимается волна — не страх, нет. Чёткая, холодная ярость.
— Устраивайте, — сказала Юля. — Только учитывайте: у меня есть бумага. И есть признание вашего сына в переписке. И я не собираюсь дальше играть в вашу семейную “помощь”.
Светлана Ивановна замолчала. Потом тихо, почти ласково:
— Тогда открывай. Ты же не хочешь, чтобы весь подъезд узнал, какая ты…
Юля наклонилась к глазку, увидела на площадке свекровь в пуховике, с сумкой, и рядом — незнакомого мужчину в шапке, с папкой в руках. Мужчина смотрел в телефон, скучающе, будто пришёл по работе.
Юля отпрянула от двери.
— Кто это с вами? — спросила она.
— Это… человек. — Светлана Ивановна сказала туманно. — Открывай, Юля. Не усложняй.
Юля стояла, слушала, как у неё в ушах стучит кровь, и понимала: вот оно. Не слова. Не “советы”. Реальная попытка пролезть в её жизнь сапогом. И если она сейчас дрогнет — потом уже будет поздно.
— Я сейчас вызываю полицию, — сказала Юля громко и отчётливо. — И фиксирую, что вы ломитесь ко мне с каким-то мужчиной и с папками. Уходите.
— Ты что, с ума сошла?! — завизжала Светлана Ивановна. — Ты позоришь семью!
Юля уже доставала телефон.
— Полиция? — мужчина наконец поднял голову. — Светлана Ивановна, вы говорили, что всё согласовано.
— Заткнись! — рявкнула свекровь на него и тут же снова к двери: — Юля, не делай глупостей! Ты потом пожалеешь!
Юля нажала на экран, набирая номер, и в этот момент её телефон снова завибрировал: Павел. Она всё равно набрала.
— Алло, — сказала Юля в трубку уже чужим, собранным голосом. — Ко мне ломятся. Да, адрес такой-то. Да, женщина и мужчина с папкой. Да, угрожают. Пришлите наряд.
С той стороны двери раздался истеричный крик Светланы Ивановны, но Юля уже не слушала. Она стояла в прихожей, с телефоном в руке, и чувствовала странное: как будто внутри наконец включили свет. И этот свет уже не погасить.
И пока на площадке бесновалась свекровь, Юля понимала: дальше будет только жёстче. Потому что они пришли не “поговорить”. Они пришли добивать. И она, видимо, впервые в жизни собиралась не отступать.
— Юля, это ты вызвала? — Павел говорил в трубку быстро, на выдохе. — Мама мне орёт, что ты её “сдала”!
— Я вызвала, потому что у меня под дверью стоит твоя мама с каким-то мужиком и папкой. — Юля не повышала голос. — И потому что у меня бумага с чужой подписью под моим именем. Хочешь — приезжай и смотри сам.
— Юль, ну… давай без полиции… — Павел сипло вздохнул. — Это же…
— Это что? — Юля усмехнулась. — “Это же мама”? Паша, я не в детском саду. Она не “обиделась”. Она пришла меня продавить.
— Я сейчас приеду! — выпалил Павел. — Подожди!
— Я никуда не денусь. Это мой дом.
За дверью вдруг стало тихо. Потом послышались шаги — не один человек, а несколько. Юля снова посмотрела в глазок: на площадке появились двое в форме, разговаривали спокойно. Светлана Ивановна махала руками, мужчина с папкой отступал, делая вид, что он вообще тут случайно проходил.
Юля открыла только на цепочку.
— Добрый вечер, — сказал полицейский устало. — Вы вызывали?
— Да. — Юля кивнула. — Ко мне ломились. Вот эта женщина, — она указала через щель на Светлану Ивановну, — и мужчина с документами. У меня есть основания считать, что они пытались… — Юля запнулась, подбирая слова, — давить, угрожать и использовать мои персональные данные без разрешения.
Светлана Ивановна тут же взвилась:
— Да что она несёт! — визгнула она. — Я мать её мужа! Я пришла поговорить! А она тут спектакль устроила!
— Вы не мужик ей, вы мать мужа, — устало сказал второй полицейский. — Не кричите. Гражданка, дверь можно открыть нормально?
— Я боюсь, — честно сказала Юля. — Я вижу незнакомого мужчину с папкой. Я не знаю, кто он.
Мужчина с папкой нервно кашлянул:
— Я вообще… я консультант. Меня попросили… ну… показать варианты…
— Какие “варианты”? — Юля резко повернулась к нему. — По моей квартире? Без моего согласия?
— Женщина сказала, что… — он бросил взгляд на Светлану Ивановну, — что вы в курсе.
— Я не в курсе. — Юля сказала это так, что мужчина опустил глаза.
Полицейский кивнул:
— Так. Вы, гражданка, — он обратился к Светлане Ивановне, — прекращаете ломиться. И вы, — к мужчине, — тоже. Дальше: если есть заявление по документам — это отдельно. Гражданка, хотите написать?
Юля почувствовала, как внутри всё дрожит, но голос держался.
— Хочу зафиксировать. У меня есть уведомление, где якобы моё согласие. Подпись не моя.
Светлана Ивановна побледнела.
— Юля… ну ты совсем… — прошипела она. — Ты что творишь? Ты же потом жить не сможешь!
— Я уже не могла жить, — спокойно ответила Юля. — Потому что вы жили за меня.
Полицейский посмотрел на Юлю, потом на Светлану Ивановну.
— Давайте так: вы пишете объяснение. А вы, гражданка, — он снова к свекрови, — идёте домой. И без этих истерик.
Светлана Ивановна сделала шаг к двери, глаза у неё горели.
— Ты думаешь, ты победила? — сказала она тихо, и это было страшнее крика. — Думаешь, бумажкой напугаешь? Паша всё равно мой. И квартира эта… ты одна её не удержишь.
Юля посмотрела на неё и вдруг спокойно сказала:
— Смотрите, как вы говорите. “Удержишь”. Вы и правда всё это время думали, что я — не человек, а препятствие.
— Да ты… — Светлана Ивановна задохнулась от злости. — Ты неблагодарная! Я его растила! Я ночами не спала! А ты пришла и строишь из себя хозяйку!
— Я хозяйка. — Юля кивнула на дверь. — Потому что это мой дом.
— Ой, да какая ты хозяйка, — выплюнула свекровь. — Ничего ты не умеешь. Краску на стены намазала, картинки повесила — и думаешь, жизнь построила.
Юля уже хотела ответить, но в этот момент лифт звякнул, и на площадку выскочил Павел — без шапки, красный от холода, с мокрыми волосами.
— Мама! — крикнул он. — Что ты устроила?!
Светлана Ивановна развернулась к сыну:
— Я устроила?! Это она устроила! Она меня на полицию! На родную мать!
Павел посмотрел на полицейских, потом на Юлю. Глаза у него были как у человека, который наконец увидел последствия.
— Юль… — прошептал он. — Зачем так…
Юля устало вздохнула.
— Паша, у меня бумага с “моим” согласием. И твоя мама пришла сюда с посторонним мужиком и папкой. Скажи мне в лицо: ты считаешь, что я должна была поставить чайник и улыбнуться?
Павел открыл рот и не нашёл слов.
Полицейский вмешался:
— Муж ваш? — спросил он Юлю.
— Формально да, — ответила Юля. — Но он тут не живёт с вчерашнего дня.
Павел дёрнулся:
— Юля, ну…
— Не “ну”. — Юля повернулась к нему. — Ты мне обещал, что “всё исправишь”. А твоя мама уже тут. Значит, ты ничего не контролируешь. И никогда не контролировал.
Светлана Ивановна схватила Павла за рукав:
— Скажи ей! Скажи, что она перегибает! Что так с матерью нельзя!
Павел выдернул рукав, впервые резко:
— Мама, хватит! — он почти крикнул. — Ты зачем мои долги сюда притащила? Ты зачем её документы брала?
Светлана Ивановна застыла, как будто её ударили.
— Ты что, на её сторону? — голос у неё стал тонкий. — После всего?
— Это не “сторона”, мама. — Павел говорил тяжело. — Это… это уже слишком.
Юля посмотрела на него внимательно.
— Слишком? — переспросила она. — А до этого было нормально? Когда она меня каждый раз унижала, а ты кивал? Когда она планы рисовала, а ты радовался?
Павел опустил голову.
— Юль… я правда думал, что так проще. Что ты потом привыкнешь.
— Привыкну? — Юля усмехнулась. — То есть ты рассчитывал, что я просто сдамся. Что мне всё равно. Что я проглочу.
Светлана Ивановна перебила:
— Потому что в семье надо уступать! Надо слушать старших! Ты бы жила как человек, а не как… как…
— Как кто? — Юля подалась вперёд. — Договорите. Вам же всегда есть что сказать.
Свекровь зашипела:
— Как одиночка, которая думает только о себе!
Юля кивнула.
— Вот. Отлично сказано. Я и думаю о себе. Потому что никто другой обо мне не думал. Вы думали о себе. Павел думал, как не ссориться с мамой. А я думала, что у нас семья. Ошиблась.
Полицейский снова устало вздохнул:
— Вы будете писать заявление или нет?
Юля посмотрела на Павла.
— Паша, — сказала она спокойно, — ты понимаешь, что если твою маму где-то ловят на подделке подписи, это уже не “семейный конфликт”, а другая история?
Павел кивнул, губы у него дрогнули.
— Понимаю.
Светлана Ивановна взвизгнула:
— Ты предатель!
Павел вдруг поднял голову и сказал тихо, но отчётливо:
— Мама, ты сама всё это устроила.
Тишина повисла тяжёлая, подъездная, с запахом сырости и чужих котлет из квартир. Юля вдруг почувствовала, как у неё внутри что-то отпускает: не боль — застывшую пружину, которую она год держала зубами.
— Я буду писать, — сказала Юля полицейскому.
Светлана Ивановна побледнела ещё сильнее.
— Юля, не надо, — Павел шагнул ближе, но остановился, не решаясь подойти. — Может… может, без этого? Я… я сам всё закрою. Я продам машину. Я возьму вторую работу.
— Паша, — Юля посмотрела на него спокойно, почти ровно, — ты не понимаешь. Я не верю тебе. Не потому что ты плохой. А потому что ты уже показал: когда надо выбирать, ты выбираешь удобство. Сегодня ты кричишь на маму, завтра она поплачет, и ты снова будешь “ну мама же…”.
— Я не такой, — выдохнул Павел.
— Такой. — Юля кивнула. — И это не оскорбление. Это факт. Ты так живёшь.
Светлана Ивановна вдруг шагнула к Юле, попыталась заглянуть в квартиру через щель цепочки.
— Ты думаешь, я не найду, как тебя достать? — прошипела она. — Думаешь, ты спрячешься?
Полицейский тут же встал между ними:
— Гражданка, отойдите.
— Я… — Светлана Ивановна задохнулась. — Я просто хочу поговорить!
— Вы уже поговорили, — устало сказал он. — Всё, заканчиваем.
Юля закрыла дверь, оставив цепочку, и услышала, как на площадке продолжается шум. Потом — лифт. Потом тишина.
Через полчаса Юля сидела за столом в отделении, писала объяснение, выводя буквы аккуратно, как в школе. Рядом сидел Павел — уже не муж, а человек с потухшими глазами. Он то и дело пытался что-то сказать, но потом замолкал.
Когда Юля закончила, Павел тихо спросил:
— Ты теперь точно всё? Мы… мы уже не…
Юля не подняла головы.
— Паша, ты пойми одну вещь. Я устала быть взрослой за двоих. Устала защищать дом, который должен был быть спокойным. Устала угадывать, что у тебя там внутри, потому что ты молчишь. И устала от твоей мамы как от вечного третьего человека в браке.
Павел сглотнул.
— Я могу от неё отрезаться.
— Не можешь, — сказала Юля спокойно. — Ты даже слов таких не знаешь. Ты можешь обидеться на неё на неделю, а потом она скажет: “Сыночек”, и ты растает. Это не злость. Это устройство. И я не хочу больше жить в этом.
Он сидел, комкал в пальцах чек из автомата с кофе.
— Юль… а если я… если я уйду совсем? В другой город? Сниму жильё. Начну сначала.
Юля подняла на него глаза.
— Начни. — кивнула она. — Правда начни. Только без меня. Потому что мне теперь надо начинать тоже.
— Ты меня ненавидишь? — голос у него дрогнул.
— Нет. — Юля вздохнула. — Я тебя жалею. И себя жалею — что не увидела раньше, как ты живёшь. Но ненависть — это когда человек ещё внутри. А ты… ты уже как будто снаружи.
Павел закрыл глаза.
— Я всё испортил.
— Да. — Юля встала. — И сейчас единственное, что ты можешь сделать правильно — не лезть ко мне обратно. Не звонить. Не писать “давай поговорим”. Просто… займись своей жизнью.
Она вышла на улицу. Январь был мокрый, под ногами скользило, снег на обочинах серый, слежавшийся. Дышалось тяжело, но честно.
Телефон завибрировал: сообщение от неизвестного номера. Юля открыла — коротко, без приветствия: “Если не заберёшь заявление, будет хуже”.
Юля посмотрела на экран, и губы сами собой сложились в кривую улыбку.
— Ну конечно, — сказала она вслух, в пустоту.
Она набрала номер, который ей дали в отделении, и спокойно продиктовала: что пришло, с какого номера, что это похоже на давление. Потом выключила телефон и пошла домой.
У подъезда она столкнулась с соседкой — тётей Ниной с пятого, в шапке с помпоном.
— Юлечка, — шепнула та, — у тебя тут такая… такая женщина орала. Я думала, кино снимают.
— Не кино, тётя Нина, — Юля устало улыбнулась. — Жизнь.
— Ты держись, — соседка покачала головой. — Мужики нынче… ну ты поняла.
Юля поднялась на седьмой этаж, вошла в квартиру и впервые за долгое время услышала тишину не как пустоту, а как место, где можно дышать.
Она сняла куртку, прошла в комнату, посмотрела на свои стены, на картины, на диван — всё на своих местах. И вдруг сказала вслух, себе:
— Всё. Хватит.
Телефон снова завибрировал — Павел. Юля посмотрела на экран секунду, потом нажала “блокировать”. Без театра. Без трагических пауз.
А потом поставила чайник, села на кухне и впервые за год почувствовала, что у неё есть не чужие “правильные” планы, а своя жизнь — с реальными проблемами, да, но уже без чужих рук в её ящиках и без чужих голосов, которые решают вместо неё. И от этой простоты, от этой жёсткой ясности стало легче — не сладко, не радостно, а по-настоящему легче, как после долгой болезни, когда наконец спадает температура.
— Ты что, проверяешь меня? — муж уверял, что деньги в банке, пока жена не проверила счет