Февральское небо над городом напоминало грязную вату, пропитанную промышленным дымом. Анна шла по обледенелому тротуару, кутаясь в старое пальто, которое уже три зимы обещала себе сменить. В руках — тяжелые пакеты с продуктами: акционная курица, картофель, молоко. Десять лет. Ровно десять лет ее жизнь напоминала бег по кругу в тесном вольере, где стены были выкрашены в серый цвет бедности и бесконечного «надо потерпеть».
Она зашла в подъезд хрущевки, где жила ее свекровь, Тамара Петровна. Нужно было занести лекарства — старуха жаловалась на давление. Визит прошел как обычно: поджатые губы матери мужа, дежурное «спасибо» и колючий взгляд, оценивающий чистоту Анниных ботинок.
Выйдя на улицу, Анна лишь у остановки поняла, что сумки с кошельком и документами в руках нет. Оставила в прихожей на пуфике. Тяжело вздохнув, она побрела назад.
Дверь в квартиру Тамары Петровны оказалась не заперта — замок часто заедал, и Анна, видимо, не захлопнула его до конца. Она уже занесла руку, чтобы постучать, но замерла. Из глубины коридора доносился голос свекрови. Обычно дребезжащий и слабый, сейчас он звучал звонко, с какой-то хищной бодростью.
— Да я тебе говорю, Геночка, она спит и видит, как меня на кладбище спровадить! — Тамара Петровна явно говорила с сыном по мобильному. — Эта твоя Анька — чистая охотница за деньгами. Ты думаешь, чего она за тебя, голь перекатную, замуж пошла? Прописаться хотела, за квартиру зацепиться. Вышла ради пособий детских, которые я же тебе помогаю выбивать! Без меня бы ты её давно выгнал, я же тебя мотивирую, чтобы ты её в узде держал.
Анна почувствовала, как холодный пот пополз по спине. «Охотница за деньгами»? У Гены за душой не было ни гроша, когда они поженились. Все эти годы она, Анна, работала на двух работах, пока он «искал себя». Она мыла полы в подъездах, когда дети были маленькими, чтобы купить им нормальные зимние сапоги.
— Мама, ну зачем ты так… — послышался приглушенный голос Гены из динамика (он явно был на громкой связи).
— Не «зачем», а за дело! — отрезала старуха. — Ты мужик или кто? Я тебе уже всё подготовила. Юрист знакомый сказал: если сейчас подашь на развод и скажешь, что она детей не тянет, мы их у неё отсудим, а её — на мороз. Зачем нам лишний рот? Ты молодой еще, найдешь себе нормальную, с приданым, а не эту нахлебницу. Я всё сделаю, Геночка. Она из этой квартиры ничего не получит, даже ложки ломаной. Пора избавляться от этой пиявки.
Анна стояла в полутемном подъезде, вцепившись в дверную ручку. Внутри всё выгорало. Десять лет унижений, когда она молча сносила замечания свекрови о «недосоленном супе» или «плохо выглаженных рубашках Гены». Десять лет она была буфером между его ленью и реальностью. Она была уверена, что они — семья, борющаяся с трудностями. А оказалось, что она — «пиявка» в плане по её ликвидации.
Гнев, горячий и густой, как расплавленный свинец, заполнил грудь. Она медленно достала из кармана телефон и нажала кнопку записи.
— …она ведь даже не знает, что я те деньги, что вы на ремонт откладывали, на свой счет перевела, — продолжала Тамара Петровна, хихикая. — Сказала тебе, что инфляция съела, а сама прикопила. На твой новый старт, сынок. Без этой обузы.
Анна слушала, как её жизнь демонтируют по кирпичику. Она не ворвалась в квартиру. Она не устроила скандал. Она медленно потянула дверь на себя, бесшумно закрыв её. Сумка осталась там. Но теперь у Анны было нечто более ценное. У неё был план.
Она спустилась по лестнице, и каждый её шаг отдавался в голове набатом. Десять лет она была милосердной. Теперь пришло время быть справедливой.
«Ты хочешь войны, Тамара Петровна? — подумала Анна, глядя на свое отражение в заплеванном зеркале лифта. — Ты её получишь. И поверь, охотница за деньгами — это самое ласковое, что ты услышишь в свой адрес к концу недели».
Анна не вернулась домой сразу. Она сидела на скамейке в заснеженном сквере, и ледяной воздух обжигал легкие, помогая сосредоточиться. В голове, словно на монтажном столе, прокручивалась запись разговора. «Нахлебница». «Охотница». «Избавиться». Слова свекрови пульсировали в висках.
Первым порывом было прийти домой и швырнуть телефон в лицо Гене. Но Анна знала своего мужа: он начнет мямлить, защищать мать, обвинять Анну в подслушивании, и в итоге всё превратится в очередную вязкую ссору, из которой Тамара Петровна выйдет «мученицей с давлением». Нет. Месть — это блюдо, которое в их семье всегда подавали холодным, заправленным ядом вежливости.
Анна знала об этой семье больше, чем они думали. За десять лет брака она не только мыла полы, но и разбирала старые завалы документов, подшивала квитанции и слушала пьяные откровения покойного свёкра, Николая Ивановича, который перед смертью стал на удивление болтлив.
Вернувшись в квартиру свекрови через час, Анна нацепила на лицо маску виноватой простушки.
— Ой, Тамара Петровна, голова совсем дырявая! Сумку у вас забыла, — пропела она, заходя в прихожую.
Старуха, уже сидевшая с вязанием, лишь мазнула по ней презрительным взглядом.
— Ты бы, Аня, витамины попила. Совсем заторможенная стала. Геночке жена нужна бодрая, а не моль бледная.
— Вы правы, мама. Ох, как вы правы, — Анна подхватила сумку и, как бы невзначай, задела локтем старую шкатулку на комоде. Та упала, рассыпав пуговицы и старые квитанции.
— Руки-крюки! — прикрикнула Тамара.
— Простите, сейчас всё соберу!
Пока Анна собирала мелочевку, её пальцы нащупали то, что она искала — маленькую сберегательную книжку старого образца и сложенный вчетверо листок, который Тамара Петровна всегда хранила отдельно. Анна видела его мельком пять лет назад. Тогда она не придала значения, но теперь… Она ловко спрятала листок в рукав пальто.
Дома, дождавшись, пока Гена уйдет в ночную смену в охрану, а дети уснут, Анна развернула добычу. Это была копия выписки из архива ЗАГСа другого города, датированная тридцатью годами ранее. И еще — дарственная на квартиру, ту самую, в которой жила свекровь.
Анна открыла ноутбук. За десять лет работы бухгалтером на аутсорсе она научилась находить информацию там, где другие видели тупик. Час поисков в базах данных, несколько звонков старым знакомым из налоговой (с которыми она когда-то делилась шоколадками и отчетами), и картина начала складываться.
Тамара Петровна всегда строила из себя святую женщину, которая «всю жизнь положила на алтарь семьи». Но реальность оказалась куда грязнее.
Во-первых, квартира, на которую свекровь так тряслась, изначально не принадлежала её семье. Она была получена путем сложной и не совсем законной махинации с жильем одинокого соседа, за которым Тамара «ухаживала» в начале девяностых. Но это было лишь верхушкой айсберга.
Самое интересное касалось Гены. Анна сравнила даты. Николай Иванович, официальный отец Гены, в год его зачатия находился в длительной командировке на Крайнем Севере — восемь месяцев подряд. Тамара в это время работала в столовой при воинской части.
Анна вспомнила слова свёкра перед смертью: «Она думает, я не знаю… А я молчал, Анька, потому что Геньку любил как своего. А она из меня веревки вила, любовничка своего в этой же квартире принимала, пока я деньги на севере зашибал».
Тогда Анна списала это на бред умирающего. Теперь она видела доказательства: переводы денег от некоего «Виктора С.», которые Тамара получала в течение пятнадцати лет после рождения сына. Тайные счета, о которых не знал ни муж, ни Гена.
Но главным ударом стали махинации с семейными деньгами. Анна зашла в личный кабинет их общего с Геной накопительного счета. Пусто. «Технический сбой», — говорил Гена месяц назад. Но Анна теперь знала, куда ушли деньги: на «инвестиционный счет» Тамары Петровны. Свекровь убедила сына перевести средства ей «для сохранности от инфляции», по сути, обворовывая собственных внуков.
Анна чувствовала, как в ней закипает холодная, расчетливая ярость.
— Значит, я охотница за деньгами? — прошептала она в пустоту комнаты. — Хорошо. Я покажу тебе, как охотятся профессионалы.
На следующее утро Анна начала действовать. Она не пошла к Гене. Она пошла к юристу.
— Мне нужно составить заявление о мошенничестве и незаконном присвоении средств, — твердо сказала она. — И подготовить документы на раздел имущества. Но это позже. Сначала — информационная атака.
Вечером того же дня Анна пригласила Тамару Петровну на «семейный ужин».
— Мама, приходите, я испекла ваш любимый пирог. Нужно обсудить будущее детей, — её голос в трубке был нежным, как шелк, и острым, как бритва.
Тамара пришла, торжествующая, уверенная, что сейчас Анна будет просить денег или жаловаться на жизнь, давая повод для очередной порции яда. Гена сидел во главе стола, потирая усталые глаза.
— Геночка, — начала Анна, разливая чай. — Я сегодня разбирала старые бумаги. И нашла кое-что интересное. Тамара Петровна, помните Виктора Сергеевича? Из столовой части №402?
Свекровь поперхнулась чаем. Её лицо из фарфорово-белого мгновенно стало багровым.
— Что ты мелешь, девка? Какого Виктора?
— Того самого, который тридцать лет назад оплачивал ваш отпуск в Гаграх, пока Николай Иванович мерз в Якутии, — Анна спокойно положила на стол распечатку банковских архивов и ту самую выписку. — И того самого, чью фамилию вы так тщательно зачеркивали в старых письмах.
Гена поднял голову, ничего не понимая:
— Аня, о чем ты? Мама, кто это?
— Это еще не всё, — Анна проигнорировала вопрос мужа, глядя прямо в глаза свекрови. — Давайте поговорим о наших накоплениях на обучение детей. Гена думает, что они сгорели из-за кризиса. Но я нашла ваш «инвестиционный счет», Тамара Петровна. Там ровно та сумма, которую мы откладывали пять лет. Плюс проценты.
— Ты… ты в мои дела залезла?! — взвизгнула старуха, вскакивая со стула. — Охотница! Я знала! Гена, ты видишь? Она шпионит за нами! Она хочет нас обобрать!
— Нет, мама, — Анна достала телефон и положила его в центр стола. — Охотница здесь только одна. И сейчас Гена послушает, на кого именно вы охотитесь.
Она нажала «play».
Из динамика раздался отчетливый голос Тамары Петровны: «…она ведь даже не знает, что я те деньги, что вы на ремонт откладывали, на свой счет перевела. На твой новый старт, сынок. Без этой обузы…»
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как за окном падает снег. Гена смотрел на мать так, словно видел её впервые. А Тамара Петровна медленно оседала на стул, и её лицо стремительно старело, превращаясь в маску ужаса.
— Это… это монтаж! — выдохнула она, но голос сорвался на хрип.
— Это правда, — отрезала Анна. — И это только начало. Либо вы завтра возвращаете все деньги до копейки и переписываете свою долю в квартире на внуков, либо эти записи и документы о ваших махинациях идут в полицию. И поверьте, в вашем возрасте тюрьма — не самое приятное место.
Анна встала, медленно сняла фартук.
— Гена, решай, с кем ты. А я пойду укладывать детей. У нас завтра будет долгий день.
Она вышла из кухни, оставив их вдвоем. Она победила в этом раунде, но сердце почему-то не ликовало. Она видела, как рушится мир её мужа, и знала, что за этой правдой последует боль, которую не залечить никакими деньгами.
Тишина, воцарившаяся на кухне после щелчка выключенной записи, была почти физически ощутимой. Она давила на плечи, вытесняя кислород. Гена сидел неподвижно, его руки, натруженные и огрубевшие, лежали на скатерти, как два заброшенных инструмента. Он смотрел не на жену и не на мать, а куда-то в пустоту между ними, туда, где только что с треском лопнул миф о его «святой и преданной матери».
— Мама? — его голос был едва слышным, треснувшим. — Про деньги… это правда? Ты забрала их у нас? У своих внуков?
Тамара Петровна, еще минуту назад казавшаяся властной и несокрушимой, вдруг как-то обмякла. Её аккуратная прическа растрепалась, а в глазах вместо привычного льда плескался первобытный, животный страх. Она поняла, что загнанна в угол. Но старая хищница не собиралась сдаваться просто так.
— Геночка, сынок… — она попыталась протянуть к нему руку, но он инстинктивно отпрянул. — Я же для тебя! Для твоего будущего! Разве ты не видишь, как она тобой вертит? Она же выжмет из тебя всё и бросит. Я копила, чтобы у тебя был тыл! Чтобы ты не остался на улице, когда эта… — она метнула яростный взгляд на Анну, — решит, что нашла вариант подороже.
— Вариант подороже? — Анна горько усмехнулась, прислонившись к дверному косяку. — Тамара Петровна, я десять лет считала копейки. Я перешивала детские вещи и забыла, когда последний раз покупала себе косметику. Весь мой «дорогой вариант» — это работа на износ, чтобы ваши внуки не чувствовали себя нищими. А вы в это время воровали у собственной семьи.
— Замолчи! — вскрикнула свекровь, и в её голосе снова прорезались властные нотки. — Ты ворвалась в нашу семью, ты разрушила всё! Гена, ты ей веришь? Этой змее, которая подслушивает под дверями и копается в чужих бумагах?
Гена медленно поднялся. Его лицо, обычно мягкое и податливое, сейчас напоминало маску из серого камня.
— Я верю своим ушам, мама. И своим глазам. Аня нашла документы. Те деньги… на которые мы хотели купить Пашке компьютер для учебы и Маше зимнее пальто… они у тебя?
Тамара Петровна закрыла лицо руками и вдруг зарыдала. Это не было искренним раскаянием — Анна видела это по тому, как старуха подглядывала сквозь пальцы, проверяя реакцию сына. Это была профессиональная игра на жалости, последняя линия обороны.
— Да! Да, у меня! — запричитала она. — Потому что я боялась! Боялась, что вы всё профукаете, что вы останетесь ни с чем! Я старая, одинокая женщина, кому я буду нужна, когда у меня закончатся силы? Вы же меня в дом престарелых сдадите, я знаю! Эта твоя Анька только и ждет моего конца!
— Никто не ждал вашего конца, — холодно перебила Анна. — Мы просто хотели честности. Но раз уж мы заговорили о честности… Гена, есть кое-что еще.
Анна положила на стол ту самую архивную выписку и результаты своего небольшого расследования. Она знала, что этот удар будет самым болезненным, но без него нарыв было не вскрыть.
— Николай Иванович знал, Гена. Он знал, что ты ему не родной по крови. Но он любил тебя больше, чем эта женщина, которая сейчас прикрывается заботой. Она лгала ему десятилетиями. Она лгала тебе. Вся её жизнь — это фасад, за которым скрываются только жадность и страх.
Гена взял бумагу. Пробежал глазами по датам. Его лоб прорезала глубокая складка. Он посмотрел на мать — ту самую женщину, которая всегда ставила себя в пример, попрекая его «неправильным выбором жены» и «недостатком благородства».
— Кто мой отец? — глухо спросил он.
Тамара Петровна перестала плакать. Её лицо застыло.
— Твой отец — Николай Иванович. Тот, кто тебя вырастил. Какое значение имеют эти бумажки?
— Огромное, мама. Потому что ты строила из себя святую, а Аню называла гулящей и охотницей, — Гена скомкал бумагу и швырнул её в сторону. — Ты всё это время жила во лжи и при этом судила других. Как ты могла? Как ты могла смотреть мне в глаза и подбивать меня на развод, зная, что сама…
В этот момент в прихожей послышался шорох — проснулся старший сын, Пашка.
— Мам, а чего вы кричите? — сонно спросил он, щурясь от яркого света кухни.
Анна мгновенно преобразилась. Гнев уступил место материнскому инстинкту.
— Всё хорошо, котенок. Мы просто обсуждаем взрослые дела. Иди спать, я сейчас приду.
Когда шаги сына затихли, Анна повернулась к свекрови.
— У вас есть двадцать четыре часа. Либо вы переводите деньги обратно на наш счет, либо я передаю все данные — и о махинациях с квартирой в девяностых, и о ваших нынешних счетах — в соответствующие органы. Гена, я не шучу. Я больше не позволю этой женщине отравлять нашу жизнь.
— Ты не посмеешь, — прошипела Тамара Петровна, выпрямляясь. — Ты погубишь семью. Гена, скажи ей! Если она это сделает, меня посадят! Ты этого хочешь? Хочешь смерти матери? У меня сердце не выдержит!
Она схватилась за грудь, тяжело дыша. Гена шагнул к ней, его рука дрогнула. Весь многолетний опыт подчинения матери, вся вбитая с детства вина за «недостаточную любовь» боролись в нем с чувством справедливости.
— Аня… может, не надо так резко? — пробормотал он, глядя на побледневшую мать. — Она же пожилой человек. Да, она ошиблась… сильно ошиблась… но тюрьма?
Анна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она посмотрела на мужа — на этого доброго, слабохарактерного мужчину, которого она любила, несмотря ни на что. И поняла: он никогда не выберет её до конца. Он всегда будет разрываться, всегда будет пытаться «сгладить углы», даже если эти углы режут её в кровь.
— Она не ошиблась, Гена. Она планировала. Она хладнокровно уничтожала меня в твоих глазах, пока я стирала её белье. Если ты сейчас её пожалеешь — ты предашь нас. Меня и детей.
Тамара Петровна, почуяв колебание сына, запричитала громче:
— Ой, сердце… Геночка, водички… Давление… Она меня в могилу сводит!
— Хватит! — Анна хлопнула ладонью по столу. — Хватит этого спектакля.
Она собрала документы в папку.
— Я ухожу к сестре. Завтра в полдень я проверю счет. Если денег не будет — я иду к юристу. И Гена… если ты останешься здесь, чтобы «ухаживать за её давлением», домой можешь не возвращаться. Выбирай прямо сейчас: твоя мать и её ложь или мы.
Анна вышла в коридор, накинула пальто. Руки дрожали, но в душе была странная, звенящая пустота. Она сделала то, что должна была. Она вытащила правду на свет. Но цена этой правды оказалась страшной — она стояла на руинах своего десятилетнего брака.
Выходя из подъезда в морозную ночь, она обернулась. В окнах кухни горел свет. Там, за занавесками, решалась её судьба. Останется ли Гена тем самым мужчиной, за которого она выходила, или навсегда превратится в тень своей матери?
Анна не знала. Но впервые за десять лет ей не было страшно. Она больше не была жертвой. Она была охотницей — но не за деньгами, а за собственной свободой.
Ночь у сестры прошла в тяжелом, прерывистом забытьи. Каждое закрытие глаз возвращало Анну на ту кухню, к перекошенному лицу свекрови и растерянному взгляду мужа. Утром она не пошла на работу — взяла отгул. Она сидела у окна, гипнотизируя экран телефона. Тишина была оглушительной.
Около одиннадцати утра пришло уведомление от банковского приложения. Короткий «дзинь», который в этой тишине прозвучал как выстрел стартового пистолета. Анна дрожащими пальцами открыла сообщение.
Зачисление: 850 000 рублей.
Она выдохнула. Деньги, собиравшиеся по крохам, вырванные у быта и экономии, вернулись. Тамара Петровна сдалась. Страх перед разоблачением её старых грехов и перспектива тюрьмы оказались сильнее жадности. Но вместе с облегчением пришла новая волна тревоги: где Гена?
Он пришел через час. Выглядел он ужасно: серые круги под глазами, щетина, помятая куртка. Он не решался переступить порог квартиры сестры, стоял в дверях, глядя в пол.
— Она всё вернула, — глухо сказал он. — И… она подписала дарственную на долю в квартире на Пашку и Машу. У нотариуса были с утра.
— И как она? — спросила Анна, сама удивляясь отсутствию злорадства. В душе была только выжженная пустыня.
— Кричала. Проклинала. Потом плакала, — Гена наконец поднял глаза, и Анна увидела в них немую мольбу. — А под конец… она словно высохла. Сидит в своей комнате, смотрит в одну точку. Говорит, что мы её убили. Что ты — ведьма, которая разрушила её семью.
— Её семья была построена на лжи, Гена. Я просто убрала подпорки.
Гена зашел в комнату и тяжело опустился на стул.
— Она рассказала мне про того мужчину. Виктора. Это правда, Ань. Николай Иванович не был моим отцом. Она призналась, что всю жизнь боялась, что я узнаю и брошу её. Что я — единственное, что у неё было «своего», и она охраняла это как могла. Даже если для этого нужно было уничтожить тебя.
— Это не оправдание, — отрезала Анна. — Нельзя строить свою любовь на уничтожении другого человека. Она хотела, чтобы ты развелся со мной. Она хотела забрать у меня детей. Ты понимаешь это?
Гена закрыл лицо руками.
— Понимаю. Теперь — понимаю. Весь этот год, когда она капала мне на мозги, что ты «тратишь лишнее», что ты «смотришь налево»… Я был дураком, Аня. Слепым, трусливым дураком.
В комнате повисла тяжелая пауза. Это был тот самый момент, когда решается будущее. Анна могла бы сейчас выплеснуть всё: припомнить ему каждое слово матери, которое он не пресек, каждую копейку, которую он позволил увести из семьи. Она могла бы подать на развод, и с её новыми знаниями и возвращенными деньгами она бы не пропала.
Но она смотрела на него и видела не врага, а жертву. Тамара Петровна десятилетиями «прошивала» мозг сына, взращивая в нем комплекс вины и зависимости. Гена был сломлен не меньше, чем она.
— Что теперь будет, Ань? — спросил он, не отнимая рук от лица. — Ты уйдёшь?
Анна подошла к нему и положила руку на его плечо. Оно было напряжено, как натянутая струна.
— Я не знаю, Гена. Десять лет нельзя просто вычеркнуть. Но так, как было, больше не будет. Ты больше не будешь «маминым сыном». Мы переезжаем. В другой район, в другую квартиру. Эти деньги пойдут на первый взнос по ипотеке.
— А мама? — он вскинул голову. — Она же совсем одна. Она стареет…
— У неё есть своя квартира и своя пенсия, — голос Анны стал твердым. — Мы будем помогать продуктами и лекарствами. Но она больше никогда не переступит порог нашего дома. И она никогда не будет оставаться с детьми наедине. Это — моя цена прощения. Либо так, либо мы расстаемся прямо сейчас.
Гена долго молчал. В его голове рушился старый мир, где мама была непререкаемым авторитетом, «святой женщиной», ради которой нужно было жертвовать всем. Он посмотрел на Анну — на женщину, которая выдержала удар, которую он чуть не потерял из-за собственного малодушия.
— Хорошо, — сказал он. — Ты права. Я сам виноват, что позволил этому зайти так далеко.
Прошло полгода.
Анна стояла на балконе их новой, пусть и небольшой, квартиры на окраине города. Здесь было светлее и тише, чем в старой хрущевке. В комнате дети спорили из-за игры, а на кухне Гена чинил кран.
Отношения восстанавливались медленно и болезненно. Доверие — не штукатурка, его нельзя просто наложить поверх трещин. Иногда, когда Гена возвращался от матери (он навещал её раз в неделю на час, чтобы завезти продукты), в его глазах стояла тяжелая печаль. Тамара Петровна действительно сдала: она перестала краситься, почти не выходила из дома и при каждом визите сына демонстративно хваталась за сердце, хотя врачи говорили, что она здорова как бык.
Она так и не извинилась. В её картине мира она осталась жертвой «алчной невестки», которая хитростью отобрала у неё сына и деньги. Она продолжала плести свои кружева обиды, но теперь у её интриг не было зрителей.
Анна знала, что их семья уже никогда не будет прежней — наивной и безмятежной. В их фундаменте навсегда остался этот шрам. Но теперь это был их фундамент, а не навязанный извне.
Она зашла в комнату и увидела свою сумку — ту самую, из-за которой всё началось. Она тогда забыла её у свекрови, вернулась и услышала правду. Теперь эта сумка казалась ей талисманом.
— Ань, иди чай пить! — позвал Гена.
Она улыбнулась своему отражению. Она не была «охотницей за деньгами». Она была женщиной, которая сумела защитить свою любовь, пройдя через огонь предательства. Цена была высокой — разрушенные иллюзии и одиночество пожилой женщины, которая так и не поняла, что любовь нельзя купить или вытребовать интригами. Но, глядя на своих детей, Анна знала: эта цена стоила того, чтобы они росли в мире, где правда важнее «семейного приличия».
Очевидно, что ты без моего сына – н0 ль без па л0чки, — заявила мне свекровь, хотя всего в своей жизни я добилась сама