Солнечные зайцы плясали на хрустальных фужерах. В воздухе витал сладкий дух яблочного пирога, смешанный с ароматом запеченной с травами грудинки — это был фирменный рецепт свекрови, запах самого детства моего мужа. Казалось, сама атмосфера в доме была густой и сладкой, как мед. Юбилей Людмилы Петровны собирался по всем канонам семейной идиллии.
Я, Алина, кружилась по кухне, будто пчела, стараясь угодить всем. Подставить свекру тарелку повкуснее, незаметно подлить ему красного вина, когда свекровь с упреком смотрела на его бокал, рассмешить шуткой сестру мужа. Я выкладывалась, чтобы этот день был идеальным. Не только для Людмилы Петровны. Для него. Для Максима.
Мой муж стоял у окна, беседуя с дядей. Его плечи, обычно такие уверенные, сегодня были чуть напряжены, а улыбка, которой он отвечал на шутки, казалась натянутой. Я списала это на усталость. Новый проект на работе, ответственность, нервы. Я поймала его взгляд и подмигнула, стараясь его расслабить. Он ответил кивком, но глаза его оставались отстраненными, будто он был где-то очень далеко.
Перед тем как сесть за стол, я поправила в зеркале прядь волос и дотронулась до холодного металла колье на шее. Тонкая платиновая нить, усыпанная мелкими бриллиантами. Его подарок на нашу пятую годовщину. Максим сказал тогда, что эти камни меркнут по сравнению с моими глазами. Я носила его в особые дни, как талисман нашей любви, как доказательство того, что мы смогли построить то, о чем другие только мечтают.
Когда все уселись, и бокалы наполнились искрящимся шампанским, Людмила Петровна подняла тост. Говорила о семье, о традициях, о том, как быстро летит время. Ее голос дрожал от волнения. Я с улыбкой смотрела на нее, а потом перевела взгляд на Максима. Он слушал мать, но взгляд его был прикован к столу, будто он разглядывал узор на скатерти.
И вот, когда тосты сменились непринужденной болтовней, а вино немного смягчило формальность, свекровь обвела всех теплым, немного грустным взглядом и сказала, обращаясь к сыну:
— А помнишь, Максушка, твой первый серьезный подарок женщине? Кате на восемнадцатилетие? Ту потрясающую куклу в бальном платье. Как же она тогда плакала от счастья, бедная девочка…
Воздух на мгновение стал густым и неподвижным. Имя «Катя» прозвучало как выстрел в тире. Катя. Его первая любовь, почти что университетская трагедия, о которой все давно забыли, но из вежливости никогда не вспоминали при мне. За столом наступила секундная, но оглушительная пауза. Все принялись с невероятным рвением изучать содержимое своих тарелок.
Мое сердце екнуло. Не от ревности — боже упаси, это было давно и неправда. А от неловкости. Мне, хозяйке, жене, нужно было срочно разрядить обстановку, вернуть легкость. Я легонько коснулась руки мужа и с самой беззаботной улыбкой, какую только смогла изобразить, сказала:
— Ну, мой Максим всегда был галантным кавалером, хоть и не всегда, видимо, удачно выбирал объект для подарков. Кукла? Серьезно? — Я мягко подтолкнула его локтем, ожидая, что он улыбнется, и все засмеются.
Но он не улыбнулся. Он медленно поднял на меня глаза. И я замерла. Это были не глаза моего Максима. Это были глаза совершенно незнакомого человека, пустые и темные, словно бездонные колодцы. В них не было ни любви, ни досады, ни даже злости. Там была какая-то первобытная, ледяная тишина.
Он медленно, очень медленно отодвинул стул и поднялся во весь свой рост. Ложка, которую он держал в руке, со звоном упала на пол.
Тишина за столом стала плотной, осязаемой, как желе. Казалось, даже часы на стене перестали тикать, затаившись в ожидании. Все взгляды, секунду назад упорно устремленные в тарелки, теперь были прикованы к Максиму. Он стоял, отрезав меня от остального мира своим напряженным силуэтом, и смотрел на меня. Не на мою шутку, не на мою улыбку, а куда-то сквозь меня, в какую-то точку позади, известную только ему.
Я все еще сидела с застывшей на лице нелепой улыбкой. Моя рука, только что касавшаяся его руки, медленно опустилась на колени. Внутри все сжалось в комок от ледяного предчувствия. Это была не просто неловкость. Это было что-то другое, что-то куда более серьезное.
— Максим? — тихо, почти неслышно выдохнула я, уже чувствуя, что совершила ошибку, но все еще не понимая ее масштабов.
Его пальцы, лежавшие на столе, сжались в белые от напряжения кулаки. По лицу пробежала судорога, сгладив привычные, любимые черты в незнакомую маску.
— Ты хоть раз можешь просто помолчать? — его голос прозвучал негромко, хрипло, но каждое слово упало в звенящую тишину, как камень в колодец. — Хоть раз не съехидничать? Не продемонстрировать всем свое превосходство?
Меня будто обдали ледяной водой. Я ожидала всего чего угодно — что он смутится, что отшутится, что бросит на меня сердитый взгляд, который потом, наедине, сменится на смех. Но не этого. Не этой тихой, шипящей ненависти.
— Максим, да что ты… — мои губы еле повиновались, голос звучал чужим, слабым. — Я же просто… пошутила…
Я пыталась до него достучаться, вернуть того человека, которого знала. Но он уже не слышал. Он видел перед собой кого-то другого. Его взгляд был остекленевшим, непроницаемым.
— Шутка? — он горько усмехнулся, и этот звук был страшнее крика. — Это твоя постоянная шутка, Алина. Всегда знать лучше, всегда быть выше, всегда указывать. Я устал от этого. Я устал слушать это.
Он сделал шаг вперед, и я невольно отпрянула к спинке стула. Свекровь порывисто поднялась.
— Максим, сынок, успокойся, — ее голос дрожал. — Алина ничего плохого не сказала…
Но он уже не видел и не слышал никого, кроме меня. Вся его ярость, все напряжение, копившееся неделями, а может, и годами, нашло свой выход в этом одном неверном слове, в этой невинной, как мне казалось, шутке. Он наклонился ко мне, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я почувствовала запах его одеколона, смешанный с резким запахом вина.
— Ты думаешь, это смешно? — прошипел он так, что только я одна могла расслышать. — Унизить меня при всех? Напомнить о том, что я старался забыть?
Я не находила слов. Во рту пересохло. Я видела, как побледнела его мать, как свекор опустил голову, сжав вилки так, что костяшки его пальцев побелели. Дети замерли с широко раскрытыми глазами.
Я еще пыталась что-то сказать, что-то объяснить, извиниться, но язык не повиновался. Я видела, как в его глазах что-то надломилось, перешло какую-то последнюю грань. Его рука резко дернулась.
И этот звук — короткий, сухой, хлесткий — навсегда разделил мою жизнь на «до» и «после».
Звон в ушах. Оглушительный, пронзительный, заглушающий все остальные звуки мира. Щека горела огнем, но это было ничто по сравнению с ледяным холодом, сковавшим изнутри.
Я не плакала. Слез не было. Была только пустота, в которую провалилось все: и праздничный стол, и лица родственников, застывшие в ужасе, и даже он сам, мой муж, с его все еще поднятой рукой и безумным взглядом.
В этой звенящей тишине, длившейся вечность, он не закричал. Его голос сорвался на низкий, сдавленный шепот, полный такой лютой ненависти, что мурашки побежали по коже.
— Молчи и слушай, как все эти годы слушала я!
«Я». Он сказал «я». Не «ты». Не «молчи и слушай меня». Это прозвучало так, будто он обращался не ко мне. Будто видел перед собой кого-то другого. И в этот миг до меня дошло. Это была не его фраза. Это было эхо. Эхо из другого времени, из другого дома, из чужого прошлого.
Перед глазами поплыли картинки, которые я старательно вытесняла из памяти двадцать лет. Наша кухня. Отец, красный от гнева. Мать, прижавшаяся к стене, с лицом, залитым слезами. И тот же самый, до жути знакомый шепот, полный презрения: «Молчи и слушай!» Только тогда это звучало грубее, грязнее. Но суть была та же. История, которую я поклялась никогда не повторять, не быть на нее похожей, жестоко высмеяла меня. Она не просто повторилась. Она ударила меня по лицу его рукой.
Я медленно подняла руку и прикоснулась пальцами к горящей коже. Движение было каким-то отстраненным, будто я наблюдала за собой со стороны. Я встретилась с ним взглядом. Пустота в его глазах медленно начала рассеиваться, уступая место растерянности, а потом животному ужасу от содеянного. Он смотрел на свою руку, будто видел ее впервые.
— Алина… — его голос дрогнул, он сделал шаг ко мне, рука потянулась, чтобы прикоснуться, может быть, чтобы попросить прощения.
Но это движение вырвало меня из ступора. Я резко отклонилась назад. Прикосновения этой руки я боялась теперь больше всего на свете.
Я встала. Ноги подкашивались, но я выпрямилась во весь рост, глядя поверх его головы, в окно, в солнечный день, который всего пятнадцать минут назад казался таким красочным. В горле стоял ком, мешающий дышать, но я сделала глубокий вдох.
Вся моя жизнь, весь выстроенный с таким трудом мир дали трещину, и сквозь нее сочился ледяной ветер одиночества и предательства. Но вместе с ветром пришла и странная, ясная холодность. Ярости не было. Была только абсолютная, кристальная ясность происходящего.
Он все еще смотрел на меня, и в его глазах читалась мольба, паника, осознание необратимости случившегося. Он что-то говорил, бормотал, но я уже не слышала слов. Звон в ушах сменился гулом, нарастающим, как шум прибоя.
Я повернулась, обводя взглядом стол. Свекровь плакала, прикрыв лицо руками. Свекор смотрел на сына с немым осуждением. Остальные опустили глаза. Никто не встал, не подошел ко мне, не попытался заступиться. Они просто наблюдали.
И в этой оглушительной тишине, под взглядами всей его семьи, я сделала первый шаг. Не к выходу. Нет. Сначала я потянулась к своей шее. Дрожащими пальцами нашла застежку того самого колье — символа нашей любви, нашего идеального брака. Платина была холодной. Застежка щелкнула.
Щелчок застежки прозвучал невероятно громко в звенящей тишине. Я сняла колье с шеи, и платина, еще хранившая тепло моего тела, легла мне на ладонь холодным, бесполезным грузом. Оно больше ничего не значило. Ни любви, ни верности, ни обещаний. Только красивую ложь, в которую я так искренне верила.
Я не бросила его. Не швырнула в лицо Максиму. Это было бы слишком эмоционально, слишком по-детски. Вместо этого я обвела взглядом стол, встретилась глазами с каждым из присутствующих, запечатлевая их шок, их стыд, их беспомощность. Мои пальцы разжались, и колье мягко, почти бесшумно упало на красивую вышитую салфетку рядом с моей тарелкой. Рядом с нетронутым куском пирога. Символично.
— Спасибо, Максим, — мой голос прозвучал ровно, холодно, без единой дрожи. Он резал тишину, как лезвие. — Ты наконец-то открыл мне глаза.
Он замер, будто меня ударили снова, но на этот раз — словом. Его рот приоткрылся, в глазах плескались ужас и полное непонимание. Он ожидал слез, истерики, упреков. Всего чего угодно, но только не этой ледяной, всевидящей ясности.
— Аля, подожди… я не… я не хотел… — он попытался схватить меня за руку, но я отшатнулась, как от огня.
— Не прикасайся ко мне, — произнесла я тихо, но так, что он отпрянул. — Никогда.
Я повернулась и пошла прочь из-за стола. Ноги несли меня сами, будто по известному маршруту. Я прошла мимо праздничного торта со свечами, мимо гирлянд, мимо детских рисунков на холодильнике — всего этого уюта, который теперь казался бутафорией, декорацией к чужой пьесе.
В прихожей я взяла с вешалки свое пальто и сумку. Не стала надевать его, просто накинула на руку. Рука все еще горела, и холод подкладки пальто был слабым, но все же облегчением.
За моей спиной поднялся шквал голосов. Свекровь что-то кричала сквозь слезы, свекор пытался что-то внушать Максиму. Слышался грохот опрокинутого стула. Но я не оборачивалась. Мое решение созрело не сейчас. Оно жило во мне с того самого дня, когда маленькая девочка клялась себе, что никогда не будет такой же беспомощной, как ее мать. И я готовилась. Тихо, молча, без лишних движений.
Я открыла входную дверь и вышла на площадку. Теплый весенний воздух ударил в лицо, такой контрастный ледяному вакууму внутри. За спиной дверь захлопнулась, резко и окончательно, отсекая меня от того мира.
И только тут, в пустом подъезде, меня начало трясти. Мелкая, предательская дрожь пробежала по всему телу. Я прислонилась лбом к холодной стене, пытаясь перевести дух. Слез все еще не было. Только эта всепоглощающая дрожь и оглушительная тишина, на которую накладывался навязчивый звон в ушах.
Но я знала, что делать. План, который годами лежал в самом дальнем ящике моего сознания на случай, если кошмар повторится, теперь был единственной нитью, ведущей меня вперед. Я не была той испуганной девочкой. Я была женщиной, которая только что получила жестокий урок. И которая была готова на него ответить.
Я выпрямилась, с силой стряхнув с себя оцепенение, и твердой рукой набрала номер в телефоне. Послышались длинные гудки.
— Алло? — ответил женский голос.
— Катя, это Алина, — сказала я, и мой голос снова обрел твердость. — Ты дома? Мне нужно к тебе. Сейчас.
Теплый, уютный хаос квартиры моей подруги Кати обволакивал меня, как целебный бальзам. Пахло корицей, краской и детством — ее младшая дочка только что легла спать, оставив на полу следы своего творчества в виде разбросанных фломастеров и раскрашенных принцесс. Здесь, среди этих простых, настоящих вещей, жуткий сюрреализм прошедшего часа начал понемногу отступать, оставляя после себя лишь ледяное, кристально ясное спокойствие.
Я сидела на кухне, сжимая в ладонях большую кружку с чаем, который даже не притронулась пить. Катя молча сидела напротив, ее умные, внимательные глаза не требовали объяснений. Ей хватило моего вида — слишком бледного лица, слишком прямого позвоночника и немого шока в глазах — чтобы все понять.
— Он ударил тебя? — наконец тихо спросила она, и в ее голосе не было ужаса, только горькая, усталая констатация факта.
Я кивнула, не в силах пока вымолвить слово. Мой телефон, лежащий на столе экраном вверх, то и дело загорался, разрывая тишину вибрацией. Экран тонул в бесконечной ленте пропущенных вызовов. «Максим», «Максим», «Максим»… Сначала интервалы были короткими, отчаянными. Потом они стали реже, но настойчивее.
Катя бросила на телефон взгляд, полный немого вопроса. Я снова просто покачала головой. Нет. Я не буду с ним говорить. Не сейчас. Возможно, никогда.
Телефон снова завибрировал, на этот раз сигнал был длинным — голосовое сообщение. Мои пальцы сами потянулись к нему, будто против моей воли. Я включила громкую связь.
Сначала в трубке послышался только тяжелый, прерывистый вздох, почти рыдание.
—Аля… прости… — его голос был хриплым, разбитым. — Я не знаю, что на меня нашло… Я с ума сошел… Пожалуйста, ответь… Просто дай мне знать, что с тобой все в порядке…
В его словах слышались искренние слезы, отчаяние, раскаяние. Сердце мое, глупое, привыкшее любить, сжалось от боли. Но разум был беспощаден. Я помнила его глаза. Ту самую пустоту. И ту самую фразу.
Сообщение кончилось. Через минуту пришло следующее. Теперь в его голосе сквозила паника, граничащая с истерикой.
—Я приеду к Кате! Я знаю, что ты там! Я должен тебя видеть! Объяснить…
Я резко выключила телефон. Полная тишина. Больше никаких звонков, никаких голосов. Только гул в ушах и ровное, холодное биение моего сердца.
— Он не тиран, Кать, — наконец сказала я, и мой голос прозвучал глухо. — Он… Он просто сорвался. Но это не оправдание. Это даже хуже.
— Что хуже? — мягко спросила подруга.
— То, что он стал точной копией своего отца. А я… — я замолчала, глотая ком в горле. — А я чуть не стала копией своей матери. И это самое страшное, что могло произойти.
Я посмотрела в окно, в темнеющее небо. Где-то там он метался, рыдал, возможно, бился головой о стену в своем раскаянии. Но его раскаяние уже ничего не меняло. Оно было нужно ему, чтобы заглушить собственный ужас перед самим собой. Мне же было нужно что-то другое. Не его слезы, а его понимание. Понимание того, что сломалось не сегодня. Что трещина шла через наши жизни годами, из его детства в мое, и мы оба делали вид, что ее не существует.
Я была готова к такому повороту. У меня была заначка, о которой не знал никто. Небольшая сумма, но enough, чтобы выжить первое время. И была эта квартира — мое тихое, надежное убежище.
— Я не вернусь, — тихо, но очень четко сказала я, будто подтверждая это решение для самой себя. — Я не могу.
Катя молча кивнула, ее взгляд был полон боли за меня.
Утром меня разбудил настойчивый стук в дверь. Не звонок, а именно стук — нервный, торопливый. Сердце упало. Максим. Он все же приехал.
Я накинула халат и вышла в коридор. Катя уже была там, смотря в глазок. Но когда она обернулась ко мне, на ее лице было не напряжение, а растерянность и жалость.
— Это не он, — прошептала она. — Это твоя свекровь.
Я замерла. Людмила Петровна. Здесь. В семь утра. Ее лицо за дверью было не умоляющим, как у сына, а… испуганным. Смертельно испуганным.
— Алина, — ее голос прозвучал сквозь дверь, тихо и безнадежно. — Открой, пожалуйста. Мы должны поговорить. Ради всего святого. Он не виноват.
Я отодвинула задвижку и медленно открыла дверь. Людмила Петровна стояла на пороге, сжав в руках сумку, будто это был спасательный круг. Ее лицо было серым, осунувшимся за одну ночь, глаза заплаканными и бездонно уставшими. На ней был тот же самый наряд, что и вчера на празднике, только теперь он висел на ней мешком.
— Войди, — тихо сказала я, отступая в сторону.
Она переступила порог, кивнула Кате, которая тактично удалилась в детскую, и остановилась посреди коридора, не зная, что делать дальше.
— Я принесла тебе твои вещи… кое-какие… — она протянула мне сумку. Я машинально взяла ее. — И… колье. Оно же тебе так дорого.
Я заглянула внутрь. На аккуратно сложенной одежде лежало то самое платиновое колье. Оно сверкнуло холодным светом, и меня снова бросило в дрожь. Я отдернула руку, будто меня ужалили.
— Оставьте его у себя. Мне оно больше не нужно.
Свекровь сжала губы, судорожно засунула сумку обратно себе под мышку и опустила голову.
— Алина, мне так стыдно, — ее голос сорвался на шепот. — Так стыдно, что я готова сквозь землю провалиться. За него. За себя. За всех нас.
— За что вам стыдно, Людмила Петровна? — спросила я, все так же холодно. — За то, что ваш сын ударил меня? Или за то, что никто из вас даже не встал из-за стола?
Она затрясла головой, и по ее морщинистым щекам покатились слезы.
— Нет… Ты не понимаешь… Он не виноват. Вернее, виноват, конечно, тысячу раз виноват, но… не так, как ты думаешь.
Она выглядела такой беспомощной и разбитой, что моя ледяная броня дала трещину. Я вздохнула и повернулась к кухне.
— Пойдемте, выпьем чаю. Вы должны мне все рассказать. Все до конца.
Мы сели за кухонный стол. Она сжимала кружку дрожащими руками, не в силах сделать глоток. Я ждала, глядя на нее.
— Его отец… — начала она наконец, и голос ее был полон давней, невысказанной боли. — Все его знали как душу компании, прекрасного рассказчика, щедрого человека… Но дома… Дома он был другим. Совсем другим.
Она замолчала, собираясь с духом, глотая слезы.
— Он был тираном. Ревнивым, злым, несчастным человеком. Он унижал меня при детях, мог оскорбить, заподозрить в чем угодно… А потом прийти с цветами и умолять о прощении. И я прощала. Всегда прощала. Я думала, что так и надо, что я должна ради детей…
Она посмотрела на меня, и в ее глазах читалась мука прожитых лет.
— Максим все это видел. Все слышал. И больше всего на свете он ненавидел… его фразу. Ту самую. Когда отец бывал особенно зол, он не кричал. Он подходил ко мне очень близко, вот так же, как вчера Максим к тебе, и говорил тихо, с ненавистью: «Молчи и слушай». Для Максима, маленького мальчика, это было страшнее любого крика. Это значило, что маму сейчас будут обижать, а он ничего не может сделать.
Мое сердце сжалось. Картинка складывалась. Ужасная, невыносимая картинка.
— Вчера… — продолжила она, с трудом выговаривая слова. — Когда я вспомнила про ту дуру Катю… прости… и ты так удачно пошутила… Я увидела, как он изменился в лице. Он увидел не тебя. В тот момент он увидел своего отца, который насмехается над его матерью. А в тебе — меня. Ту самую, слабую, которую нужно заставить замолчать. Это была не его ярость, Алина. Это была ярость того маленького мальчика, который впервые в жизни смог дать сдачи обидчику. Только обидчиком оказалась ты.
В кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и сдавленными всхлипами свекрови. В моей голове все встало на свои места. Его остекленевший взгляд. Шепот. Использование местоимения «я». Это был не он. Вернее, это был он, но не сорокалетний успешный мужчина, а загнанный, униженный ребенок, на которого нахлынули демоны его детства.
Меня охватила странная, горькая жалость. И к нему. И к ней. И ко всем нам, пленникам своих травм.
— Почему вы никогда ничего не рассказывали? — тихо спросила я.
— Стыдно было, — просто ответила она. — Да и он… Максим… он всегда делал вид, что ничего не помнит. Что все это забыл. Задвинул глубоко-глубоко. Мы все делали вид, что у нас была хорошая семья. А вчера… вчера это все вырвалось наружу.
Она умолкла, смотря на меня с мольбой.
— Он не монстр, Алина. Он мой мальчик. Он плакал всю ночь. Он не помнит, как ударил тебя. Он говорит, что все было как в тумане.
Я слушала ее и понимала. Понимала все. Его боль была реальной. Его раскаяние — искренним. Но в груди, рядом с жалостью, росло и крепло другое чувство — холодная, неумолимая ясность.
Я отпила глоток остывшего чая и посмотрела на нее прямо.
— И что теперь, Людмила Петровна? — спросила я тихо. — Я должна вернуться к нему, обнять его и сказать, что все хорошо? Потому что ему плохо? Потому что он не виноват? Простить и сделать вид, что ничего не было, как делали вы? Чтобы через двадцать лет наш сын повторил это с своей женой?
Она опустила глаза, не в силах выдержать мой взгляд. Ответа у нее не было.
Я стояла на пороге нашего дома, того самого, что еще вчера казался крепостью, а сегодня напоминал поле боя. В руке я сжимала листок с номером телефона, который нашла после ухода свекрови. Он был выписан аккуратным почерком — контакты психолога, специалиста по работе с травмой. Видимо, Людмила Петровна вложила его в сумку с моими вещами в последний момент, как спасательный круг.
Дверь открылась почти мгновенно, будто он стоял за ней все это время. Максим. Он был страшен: осунувшийся, небритый, с запавшими воспаленными глазами. Увидев меня, он отшатнулся, будто перед ним было привидение. В его взгляде читался такой всепоглощающий ужас и стыд, что мне стало физически больно.
— Аля… — его голос был хриплым, сорванным. — Ты… Я не ожидал…
Он потянулся ко мне, но я сделала шаг назад, четко давая понять, что пришла не для объятий. Его рука беспомощно опустилась.
— Можно войти? — спросила я ровно.
Он кивнул, подавшись назад, и пропустил меня в прихожую. В доме царила звенящая тишина. Было видно, что он не спал всю ночь — повсюду валялись смятые салфетки, на столе стоял полный пепельница.
— Я… я не знаю, что сказать, — начал он, глядя куда-то мне в грудь, не в силах поднять глаза. — Я с ума сошел. Я не имел права… Я не помню, как это произошло… Прости меня, умоляю… Я сделаю все что угодно…
Он говорил, задыхался, слова путались, наворачивались друг на друга. Это было искренне. Это было больно слушать. Но я подняла руку, мягко, но твердо останавливая его.
— Я знаю, Максим, — сказала я тихо. — Твоя мама все мне рассказала. Про отца. Про ту фразу. Я все поняла.
Он замер, уставившись на меня с немым вопросом. Казалось, он вот-вот рухнет на колени.
— И… и что же? — выдохнул он.
— И я прощаю тебя за твою боль. За твое детство. За ту боль, что живет в тебе до сих пор и которую ты так старательно скрывал. Но, — я сделала паузу, давая каждому слову нужный вес, — я не прощаю твой поступок. Пощечину, которую я получила. Унижение. Тот ужас, который я испытала. Это — отдельно. И это не должно повториться. Никогда.
Он молча кивнул, слезы текли по его щекам, но он даже не пытался их смахнуть.
— Я уйду, — продолжила я, и он вздрогнул, будто от удара. — Я уже собрала вещи. Я не буду жить с тобой, пока мы не разберемся с этим. Окончательно и бесповоротно.
В его глазах вспыхнула паника.
— Но… куда? Как? Я не могу без тебя…
— Условие только одно, — перебила я его. Я протянула ему тот самый листок. — Вот контакты психолога. Хорошего специалиста. Мы идем к нему. Отдельно и вместе. Ты — разбираешься со своими демонами. Я — со своими страхами. И потом, возможно, мы попробуем понять, есть ли у нас шанс. Или мы расходимся навсегда. Третьего не дано.
Он взял листок дрожащими пальцами, посмотрел на него, потом на меня. В его глазах шла борьба — гордости, страха, отчаяния и слабой, слабой надежды.
— Ты… ты пойдешь со мной? — тихо спросил он.
— Нет, — покачала я головой. — Я пойду своей дорогой. Рядом с тобой. Но своей. И мы посмотрим, смогут ли эти дороги снова сойтись. Это не ультиматум, Максим. Это мое предложение. Предложение выжить. Каждому из нас. А потом, возможно, и нам вместе.
Он сжал листок в кулаке, опустил голову. Плечи его тряслись. Прошла минута, другая.
— Хорошо, — прошептал он так тихо, что я еле расслышала. — Я пойду. Я сделаю все. Я должен.
Я кивнула. Воцарилась тишина, но теперь она была не мертвой, а наполненной каким-то новым, трудным, но живым смыслом.
Я повернулась, чтобы уйти. Моя машина была уже упакована. У меня был путь, и он начинался здесь и сейчас.
— Алина! — крикнул он мне вслед. Я обернулась. Он смотрел на меня, и в его мокрых от слез глазах я впервые за долгое время увидела не панику, а решимость. — Спасибо. Что не бросила меня совсем.
— Я не бросила тебя, — поправила я его. — Я пожалела не о том, что ушла тогда. Я пожалела, что нам понадобился такой удар, чтобы наконец-то начать говорить не друг с другом, а друг о друге. И главное — услышать.
Я вышла на улицу, села в машину и завела мотор. В зеркале заднего вида я увидела, как он стоит в дверном проеме, все так же сжимая в руке тот листок. Он был сломлен, но не побежден. И я тоже.
И в этот момент в тишине салона раздался звонок моего телефона. Я взглянула на экран. Незнакомый номер. Но я знала, кто это. Я сделала глубокий вдох и нажала на зеленую кнопку.
— Алло, — сказала я, и мой голос прозвучал твердо. — Да, это Алина Орлова. Доброе утро. Я готова записаться на первую консультацию.
Разбор полётов: кто из водителей авто занял правильную позицию для въезда на круговой перекресток