Турецкое солнце еще грело мне кожу, а в сумке лежали безделушки для родни. Я тогда наивно думала, что подарки смягчат ту неприязнь, что всегда витала в их тесной кухне. Мы с Андреем заехали к его сестре Светлане, как обычно, по пути с вокзала.
Их хрущевка встретила нас запахом жареного лука и детского плача. Светлана открыла дверь в выцветшем домашнем халате, ее муж Валерий кивком указал на тапочки. Андрей, мой нежный и вечно виноватый муж, сразу пошел помогать накрывать на стол, будто пытаясь отработать наше благополучие.
Ужин тянулся медленно. Говорили о ценах, о здоровье свекрови, о проблемах в школе у племянника. Я чувствовала на себе тяжелые, оценивающие взгляды. Моя новая сумка, часы, даже стрижка — все было предметом их молчаливого изучения.
— Ну что, Мариш, Турция классная? — спросила наконец Светлана, ложкой размазывая пюре по тарелке сына. Улыбка на ее лице была натянутой, как проволока.
— Очень, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Море теплое, погода отличная. Вам бы тоже съездить.
— Куда уж нам, — фыркнул Валерий, доедая котлету. — Нам бы ипотеку за трехсоттысячную конуру протянуть. Не до морей.
Неловкая пауза повисла в воздухе. Андрей под столом тронул мое колено — мол, не подливай масла в огонь. Но я уже не могла остановиться, меня распирало от несправедливости их тона.
— Мы тоже не шикуем, — сказала я тихо. — Просто работаем, Валера. Всю жизнь на двух работах, как и вы. Просто нам повезло купить квартиру тогда, дешево, и кредит уже почти погасили.
— Повезло, — повторила Светлана, и в ее голосе зазвенела та самая нота, от которой у меня пошли мурашки. — Кому-то везет, а кто-то вон в этой коробке третий десяток лет сидит. И детей растить негде.
Она резко встала и, собрав тарелки, швырнула их в раковину. Звяканье фарфора резануло слух. Андрей потупил взгляд.
— Помочь тебе? — пробормотал он.
— Сиди! — бросила она через плечо и скрылась на кухне.
Валерий угрюмо смотрел в телевизор. Я встретилась взглядом с Андреем, пытаясь найти в его глазах поддержку, но увидела лишь желание провалиться сквозь землю. С кухни доносился грохот посуды и шипящий, сдавленный шепот. Я не хотела слышать, но тишина в гостиной была звенящей, и слова долетали четко, будто их произносили прямо у моего уха.
Голос Светланы, напитанный ядом, прошил стену:
— Да как она смеет жить лучше нас! У них все есть, а мы тут в нищете прозябаем. И папину квартиру он ей подарил, нашу долю проели.
Голос Валеры, грубый:
—Успокойся. Все решится.
— Решится, если не будем сидеть сложа руки! Пусть делится. У Андрея зарплата хорошая, а у нас дети… Он же брат, он обязан помочь!
Я замерла. В ушах застучала кровь. Я посмотрела на Андрея. Он слышал все. Его лицо стало землистым, челюсти сжались. Но он не двинулся с места. Не встал, не пошел защитить меня, нас, наш общий дом, который его сестра уже мысленно поделила.
— Андрей, — выдохнула я. — Ты слышишь?
Он лишь мотнул головой, будно отгоняя назойливую муху, и прошептал:
—Она просто выплескивает… Устала. Не обращай внимания.
В эту секунду что-то во мне надломилось. Не ее слова, а его молчание. Его трусливое, жалкое согласие со всем, что там говорят. Острая обида сменилась леденящей пустотой.
Светлана вышла с подносом чая. Ее лицо было спокойным, лишь глаза горели холодным торжеством. Она точно знала, что мы слышали.
— Чай, дорогие? — сказала она сладким голосом.
Мы уехали через полчаса. В машине царило гробовое молчание. Я смотрела на мелькающие фонари и понимала: этот вечер все изменил. Границы стерлись. То, что раньше было глухим ропотом, теперь стало открытым требованием. Я обняла себя за плечи, чувствуя, как наша уютная квартира, наш тихий мирок, уже оказались под прицелом.
Андрей наконец заговорил, глядя прямо на дорогу:
—Не надо драматизировать. Она всегда такая, поныла и забудет.
Я ничего не ответила. Я уже знала, что не забудет. И как только мы переступили порог дома, зазвонил телефон. На экране горело: «Мама».
Я взяла трубку. Голос свекрови был медовым, заботливым, но под ним сквозила та же сталь, что и у дочери.
— Милая, вы доехали? Светка мне все рассказала… как вы там в Турции отдыхали, молодец. Слушай, мы тут с ней думаем… Нам всем нужно встретиться, поговорить. Очень серьезно. О вашей квартире и о том, как нам всем справедливо поступить.
Мир сузился до точки. Я услышала, как в прихожей упали ключи из рук Андрея.
— Какая справедливость? — спросила я, и мой голос прозвучал чужо и далеко.
— Ну как какая, деточка, — снисходительно вздохнула свекровь. — Семья ведь одна на всех. И имущество должно быть общим. Приезжайте завтра, все обсудим.
Она положила трубку. Я медленно опустила телефон и обернулась к мужу. Он стоял, прислонившись к стене, и в его глазах был не вопрос, а тупой, животный страх.
— Андрей, — сказала я тихо. — Что она имеет в виду?
Он отведял взгляд.
—Не знаю. Наверное, просто поговорить хочет…
Но я видела. Я видела, что он знает. И в тот момент я поняла, что мы стоим на краю войны. Войны, где врагами оказались те, кого мы называли семьей. А нашей главной крепостью была эта самая квартира, которая вдруг стала выглядеть такой хрупкой и чужой.
Ночь прошла в тягостном молчании. Мы с Андреем легли спать, повернувшись друг к другу спинами. Я ворочалась, проигрывая в голове фразу свекрови: «Имущество должно быть общим». От этих слов било холодом. Андрей лежал неподвижно, но по его напряженной спине я понимала — он не спит.
Утром мы завтракали, не глядя друг на друга. Звонок раздался около десяти. Андрей вздрогнул, увидел на экране «Мама» и с виноватым видом вышел на балкон, плотно прикрыв за собой дверь. Я осталась стоять посреди кухни, сжимая в руке чашку с остывшим кофе. Слышала лишь глухое мямленье, обрывки фраз: «Понимаю… но как же мы… ну не знаю…».
Он вернулся через пятнадцать минут, лицо серое, глаза бегали.
—Это мама. Она приедет сегодня. Поговорить.
—Поговорить? — я поставила чашку со стуком. — О чем конкретно, Андрей? Она вчера уже сказала — об «общем имуществе». У нас с тобой общее имущество. А с твоей матерью и сестрой — нет.
—Не заводись ты сразу! — он провел рукой по волосам. — Она просто хочет обсудить ситуацию со Светкой. Им же реально тяжело, ты сама видела. Дети растут, в одной комнате…
—И что, мы должны им нашу комнату отдать? — голос мой задрожал.
—Да нет же! — он занервничал. — Речь о другом. Мама сказала… что есть вариант им помочь. Легальный, хороший вариант.
В его тоне была та самая неуверенная уступчивость, которая всегда предвещала беду. Я села на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги.
—Говори.
Андрей начал объяснять, путаясь и сбиваясь. Суть была проста и чудовищна. Чтобы семья Светланы могла претендовать на расширение жилплощади от государства, им нужно было ухудшить свои жилищные условия. Официально. Самый простой способ — прописать у себя лишнего человека. Но прописать кого-то со стороны в их малогабаритную квартиру нереально по санитарным нормам. А вот если прописать одного из их детей к родственникам…
— То есть, нашему племяннику, — сказала я медленно, впитывая смысл, — нужно стать прописанным у нас. В нашей квартире. Чтобы у его родителей стало «теснее».
—Ну да, — оживился Андрей, ухватившись за возможность показать логику. — Это же просто прописка, Марин! Формальность. Он жить с нами не будет. Просто штамп в паспорте. А им это даст возможность встать на очередь, может, даже квартиру от государства со временем получить. Мы же им поможем!
Я смотрела на него, не веря своим ушам. Эта абсурдная, циничная схема, где наш дом становился разменной монетой в их игре с государством.
—Андрей, ты в своем уме? — прошептала я. — «Просто прописка»? Ты хоть понимаешь, что дает постоянная регистрация несовершеннолетнего в приватизированной квартире? Это не просто штамп! Это — право пользования жильем. Его могут через суд вселить сюда, если им вздумается! Его доля появится в нашей собственности! Это рычаг, которым они потом расколют нашу квартиру как орех!
—Да брось ты свои страшилки! — он повысил голос, от безысходности. — Это же моя сестра! Моя мать! Они нас не обидят. Они же не какие-то жулики!
—Вчерашний разговор на кухне ты уже забыл? — вскрикнула я. — «Пусть делится»! Это не мои страшилки, это их слова! Они уже делят!
Дверной звонок разрезал наш спор. Андрей помертвел. Я, натягивая на лицо маску ледяного спокойствия, пошла открывать.
На пороге стояла свекровь, Анна Степановна. Невысокая, плотная женщина с аккуратной седой завивкой и пронзительными, как буравчики, глазами. В руках — пирог в целлофане.
— Здравствуйте, родные, — сказала она, заходя и окидывая взглядом прихожую, наш новый шкаф-купе. Взгляд был оценивающим, инвентаризационным. — Проходи мимо, решила заглянуть. На, Мариночка, домашний, с капустой.
Я автоматически взяла пирог. Рукопожатия не было, она сразу прошла на кухню, как хозяйка. Андрей засуетился, задвигал стулья.
— Садитесь, садитесь, не стойте, — сказала Анна Степановна, усаживаясь на самое удобное место. — Поговорить надо, пока вы оба дома.
Мы сели. Андрей — напротив матери, я — чуть в стороне, создавая треугольник.
— Ну что, Андрюша, — начала она, не глядя на меня, — объяснил ты Марине нашу общую проблему?
—Объяснил, — пробормотал он.
—И что же ты на это скажешь, дочка? — наконец ее взгляд упал на меня. В нем не было ни капли тепла, только расчет и давление.
— Я скажу, Анна Степановна, что эта идея кажется мне очень опасной, — начала я, стараясь говорить твердо. — Прописка ребенка — это серьезно. Это могут потом использовать против нас.
—Использовать? — она приложила руку к груди, изображая обиду. — Кто использовать-то будет? Свои же люди? Родная кровь? Да мы вам только добра желаем!
—Я не о добре, я о юридических рисках.
—Ах, риски, — отмахнулась она. — Все эти ваши риски от недоверия родне идут. Главное — помочь близким в беде. А вы с мужем, слава богу, крепко стоите на ногах. Детей у вас нет, живете тут вдвоем в такой просторной двушке… Не жалко, что ли, племяннику своему, маленькому Ванечке, в одной комнате с братом и родителями ютиться? У него же здоровье слабое, астма…
Она ударила в самую слабую точку — в чувство вины. Андрей потупился. Я чувствовала, как по мне ползут мурашки от ее сладковатого, ядовитого тона.
— Мы помогаем, чем можем, — сказала я. — Но прописка — это слишком.
—Слишком? — голос Анны Степановны зазвенел. — Для семьи ничего не бывает слишком! Мы тебя, Марина, как родную приняли когда-то. А ты… ты нашему роду, выходит, помогать отказываешься? Мужа своего в обиду даешь? Он же между молотом и наковальней — между женой и кровью.
Это была чистейшая манипуляция. Я увидела, как Андрей сжался еще больше.
— Это не помощь, это риск потерять свое жилье, — настаивала я, но в голосе уже проскальзывала трещина.
—Какое жилье? — вдруг резко изменилась Анна Степановна. Ее лицо стало жестким, все маски сошли. — Ты вообще понимаешь, в каком жилье находишься? Эта квартира — моя. Вернее, наша с Андреем. Папина.
В воздухе повисла тишина, густая и липкая. Я перевела взгляд на Андрея. Он не поднимал глаз.
—Что вы имеете в виду? — спросила я тихо.
—Имею в виду то, что квартиру эту приватизировал еще мой покойный муж, Савелий Петрович, на свое имя, когда был один. Потом мы поженились, вписала я сюда себя и сына. По закону, после его смерти половина квартиры — моя. А вторая половина делится между мной и Андреем. Так что, милая, ты живешь в квартире, где три четверти — моя собственность.
Мир поплыл. Я смотрела на ее самодовольное лицо, на побелевшие костяшки пальцев Андрея, сжимавших край стола.
—Андрей… это правда? — выдохнула я.
Он кивнул, еле заметно.
—Но папа… он же говорил, что все улажено… что он подарил…
—Говорил-говорил, — перебила свекровь. — А бумаг-то, дарственных, нету. Есть только старые документы на меня. И я, как законная владелица большей доли, считаю, что мы должны использовать это имущество на благо всей семьи. Если не по-хорошему, не хотите помогать с пропиской… — она сделала театральную паузу, — то будем решать вопрос по-плохому. Через суд. О выделе доли в натуре. Или о выкупе вами моей доли по рыночной стоимости. У вас-то такие деньги есть?
Последняя фраза повисла в воздухе откровенной угрозой. Я поняла все. Это был не разговор. Это был ультиматум. Пирог, астма племянника, родственная кровь — все это было ширмой. Ширмой для простого и жесткого требования: либо вы играете по нашим правилам, либо мы отнимаем у вас крышу над головой.
Анна Степановна встала, отряхнула крошки с колен.
—Подумайте, детки. Вместе, семьей. Я даю вам время до конца недели. А то, знаешь ли, бумаги эти старые, но сила у них — железная.
Она вышла, не попрощавшись. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел.
Я медленно повернулась к мужу. Во мне не было ни злости, ни страха — только пустота и предательская ясность.
—Ты знал? — спросила я голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Ты знал, что мы тут живем как мигранты, по ее милости?
Он поднял на меня заплаканные глаза.
—Я думал… я был уверен, что папа все оформил на нас. Мама никогда об этом не вспоминала… Я думал, все в порядке…
—Ничего не в порядке, Андрей, — перебила я его. — Абсолютно ничего. У нас нет дома. У нас есть только иллюзия. И твоя семья эту иллюзию только что разбила.
Я вышла из кухни, прошла в спальню и закрылась. Мне нужно было остаться одной. Чтобы осознать: война не просто началась. Мы ее уже проигрывали, даже не успев вступить в бой. И враг знал все наши слабые места. Потому что этот враг когда-то был семьей.
Следующие два дня я прожила как во сне. Я ходила на работу, говорила с коллегами, даже смеялась в ответ на шутки, но внутри была лишь ледяная пустота. Слова свекрови звучали в голове бесконечным эхом: «Три четверти — моя собственность». Я ловила себя на том, что касаюсь обоев в гостиной, глажу свою старую, любимую книжную полку, смотрю на свет, льющийся из нашего окна на паркет, который мы выбирали с Андреем вместе. Все это было не наше? Все эти пятнадцать лет жизни, любви, надежд, ремонта, сбережений, вложенных в каждый сантиметр — все это могло оказаться чужим?
Андрей пытался говорить. Он лепетал что-то про то, что надо разобраться с документами, что, может, мама что-то путает. Но я уже почти не слушала его. Его трусливое бормотание стало для меня просто фоновым шумом, таким же, как гул холодильника. Предательство — не обязательно громкий крик. Иногда это — молчание на кухне сестры. И незнание о том, в чьем доме живешь.
На третье утро, в субботу, я проснулась с четкой, как лезвие, мыслью: я не могу так больше. Мне нужны факты, а не эмоции. Я встала, пока Андрей спал, и пошла на балкон. Там, на антресолях, в большой картонной коробке под слоем пыли лежали старые документы и альбомы. Я никогда не любила копаться в этом, но сейчас это была моя единственная надежда — найти хоть что-то, какую-нибудь зацепку.
Пахло пылью и старыми книгами. Я аккуратно вытащила коробку. Сверху лежали детские рисунки Андрея, наши открытки друг другу, старые счета. Сердце сжималось от нежности и боли. Я отложила это в сторону. Глубже были папки с надписями «Документы на квартиру» и «Наследство».
Руки слегка дрожали. Я расстегнула резинки первой папки. Документы на приватизацию. Действительно, единственным участником приватизации в далеком 1993 году значился Савелий Петрович Волков, отец Андрея. Выписка из ЕГРП, которую делали уже после его смерти для вступления в наследство. Я пробежала глазами по строчкам, не сразу понимая юридические термины. Потом нашла то, что искала: «Доля в праве общей долевой собственности». Рядом с именем Анны Степановны Волковой стояло: «1/2». Рядом с именем Андрея Савельевича Волкова: «1/4». И еще одна «1/4» — также принадлежала Анне Степановне.
Я перечитала три раза. Все было именно так, как она и сказала. После смерти отца его доля (вся квартира) была разделена. Половина автоматически перешла к супруге как совместно нажитое имущество. Вторая половина, как наследство, была поделена пополам между ней и сыном. Итого: 1/2 + 1/4 = 3/4 у свекрови. 1/4 — у Андрея.
Я откинулась на холодную стену балкона. Значит, это правда. Мы с Андреем не являемся собственниками всей квартиры. Мы владеем лишь его долей в одной четверти. А я, как его жена, имею право лишь на долю в этой четверти в случае раздела. Вся моя жизнь, мой дом, были построены на песке. На доверии к слову покойного свекра, который, видимо, действительно собирался что-то переоформить, но не успел или не захотел. И на молчании его жены, которая ждала подходящего момента.
Слез не было. Был холодный, всепоглощающий гнев. И желание действовать. Я сфотографировала документы на телефон. Потом нашла в интернете контакты нескольких юристов, специализирующихся на жилищных и наследственных спорах. Выбрала того, у кого были самые жесткие, бескомпромиссные отзывы. Записалась на консультацию на понедельник, как на последний бой.
В понедельник я отпросилась с работы. Андрей, узнав, куда я еду, попытался отговорить.
—Марина, давай сами разберемся! Не надо выносить сор из избы, привлекать посторонних!
—Посторонние, — сказала я, надевая пальто, — уже вынесли наш сор и разложили его по полочкам с ценами. Юрист — не посторонний сейчас. Это врач. А мы — в реанимации.
Кабинет юриста, Елены Викторовны, находился в невзрачном бизнес-центре. Сама она оказалась сухой, подтянутой женщиной лет пятидесяти с внимательными, ничего не пропускающими глазами. Я выложила на стол распечатанные фотографии документов и, стараясь не сбиваться, рассказала всю историю. От ужина у Светланы до визита свекрови и ультиматума.
Елена Викторовна слушала молча, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Потом она внимательно изучила документы.
—Ситуация, к сожалению, стандартная для старого жилого фонда, — сказала она наконец, и в ее голосе не было ни капли утешения, только констатация. — Приватизация на одного человека, отсутствие завещания в пользу сына. После смерти собственника возникли права у пережившей супруги и наследника первой очереди — вашего мужа. Вы правильно все поняли. На данный момент ваша свекровь является сособственником, владея 3/4 долей. Ваш супруг — 1/4.
—Но мы же тут живем! Платили за все, делали ремонт! — вырвалось у меня.
—Это имеет значение, но лишь отчасти, — покачала головой юрист. — Вы можете претендовать на компенсацию затрат на улучшение общего имущества, если докажете их размер и необходимость. Но это отдельный, сложный и дорогой суд. А по основному вопросу о праве собственности — закон на стороне свекрови.
—Что она может сделать? Этот «выдел доли в натуре»?
—Может, — кивнула Елена Викторовна. — Она вправе требовать через суд определения порядка пользования квартирой. Фактически — выделить ей отдельную, изолированную комнату. В двухкомнатной квартире это, скорее всего, будет означать, что одну из комнат суд признает ее собственностью. Или требовать выплаты ей компенсации стоимости ее доли. Рыночная стоимость 3/4 вашей квартиры — это очень серьезные деньги. Если вы их не найдете, квартира пойдет с молотка.
—А если мы согласимся прописать племянника? Это нас обезопасит?
Юрист посмотрела на меня с легкой,почти незаметной жалостью.
—Нет. Это усугубит. Прописка несовершеннолетнего, да еще и на долю вашего мужа, создаст еще одного участника долевой собственности с правами пользования жильем. В случае конфликта выселить его будет практически невозможно. Это не решение, это капкан.
В ушах зазвенело. Все варианты, которые подсознательно выстраивало мое отчаявшееся сознание, рассыпались в прах.
—То есть выхода нет? — прошептала я.
—Выход есть всегда. Но он требует холодной головы и готовности к жестким действиям, — сказала Елена Викторовна, сложив руки на столе. — У вас два пути. Первый — попытаться договориться. Выкупить доли свекрови. Но для этого нужны огромные деньги. Второй — искать слабые места в их позиции. Угрозы с их стороны, попытки шантажа, давление. Записывайте разговоры, сохраняйте сообщения. Любое доказательство того, что их цель — не восстановление справедливости, а выживание вас из квартиры для последующей продажи или заселения своей семьи, может помочь в суде. Суды не любят недобросовестных сособственников. Но это — лотерея. И война на истощение.
Я вышла из кабинета, как побитая. Солнечный день казался издевкой. Я села в свою старую иномарку, закрыла двери и наконец разрешила себе заплакать. Тихими, бессильными слезами отчаяния. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет я считала это место своим домом, своим углом во вселенной. И все это время над нами висел дамоклов меч в виде старой папки на балконе. А Андрей… Андрей знал. Он не знал деталей, но знал суть. И молчал. Он предпочел жить в иллюзии, чем смотреть правде в глаза и защищать нас.
Когда слезы кончились, осталось только странное, пустое спокойствие. Я вытерла лицо, посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Красные глаза, размазанная тушь. Я смахнула ее остатки пальцем.
Теперь я знала врага в лицо. И знала его силу. Но я также поняла одну простую вещь: отступать некуда. Это мой дом. Тот, в который я вложила душу. И если закон сейчас не на моей стороне, значит, нужно искать другие способы. Нечестные? Возможно. Но они начали эту войну без правил.
Я завела машину и поехала домой. Мне нужно было поговорить с Андреем. В последний раз. По-взрослому. Чтобы понять, на чьей он стороне. Потому что если он не со мной, то я останусь одна. Против всех.
Дом встретил меня тишиной. Андрея не было. Я прошла в спальню, переоделась в старые домашние штаны и свитер, будто хотела спрятаться от всего мира в самой простой, непритязательной одежде. Потом села на кухне у окна и ждала. Смотрела, как зажигаются окна в домах напротив, как люди возвращаются в свои крепости, в свои настоящие дома.
Он пришел поздно, выглядел измотанным. Увидел меня, сидящую в полумраке, и вздрогнул.
—Ты что не свет включила?
—Не хотелось, — ответила я ровно. — Садись. Надо поговорить.
Он сел напротив, опасливо. Я не стала рассказывать про юриста подробно. Сказала только, что консультация подтвердила худшие опасения.
—Значит, мама права, — упавшим голосом произнес он, как будто надеялся на чудо.
—В том, что у нее 3/4 — да. В том, что она имеет право требовать что-то — да. Но это не делает ее правой по сути, Андрей. Ты это понимаешь?
—Понимаю, — он протер лицо ладонями. — Но что мы можем сделать? У нас нет миллионов, чтобы выкупить ее долю. А она, я чувствую, не отступит.
В его голосе звучало пораженчество, которое бесило меня больше всего.
—Мы можем бороться. Искать варианты. Но для этого мне нужно знать одно: ты со мной? Или ты с ними?
Он поднял на меня растерянный взгляд.
—Что за вопрос? Я твой муж.
—Именно что муж. А там — твоя мать и сестра. И они вынуждают тебя выбирать. Я вижу это по тебе. Ты разрываешься. И в этой войне разрывающийся проигрывает всегда. Мне нужен союзник, Андрей. Не наблюдатель.
Он долго молчал, глядя на стол.
—Я с тобой, — наконец выдохнул он. — Но они семья. Я не могу просто послать их… Надо найти какой-то компромисс.
—Компромисс с теми, кто ставит ультиматум? Его не бывает.
Звонок в дверь заставил нас обоих вздрогнуть. Было уже восемь вечера. Андрей пошел открывать. С порога донесся бодрый, властный голос Светланы:
—Ну что, дома все? Мама приехала, будем совещаться!
Мое сердце упало. Они пришли без предупререния, всей толпой, чувствуя свою правоту и силу. Я не двинулась с места. В кухню вошли они все: Анна Степановна, Светлана и ее муж Валерий. Валерий нес большую папку, как адвокат на процессе. Они заняли всю свободную часть маленькой кухни, вытеснив нас с Андреем в угол. Воздух стал густым и невыносимым.
— Ну, — начала Анна Степановна, не снимая пальто, — неделя почти прошла. Решили, как будете помогать семье?
Я взяла себя в руки. Мой голос прозвучал тихо, но четко:
—Мы не будем прописывать племянника. Это слишком большой риск для нас. Это наше окончательное решение.
Наступила секундная тишина, а потом Светлана взорвалась.
—Ой, смотрите какая! Окончательное решение! В чужой квартире решения принимает! — она фыркнула и посмотрела на мать. — Я же говорила!
— Марина, — сказала Анна Степановна ледяным тоном, — ты не поняла. Это был не запрос. Это был самый мягкий вариант. Раз ты его отвергла, будем действовать по закону. Валерий, объясни.
Валерий, с видом знатока, положил папку на наш стол, отодвинув мою чашку.
—Я тут консультировался. Ситуация однозначная. Анна Степановна как сособственник большей доли вправе требовать определения порядка пользования жилым помещением либо выплаты компенсации. Учитывая, что доля значительная, суд почти наверняка выделит ей в пользование одну изолированную комнату. Какую именно — решат эксперты. Скорее всего, ту, что побольше. Или, — он сделал паузу для эффекта, — потребует выкупа ее доли по рыночной стоимости. Мы примерно прикинули. Рыночная цена всей квартиры — около девяти миллионов. Три четверти — это шесть миллионов семьсот пятьдесят тысяч. Готовы выплатить?
Цифра повисла в воздухе, тяжелая и нереальная, как вес целого дома. Андрей побледнел.
—Валер, это же невозможно… Таких денег у нас нет и быть не может!
—Ну тогда, браток, извини, — Валерий развел руками, изображая сожаление, но в его глазах прыгали победные искорки. — Придется делить квадратные метры. Света с детьми к маме переедет, в выделенную комнату. А вы тут… во второй поживете. Дружно, одной семьей. Или, — он кивнул на меня, — ты можешь съехать. Право-то пользования у тебя только как у члена семьи собственника. А если собственник — мама — будет против твоего проживания… сами понимаете.
Это был уже даже не намек, а прямая угроза выселения. Меня затрясло от бессильной ярости.
—Вы с ума сошли! Это мой дом! Я здесь пятнадцать лет живу!
—В чужом доме, милочка, — поправила Анна Степановна. — В моем. И я решаю, кто в нем будет жить. Хочу — вселю сюда своих внуков. Хочу — подам в суд на выселение постороннего лица.
Я посмотрела на Андрея. Его лицо было искажено гримасой страха и стыда. Он пытался что-то сказать:
—Мама, это же Марина… Жена моя…
—Жена, которая отказывается помочь твоей крови? — перебила Светлана. — Какая же это жена? Это эгоистка! Она тебя от семьи отрывает! Она нашу квартиру хочет себе целиком!
Логика была чудовищной, но в их мире она работала безупречно. Я поняла, что разговаривать бесполезно. Они пришли не договариваться, а диктовать.
—Что вы хотите? — спросила я, сводя все к простому вопросу. — Конкретно. Зачем вы пришли?
Анна Степановна обменялась взглядами с дочерью и зятем.
—Мы хотим справедливости. У Андрея есть доля. Маленькая, но есть. Мы готовы ее учесть. Вот наш вариант. Вы нам выплачиваете стоимость нашей доли. Но не рыночную, а… символическую. Два миллиона. Это просто смешные деньги за три четверти. Мы идем на огромную уступку, потому что семья. Вы берете ипотеку, продаете машину, занимаете у своих родителей, Марина. Собираете. Мы даем вам полгода. За это время вы нам не мешаете, не ходите по судам. Или… — она выдержала паузу, — или мы немедленно начинаем процедуру выдела доли. И тогда вы получите суд, экспертизы, приставов и в итоге все равно останетесь на улице. Потому что даже вашу четвертушку придется продать с молотка, чтобы выплатить нам компенсацию. Выбирай, сынок.
Они поставили Андрея перед выбором: разорение или разорение. Любой вариант вел к катастрофе. Ипотека в два миллиона для нас, с нашими зарплатами, была неподъемной. Продать машину — лишиться работы. Занимать у моих родителей, которые сами на пенсии… это было невозможно.
Андрей выглядел раздавленным. Он молчал, опустив голову. Его молчание было для них согласием.
—Вы… это шантаж, — прошептала я.
—Это закон, — парировал Валерий, похлопывая по папке. — И здравый смысл. Родные должны помогать друг другу. Вот мы вам и помогаем — даем шанс сохранить жилье за смешные деньги.
Вставая, Анна Степановна бросила последнее:
—Подумайте до завтра. Завтра жду звонка. С вашим решением. И, Марина… — она повернулась ко мне на пороге, — а ты готовь документы. На всякий случай. Чтобы быстро собрать деньги, когда Андрей одумается.
Они ушли. В квартире осталось тяжелое, гнетущее молчание, пропитанное запахом их духов и чувством чужого вторжения. Я смотрела на Андрея. Он сидел, уставившись в одну точку, и в его глазах я увидела не борьбу, а капитуляцию.
— Андрей, — сказала я тихо. — Они уничтожат нас.
—А что я могу сделать? — голос его сорвался на крик. — Ты слышала цифры? Ты поняла? У нас нет выбора!
—Выбор есть всегда! — вскрикнула я, наконец сорвавшись. — Можно бороться! Искать адвоката, собирать доказательства их корысти, тянуть время, наконец! А ты просто сидишь и готов сдаться! Ты готов отдать все, что у нас есть, лишь бы они отстали! И меня в придачу!
—Я не хочу ссориться с семьей! — крикнул он в ответ.
—А со мной ссориться не страшно? Я для тебя не семья? — из моего горла вырвался странный, хриплый звук, не то рыдание, не то смех. — Я поняла. Все поняла. Твоя семья — это они. А я так… попутчица. На которой можно жениться, но которую не жалко выкинуть из собственного дома, когда прикажет мама.
Я выбежала из кухни, хлопнула дверью в спальню и заперлась. Но на этот раз слез не было. Была только холодная, ясная решимость. Если мой муж не готов защищать наш дом, значит, это придется делать мне одной. Их ультиматум был объявлением войны без правил. Что ж. Значит, и я буду играть без правил. Первая мысль была дикой, отчаянной: найти способ сделать эту квартиру для них ядовитой, неподъемной. Но как?
Я легла, уставившись в потолок. И где-то в глубине сознания, среди обломков страха и злости, начало зреть зерно будущего плана. Очень опасного. Возможно, преступного. Но другого выхода я уже не видела.
Мысль созревала и крепла в полной изоляции. Я отключилась от Андрея. Утром молча пила кофе, вечером ужинала отдельно, ложилась спать, повернувшись к стене. Он пытался заговорить, но мои односложные ответы и каменное лицо отсекали любые попытки. Во мне кипела не просто обида — ярость, холодная и целеустремленная. Они хотели войны? Получат ее. Но я буду сражаться их же оружием — подлостью, хитростью, безжалостностью.
Одним утром, пока Андрей был в душе, я взяла свой старый, почти неиспользуемый телефон, зарядила его и скачала программу для записи звонков. Потом активировала диктофон. Если это будет моим единственным оружием, пусть оно будет готово. Первой записью стал разговор с молчанием на кухне и звуком моих собственных шагов. Это было начало.
Но диктофона мне казалось мало. Нужно было что-то более действенное, что поставило бы крест на их планах продажи или заселения. Мысль о «сложных» жильцах, которых можно было бы подселить на их долю, мелькала, но была смутной и пугающей. Нужен был специалист. И я вспомнила.
Года три назад мы с коллегами снимали склад для архива. Хозяин оказался скользким типом, вечно увиливающим от ремонта. Нам помог разобраться с ним один риэлтор, знакомый нашего бухгалтера. Его звали Игорь, и о нем ходили смутные слухи, что он «решает вопросы», которые обычные агенты не берут. Я нашла в старой переписке его номер. На визитке, которую он дал тогда, было просто: «Игорь. Недвижимость. Любые ситуации».
Я позвонила с незнакомого номера из парка, дрожащими пальцами.
—Алло, — ответил хриплый, недружелюбный голос.
—Игорь? Мне порекомендовали вас… как человека, который может помочь в сложной ситуации с недвижимостью. — Я старалась говорить уверенно, но голос подвел.
—Какая ситуация? — послышалось в трубке, без лишних слов.
—У меня… пытаются отнять квартиру через выдел долей. Нужно сделать так, чтобы эти доли стало невозможно продать или заселить. Чтобы они стали… токсичными.
На том конце провода повисла пауза.
—Встретимся. Завтра, три часа, кафе «У Перекрестка» на Ленинском. Садитесь за столик у окна. Будете пить чай. Я подойду.
Он бросил трубку. Все было как в плохом детективе, и от этого становилось еще страшнее. Но отступать было некуда.
На следующий день я отпросилась с работы, сказав, что к врачу. Кафе было полупустым. Я заказала чай и сидела, нервно теребя салфетку. Ровно в три к моему столику подошел мужчина в невзрачной ветровке, с обычным лицом, которое сразу забываешь. Он сел без приглашения.
—Рассказывайте. Кратко.
Я изложила суть, опуская личные переживания, говоря только о фактах: приватизация, доли, угрозы родственников, ультиматум. Игорь слушал, не перебивая, с равнодушным лицом.
—Стандартная история, — пожал он плечами, когда я закончила. — Жадность родни. Закон на их стороне. Но закон можно обойти или… затянуть до бесконечности, сделав процесс невыгодным.
—Как? — спросила я, едва дыша.
—Варианты есть. Первый — испортить документы. Можно создать фиктивные долги за коммуналку, огромные, на сотни тысяч. Судебные приставы наложат обременение на доли. Продать их будет нельзя, пока долги не погасите вы, но вы-то и не собираетесь. Это тормозит любые сделки на годы.
—Это… законно? — глупо вырвалось у меня.
Он усмехнулся одним уголком рта.
—Нет. Это подлог. Но делается исправно. Второй вариант — найти людей, которые согласятся купить их доли. Не ваших родственников, а их доли, если те решат продать. У меня есть… контингент. Из мест не столь отдаленных, только что освободившиеся. Им лишь бы прописаться. Они купят эти доли за копейки, а потом вселятся туда по суду. И сделают жизнь ваших родственников в их же части квартиры настоящим адом. После такого соседства они сами сбегут, продав вам свои доли за бесценок, лишь бы убраться подальше.
Меня затрясло от отвращения. Он говорил о живых людях, о нашей квартире, как о шахматной доске.
—Я… не уверена, — пробормотала я.
—Подумайте, — он отпил из своей чашки. — Но учтите, ваши родственники не будут ждать. Как только подан иск в суд, счет идет на месяцы. И вам конец. Мои услуги — триста тысяч. Предоплата половина. Думайте быстро.
Он встал и вышел, не попрощавшись. Я осталась сидеть с остывшим чаем, чувствуя, как грань между жертвой и преступником подо мной стремительно истончается. План Игоря был омерзительным. Но был ли он более омерзительным, чем план моей свекрови? Она действовала в рамках закона, но с подлыми намерениями. Он предлагал выйти за рамки закона, чтобы защититься.
Я вернулась домой в состоянии прострации. В прихожей висело пальто Андрея. Он был дома. Я прошла в комнату, села на кровать и уткнулась лицом в ладони. Кто я? Доведенная до отчаяния женщина, готовая на сделку с преступным миром? Или просто жертва, которая наконец решила дать сдачи?
Вечером позвонила моя единственная близкая подруга Лена. Услышав мой голос, она сразу спросила:
—Марин, с тобой все в порядке? Ты как будто не здесь.
Я не выдержала.Сквозь рыдания я выложила ей все. Про документы, про ультиматум, про встречу с Игорем. Она слушала в ужасе.
—Ты с ума сошла! — воскликнула она, когда я закончила. — Это же уголовщина чистой воды! Ты хочешь из жертвы превратиться в преступницу? Ты станешь такой же, как они, только хуже!
—А что мне делать? — взвыла я в телефон. — Они вышвырнут меня на улицу! Андрей меня не защитит! У меня нет выбора!
—Выбор есть всегда! — горячо сказала Лена. — Борись законно! С адвокатом, с судом! Собирай доказательства их угроз! Но не опускайся до этого… дерьма! Подумай, если вскроется — ты не только квартиру потеряешь, ты свободу потеряешь! Или того хуже — поселишь у себя в доме каких-то отбросов общества. Ты потом сама сбежишь оттуда!
Ее слова били прямо в цель. Я представляла, как в наш светлый, когда-то любимый дом, вселяются мрачные личности с сомнительным прошлым. Как они ходят по нашему паркету, курят на нашей лоджии… Нет. Это было слишком.
—Ты права, — прошептала я, ощущая, как волна паники отступает, сменяясь новым, леденящим страхом перед самой собой. — Я не смогу.
—Конечно, не сможешь, потому что ты не такая! — сказала Лена. — Слушай, давай я спрошу у своего знакомого юриста, может, он что посоветует. Не делай ничего глупого. Держись.
Я положила трубку. Лена была права. Но и ее совет бороться законно казался беспомощным и медленным. У меня не было времени. Завтра свекровь ждала звонка с решением. А решение у меня было только одно: тянуть время.
Я выла на кухню. Андрей сидел за ноутбуком, делая вид, что работает. Я села напротив.
—Твоя мама ждет звонка завтра.
Он вздрогнул,закрыл ноутбук.
—Я знаю.
—Мы не можем заплатить два миллиона. Это невозможно.
—Значит… значит, будем делить квартиру, — он произнес это с таким безнадежным видом, что мне стало его жаль. Жаль его слабости.
—Нет, — сказала я твердо. — Мы не будем ни платить, ни делить. Мы будем тянуть время. Ты завтра звонишь ей и говоришь, что мы ищем деньги. Что мы обращаемся в банки, к родителям. Что нужно время. Месяц, как минимум.
—А за месяц что изменится? — спросил он без надежды.
—Не знаю. Но я найду выход. Законный выход. — Я сказала это больше для себя, чем для него. Но в голосе прозвучала неподдельная решимость, которую он, кажется, услышал впервые за эти недели.
—Хорошо, — кивнул он после паузы. — Я позвоню. Скажу, что нам нужен месяц.
Он согласился. Маленькая победа. Но какая хрупкая. У меня был месяц, чтобы найти способ спасти наш дом, не погубив при этом себя. Я снова ощутила в кармане холодный корпус телефона с диктофоном. Может, Лена права. Нужно бороться их же методами, но в рамках закона. Собирать доказательства. Фиксировать каждую угрозу.
И тут меня осенило. А что, если… найти не их слабость, а их ошибку? Что-то из прошлого. В старых бумагах на балконе я копала неглубоко. Может, стоит порыться глубже? Вдруг там есть что-то, что может изменить расстановку сил?
План Игоря был отброшен. Но отчаяние никуда не делось. Оно просто сменилось новой, мучительной надеждой. Я должна была найти что-то. Что-то очень важное. И начать нужно было снова с той самой коробки на балконе. Но на этот порыться не среди официальных документов, а среди личных бумаг покойного свекра. Среди его памяти. Мне было мерзко от этой мысли, но другого пути я не видела. Война есть война.
Месяц, выпрошенный Андреем у матери, тянулся мучительно медленно. Свекровь согласилась на отсрочку, но ее согласие было зловещим: «Месяц так месяц. Но чтобы без фокусов. Мы вас контролируем». Я почти физически чувствовала их взгляд на своей спине.
Каждый вечер после работы, пока Андрей смотрел телевизор или сидел в интернете, я пробиралась на балкон. Я не рассказывала ему о своих поисках. Что-то внутри меня окончательно закрылось, перестав видеть в нем союзника. Он был слабым звеном, и я не могла рисковать, что в порыве вины или под давлением он выдаст мои действия.
Я вытащила ту же картонную коробку, но на этот порылась глубже. Под папками с техпаспортами и квитанциями лежала стопка тетрадей в серых коленкоровых обложках. Я вытащила их. Это были рабочие журналы моего свекра, Савелия Петровича. Он был инженером-строителем. Я уже хотела отложить их, как мои пальцы нащупали под ними другую тетрадь — потрепанную, в темно-синем переплете, без надписи.
Я открыла ее. Это был не журнал. Это был дневник. Аккуратный, немного угловатый почерк моего свекра, которого я почти не знала — он умер, когда мы с Андреем только начинали встречаться. Первые страницы были скучными заметками о работе, но потом пошли личные записи. О болезни, о страхе перед операцией, о мыслях о сыне. Я читала, и мое сердце сжималось. Этот незнакомый мне человек писал о том, как боится оставить семью без поддержки, как переживает, что не сможет помочь Андрею встать на ноги.
И вот, среди этих размышлений, я наткнулась на запись, датированную концом того рокового года, когда ему поставили диагноз.
«15 декабря. Сегодня был у врачей. Картина ясная, и она безрадостная. Нужна дорогостоящая операция, плюс лекарства импортные. Денег таких у нас с Анной нет. Зарплаты моей не хватит. Говорил с братом Николаем (имелся в виду мой отец — прим. Марины). Он, как всегда, без лишних слов предложил помощь. Дал взаймы. Я взял. Огромная для него сумма — тридцать пять тысяч долларов. По тем временам целое состояние. Чувствую себя последним должником. Обещал вернуть, как только встану на ноги. Расписку написал. Анна не знает о сумме, сказал, что меньше. Стыдно… Но выбора не было. Надеюсь, Бог даст силы отработать и вернуть каждую копейку. Не хочу быть обузой для брата и портить отношения. Он человек хороший, для него это были последние деньги, отложенные на Маринушку (меня — прим. Марины) на учебу…»
Я замерла. Долг? Моему отцу? Тридцать пять тысяч долларов тогда… Сейчас эта сумма с учетом инфляции и процентов была чудовищной. Я лихорадочно перелистывала страницы дальше, искала продолжение. Нашла еще несколько упоминаний:
«10 марта. Чувствую себя немного лучше. Вернулся на работу. Первую зарплату всю отдал Анне на хозяйство. О долге Николаю не заикался. Знаю, что надо, но язык не поворачивается. Стыд…»
«5 ноября. Опять приступ. Деньги снова уходят на лекарства. Мысль о долге не дает спать. Анна говорит, чтобы я не брал лишней работы, берег силы. А как же долг? Пообещал же…»
Последняя запись, касающаяся долга, была сделана за несколько месяцев до его смерти:
«Сегодня видел Николая. Он ни слова о деньгах, только спрашивал о здоровье. Такой он человек. От этого еще стыднее. Я должен. Я обязан. Если что… надеюсь, Андрей разберется. Бумаги все у меня. Пусть знает, что его отец был честным человеком и долги отдавал всегда…»
Сердце бешено колотилось. «Бумаги все у меня». Я стала лихорадочно перебирать тетрадь, встряхивать ее. Между последними страницами, у самого переплета, лежал сложенный вчетверо пожелтевший лист бумаги. Я развернула его дрожащими пальцами.
Это была расписка. Написанная от руки, чернилами, которые чуть выцвели, но все читалось идеально.
«Я, Савелий Петрович Волков, получил от Николая Ивановича Семенова 35 000 (тридцать пять тысяч) долларов США в качестве займа на неотложное лечение. Обязуюсь вернуть указанную сумму в полном объеме в течение пяти лет с момента подписания с начислением 5% годовых на непогашенный остаток. В случае моей смерти обязательства переходят к моим наследникам.
Подпись: Савелий Волков.
Дата: 15 декабря 1999 года.
Свидетели: (две неразборчивые подписи, но фамилии читались: Круглов, Зайцева).»
Я сидела на холодном полу балкона, сжимая в руках эту хрустящую бумагу, и не могла дышать. В голове неслись обрывки мыслей. Тридцать пять тысяч долларов. Пять процентов годовых. Двадцать три года… Даже при грубом подсчете это была астрономическая сумма, сравнимая с половиной, если не с большей частью, стоимости нашей квартиры. И это было не просто обещание. Это была юридически значимая расписка, срок исковой давности по которой, как я смутно помнила, мог прерываться признанием долга. А в дневнике… в дневнике было это самое признание. Неоднократное.
Но вместе с потрясением от находки на меня накатила волна другого чувства. Я читала строки умирающего человека. О его стыде, о его беспомощности, о желании сохранить честь. Этот дневник был криком его души. И я, его невестка, которую он почти не знал, теперь держала эту душу в своих руках. Мне стало невыносимо стыдно за свои мысли о «сложных» жильцах, за встречу с Игорем. Передо мной был настоящий, честный человек, а я готовилась опуститься до уровня его жены и дочери.
Слезы потекли по моим щекам сами, тихие и горькие. Я плакала о нем, о своем отце, отдавшем последнее для чужого человека, о разрушенной семье, о доверии, которое было растоптано.
Я услышала шаги. Андрей стоял в дверях балкона, с недоумением глядя на меня, сидящую в пыли со старыми бумагами в руках.
—Марина? Что случилось? Что это?
Я не могла говорить.Я просто протянула ему дневник, открытый на той самой первой записи, и сверху — расписку.
Он взял, начал читать. Я наблюдала, как его лицо меняется: от недоумения к сосредоточенности, потом к бледности, к дрожи в руках. Он дочитал, поднял на меня глаза, в которых был ужас.
—Это… папа… должен был твоему отцу? Такую сумму?
—Да, — прошептала я, вытирая лицо. — И не вернул. Ни копейки. Судя по дневнику, он страшно мучился, но так и не смог собрать денег. Твоя мама… она знала?
—Не знаю, — глухо ответил Андрей. Он лихорадочно перелистывал дневник, читая отрывки. — Папа ничего не говорил… Он просто всегда так тепло отзывался о твоем отце… А мама… она могла и не знать полную сумму. Но она точно знала, что был какой-то долг.
Он замолчал, осознавая масштаб. Его отец, образец честности в его воспоминаниях, оказался должником. А его мать, требуя с нас «справедливости», все эти годы скрывала этот долг. Нет, хуже — она пыталась отобрать у нас то, что по справедливости должно было пойти на погашение этого долга.
— Что мы будем делать с этим? — спросил он, и в его голосе впервые за все это время появилась не растерянность, а твердость. Не та твердость, с которой он хлопал дверью, а внутренняя, осознанная.
—Мы, — сказала я, осторожно забирая у него расписку и дневник, как святыни, — ничего. Пока. Мы отсканируем это. Сделаем копии. Оригиналы спрячем в надежное место. Очень надежное. А потом… потом мы пригласим их всех. Твою маму, Свету, Валеру. И устроим окончательный разговор.
Я увидела, как в его глазах мелькнул страх, но он тут же погас, задавленный новой, тяжелой реальностью.
—Они не отдадут просто так.
—Я знаю. Поэтому это будет не просьба. Это будет наше условие. Их «справедливость» против нашей. Посмотрим, чья перевесит.
Я поднялась с пола, отряхивая колени. Расписка в моей руке была не просто бумажкой. Это было оружие. Неподдельное, легальное, морально безупречное. Оружие, доставшееся мне от двух хороших людей — моего отца и его отца. И я была обязана использовать его правильно. Не чтобы уничтожить, а чтобы остановить. Чтобы восстановить хоть какую-то справедливость.
В ту ночь я впервые за долгое время уснула не с чувством жертвы, а с чувством… не силы еще, но тихой, неуверенной надежды. И с тяжелой благодарностью к тому седому, строгому мужчине на старой фотографии, которого я почти не помнила. Спасибо, пап. Ты снова меня выручаешь. Ты, даже уйдя, протянул мне руку помощи через двадцать лет.
Подготовка к этой встрече была похожа на подготовку к штурму. Мы с Андреем, впервые за многие недели, действовали как одна команда, пусть и с натянутыми нервами. Я отсканировала расписку и ключевые страницы дневника, сделала несколько четких копий. Оригиналы я отнесла в банковскую ячейку — туда, куда мы когда-то складывали наши брачные договоры и документы на машину. Теперь там лежало наше главное оружие.
Я также проверила диктофон на старом телефоне. Батарея была заряжена, памяти хватало. Я положила его в карман кардигана, где он лежал, холодный и тяжелый, как камень.
Андрей звонил матери. Его голос в тот раз был непривычно твердым, без заискивающих нот.
—Мама, нам нужно встретиться. Всем. Завтра вечером у нас. Решающий разговор. Да. Все. И Света с Валерой.
Он не стал ничего объяснять,просто положил трубку. Я видела, как ему тяжело, но он держался.
Вечером, перед их приходом, мы сидели на кухне в тишине.
—Ты уверена, что надо вот так, сразу в лоб? — спнова заколебался Андрей.
—А как иначе? — спросила я. — Ты видел, как они с нами разговаривают. Только сила их остановит. Не физическая. Юридическая и моральная. У нас теперь есть и то, и другое.
—А если они не испугаются? Если мама начнет истерику, скажет, что это подделка?
—Дневник-то папин. Его почерк. Его слова о стыде. А расписка свидетелями подписана. Мы можем провести почерковедческую экспертизу. Но они не доведут до этого. Потому что тогда все всплывет. Всю их «справедливость» как ветром сдует.
Звонок в дверь прозвучал ровно в семь. Они пришли, как и в прошлый раз, все вместе, но на этот раз с выражением уверенной победы на лицах. Видимо, решили, что месяц истек, и мы капитулируем. Светлана даже как-то развязно вошла первой, оглядывая прихожую, будто уже прикидывая, куда поставить свой комод.
— Ну что, сроки подошли, — без предисловий начала Анна Степановна, занимая свое «генеральское» место за столом. — Принесли ответ из банка? Или родители Марины помогли? Говорите, не тяните.
Они уселись, образовав против нас сплоченный фронт. Валерий положил свою папку на стол с таким видом, будто это обвинительное заключение.
Я глубоко вдохнула. Рука сама потянулась к карману, нащупала кнопку записи. Тихий щелчок. Пусть все будет зафиксировано.
—Мы нашли другой способ решения ситуации, — начала я, и мой голос не дрогнул. — Без денег. И без дележа квартиры.
Светлана фыркнула.
—Опять сказки. Какой еще способ?
—Способ, основанный на настоящей справедливости, — сказала я и выложила на стол перед собой стопку копий. — Перед тем как предъявлять права на эту квартиру, вам стоит разобраться с долгами, которые на ней висят.
Наступила недоуменная тишина.
—Какие долги? Какие глупости ты несешь? — брезгливо поморщилась свекровь.
—Долг вашего покойного мужа, Савелия Петровича, перед моим отцом, Николаем Ивановичем, — я четко выговаривала каждое слово. — Заем на лечение. Сумма — тридцать пять тысяч долларов США. Дата — декабрь 1999 года. Проценты — пять годовых. Вот расписка. Заверенная, с подписями свидетелей.
Я медленно, чтобы все успели рассмотреть, положила перед Анной Степановной копию расписки. Она схватила листок, поднесла к глазам. Лицо ее начало меняться, из уверенного в растерянное, а потом в багровое от гнева.
—Это… это что такое? Это подделка! Этого не может быть! Он бы мне сказал!
—Он не сказал, потому что стыдился, — тихо, но внятно сказал Андрей. Все взгляды переметнулись на него. — Он писал об этом в дневнике. О том, как брал деньги, как мучился от стыда, как хотел вернуть, но не смог. Как просил, чтобы мы, если что, разобрались.
Я положила рядом копии страниц дневника, открытые на самых пронзительных признаниях. Анна Степановна уставилась на знакомый почерк мужа. Руки у нее задрожали.
—Где вы это взяли? Вы совали нос в его личные вещи! Это кощунство!
—Это было на нашем балконе, в коробке с общими документами, — холодно парировала я. — И сейчас это — доказательство. Доказательство долга, который перешел по наследству. К вам, Анна Степановна, как к супруге и наследнице. И к Андрею.
Валерий, нахмурившись, выхватил у тещи из рук копию расписки, начал читать. Его деловитое выражение лица медленно таяло.
—Пять процентов… за двадцать три года… — он пробормотал, делая мысленные расчеты. Его лицо побелело. — Да это же…
—Это сумма, сопоставимая с половиной стоимости этой квартиры, если не больше, — закончила я за него. — И это — законное требование. Которое мы, как наследники моего отца, имеем полное право предъявить. Сразу, или через суд. Суд, который назначит экспертизу почерка, учтет инфляцию, начислит проценты.
Светлана, не понимавшая до конца масштаба, но почувствовавшая опасность, набросилась на меня:
—Ты все выдумала! Хочешь нас запугать! Мама, не слушай ее!
—Я ничего не выдумывала, — сказала я, глядя прямо на свекровь. — Ваш муж был честным человеком. Он хотел вернуть долг, но не смог. И он написал об этом. А вы… вы, зная о каких-то долгах (ты же знала, мама, правда? — ввернул Андрей), вы решили не возвращать, а отобрать у нас последнее. Вы требуете с нас два миллиона? Хорошо. Давайте сначала вы рассчитаетесь по этому долгу. После этого мы посмотрим, что у кого останется.
Анна Степановна молчала. Она смотрела то на расписку, то на дневник, и в ее глазах шла жестокая внутренняя борьба. Гордость, жадность, страх позора, стыд — все смешалось.
—Это старый долг… Срок исковой давности…
—Срок прервался, — отрезала я. — Признанием долга в дневнике. И вообще, вы хотите судиться? Мы готовы. Мы подадим встречный иск о взыскании этой суммы с вас. И тогда ваш иск о выделе доли повиснет на годы. А вы будете тратить деньги на адвокатов, а мы — нет, потому что у нас железобетонные доказательства. И в итоге вы не только не получите наши деньги, но и будете должны моей семье целое состояние.
Я делала ставку на ее практичность, на жадность, на страх перед публичным скандалом и разоблачением. Валерий, как самый расчетливый, понял все первым.
—Это… это полный провал, — тихо сказал он Светлане. — Они нас нагнули. Юридически и по факту. Если это вынести в суд, нам крышка. Нам еще придется им платить.
— Молчать! — зашипела на него Светлана, но в ее шипении уже слышалась паника.
—Нет, ты молчи! — неожиданно рявкнул Валерий, обращаясь уже к жене. — Из-за ваших семейных разборок я в долги влезу! Я не собираюсь платить за вашего папашу!
Андрей встал. Он был бледен, но его голос прозвучал громко и четко, заглушая перепалку:
—Все. Хватит. Я устал. Устал от вашей жадности, от ваших интриг. Вы травили мою жену, вы шантажировали нас, вы хотели оставить нас на улице. А теперь оказалось, что вы сами — должники. И не кому-то, а семье Марины. Так вот мое решение. Вы отказываетесь от всех претензий к этой квартире. Все. Навсегда. Вы не будете требовать ни денег, ни долей, ни прописок. Вы оставляете нас в покое. А мы… мы не будем требовать с вас этот долг. Мы его прощаем. В память о папе и о доброте моего тестя. Это мое последнее слово как сына и как хозяина в этом доме.
Он сказал это, не глядя на меня, но я чувствовала, что каждое слово далось ему невероятной ценой. Это был его выбор. Его окончательный и бесповоротный разрыв с их хищной, удушающей «семьей».
В комнате повисла тишина. Светлана смотрела на брата с ненавистью и непониманием. Валерий, мрачный, кивал, уже мысленно смирившись с поражением. Анна Степановна же смотрела на сына. В ее взгляде не было ни любви, ни сожаления. Только холодное, ледяное осознание поражения и обида. Обида на то, что ее слабый, управляемый сын вдруг вырос и ударил в ответ.
—Так… вот как ты с матерью… — выдохнула она с ледяным презрением.
—Да, мама. Вот так, — тихо, но твердо ответил Андрей. — Когда мать превращается в ростовщика и врага.
Она медленно поднялась. Собрала свою сумку. Не взглянув больше ни на кого, она направилась к выходу.
—Пойдемте, — бросила она дочери и зятю. — Здесь нам больше нечего делать.
Светлана, походив на разъяренную фурию, со злобным взглядом в мою сторону, поплелась за ней. Валерий, неловко кивнув, последовал за ними. Дверь закрылась. Не хлопнула, а именно закрылась — с тихим, окончательным щелчком.
Я вынула телефон из кармана и остановила запись. Тишина в квартире была оглушительной. Андрей стоял, опершись о дверной косяк, его плечи тряслись. Я подошла и обняла его. Он разрыдался. Тихими, горькими, взрослыми слезами по отцу, по матери, по той семье, которой больше не было.
Мы стояли так посреди нашей кухни, в нашем доме, который мы только что отстояли ценой страшной, последней битвы. Мы выиграли. Но пахло не победой. Пахло пеплом.
Тишина, наступившая после их ухода, была не мирной, а выстраданной, как затишье после урагана. Мы с Андреем еще несколько дней ходили по квартире, словно по полю боя, вздрагивая от звонка в дверь и собственных мыслей. Мы выиграли, но не чувствовали себя победителями. Слишком много было разрушено за эту короткую и страшную войну.
Они не исчезли. Время от времени звонила Светлана — не Андрею, а на домашний телефон, который я теперь редко брала. Она не кричала, а говорила сквозь зубы, шипя в трубку что-то про «предателей» и «отцовский грех», который мы «выплеснули на семью». Я молча слушала первые два раза, а в третий сказала четко и медленно:
—Света, следующее твое слово я записываю. Для суда по вопросу клеветы и морального ущерба. Говори.
Она бросила трубку.Больше она не звонила. Валеру будто ветром сдуло. Анна Степановна замкнулась в молчаливом бойкоте. Андрей позвонил ей через неделю — просто узнать, как дела. Она ответила сухо: «Жива-здорова. Без тебя справлюсь» — и положила трубку. Он сидел потом с телефоном в руке, глядя в стену, и я видела, как ему больно. Но это была боль от ампутации больного органа — мучительная, но необходимая.
Настоящая тишина наступила лишь тогда, когда мы начали действовать. Первым делом мы обратились к юристу, Елене Викторовне. Мы принесли ей расписку, копии дневника и нашу с Андреем распечатанную и подписанную мировую соглашение. В нем мы в простой форме изложили, что все взаимные претензии по вопросам долга и долей в квартире считаем исчерпанными. Это не было судебным документом, но это была наша личная граница, прочерченная на бумаге. Елена Викторовна посмотрела на расписку, потом на нас.
—Умно. Жестко, но умно. Они не рискнут судиться после этого. Слишком велик риск встречного иска, который они гарантированно проиграют. Вы сохранили жилье. Но заплатили за это, да?
—Да, — ответила я за нас обоих. — Но это был единственный возможный платеж.
Жить в этой квартире, зная, что три четверти ее по бумагам принадлежат человеку, который нас ненавидит, было невыносимо. Стены, которые раньше хранили уют, теперь хранили эхо скандалов, запах чужих духов и привкус предательства. Каждый угол напоминал о чем-то: вот здесь стояла Анна Степановна, вот тут Валерий стучал по столу папкой.
—Мы продаем, — сказала я однажды вечером Андрею. — Мы продаем эту квартиру. На эти деньги мы выкупим у твоей матери ее доли по рыночной стоимости, как она и хотела. Но по-честному. А на оставшееся купим что-то свое. Совсем свое. Без ее призрака в углу.
Он долго смотрел на меня, потом просто кивнул. В его глазах читалось облегчение.
Продажа заняла три месяца. Это были странные месяцы. Мы, как союзники по несчастью, вместе готовили квартиру к показу, вместе общались с риэлтором, вместе считали деньги. Наши разговоры стали деловыми, лишенными прежней легкости, но зато в них появилось уважение. Мы учились заново доверять друг другу не как влюбленные, а как партнеры, прошедшие через ад.
Анна Степановна, когда к ней пришел с предложением о выкупе нотариус, действовавший по нашей доверенности, не стала упираться. Возможно, поняла бесполезность, возможно, эти деньги были для нее последним материальным утешением. Она подписала бумаги, даже не позвонив сыну. Мы получили квартиру в полную собственность и сразу выставили ее на продажу.
Новую квартиру мы купили в другом районе, в новостройке на этапе сдачи. Она была меньше, без истории, без души. Но зато в ней не было ни одного воспоминания, связанного с ними. Мы въехали с чемоданами и минимальным набором мебели. Первую ночь спали на матрасах, и это было странно и свободно.
Прошел год. Мы потихоньку обживались. Андрей сменил работу, ушел с того предприятия, где все напоминало о прошлом. Я занялась тем, о чем давно мечтала — маленьким домашним хенд-мейд бизнесом. Мы не стали счастливой семьей из рекламы. Слишком много шрамов осталось. Мы иногда молчали по вечерам, каждый вспоминая свое. Иногда я ловила на себе его взгляд, в котором читалась вина, и отводила глаза, потому что простить — одно, а забыть — другое. Но мы держались. Потому что кроме друг у друга у нас никого не осталось.
Как-то весной мы сажали у подъезда маленький клен — двор облагораживали. Андрей копал яму, а я держала саженец. Было тихо, пахло землей.
—Знаешь, — сказал он, не поднимая головы, — я иногда думаю… если бы не тот дневник…
—Не думай, — мягко перебила я. — Думай о том, что у этого деревца корни будут наши. И расти оно будет на нашей земле. На самом деле нашей.
Он посмотрел на меня и улыбнулся. Не широко, но искренне. Это была первая за долгое время настоящая улыбка.
А вскоре после этого я встретила Светлану. В гипермаркете, у полки с крупами. Она толкала переполненную тележку, выглядела постаревшей и насупленной. Увидела меня, замерла. Я тоже остановилась. Мы смотрели друг на друга через несколько метров магазинного зала, как два солдата с противоположных сторон забытой войны. В ее глазах мелькнуло что-то — злость, досада, может, даже сожаление. Но она первая отвела взгляд. Резко развернула тележку и пошла в другую сторону, делая вид, что не узнала.
Я стояла еще минуту, глядя ей вслед. И вдруг поняла, что не чувствую ничего. Ни злобы, ни страха, ни даже презрения. Пустота. Та самая тишина, которую мы купили такой страшной ценой.
Я пошла дальше, к кассе. Достала телефон, чтобы написать Андрею, спросить, не забыл ли он купить молока. За окном магазина светило солнце. Жизнь, наша новая, тихая, непримечательная жизнь, продолжалась. Мы отстояли свой угол. Он был не таким, как мы мечтали. Но он был наш. И в этой мысли была не радость, а горькое, тяжелое, но спокойное удовлетворение.
Мы выжили. И теперь должны были научиться заново просто жить. Без оглядки.
Сами виноваты!