— Ты вообще соображаешь, что творишь?! — визжала Галина Петровна так, будто я ей не дверь открыла, а в спину толкнула. — Одна — и сразу две квартиры?! Это как понимать, Оля?!
Я стояла в прихожей, в тапках, в старой футболке, с опухшими глазами и лицом, которое уже четвертый день не успевало высохнуть от слёз до конца. На коврике у порога лежали мокрые следы от её сапог — она, как всегда, прошла по-хозяйски, не спросив. И как всегда, начала не с «держись», не с «мне жаль», а с крика — будто это я виновата, что папа умер и оставил мне ключи.
— Галина Петровна… — я проглотила комок. — У меня отец… его вчера…
— Да хватит уже! — она махнула рукой, как отгоняют муху над мусорным ведром. — Умер — значит умер. Землю ему там… Ну ты поняла. Живым-то как быть? Ты думаешь, жизнь остановилась? Нет, Оля. Она только начинается. И вот эта квартира — это ресурс!
Слово «ресурс» она произнесла с таким сладким нажимом, будто у неё на языке лежала карамелька, и она её медленно обсасывала. Я невольно посмотрела на кухню: на столе стояла чашка с недопитым чаем, рядом — пачка салфеток, в мусорном ведре — чёрный мешок, который я вчера так и не вынесла. Дом выглядел как после шторма. А у неё — планы, расчёты, метры.
— Я не хочу сейчас это обсуждать, — сказала я, стараясь звучать ровно. — Мне тяжело.
— Тяжело ей, — передразнила свекровь и, не снимая пальто, прошла дальше, заглядывая в комнату. — А Кате легко, по-твоему? Ипотека у них как удавка. Ребёнок маленький. Сашка то есть, то его нет — вечные командировки. А ты… ты сидишь и плачешь по квартире в центре. Красиво устроилась.
У меня дёрнулся глаз.
— Я плачу не по квартире. Я плачу по отцу.
— Ой, да ладно, — фыркнула она. — Ты с ним годами почти не общалась.
И вот тут меня ударило. Не громко, не театрально. Просто — как щёлкнула резинка по коже. Да, мы редко виделись. Да, были свои обиды. Но это моё. Моё горе, моё чувство вины, моё «надо было чаще». И не ей, не этой женщине с железными губами, считать, кто мне «достаточно» отец, а кто «не очень».
В этот момент в прихожей щёлкнул замок, и вошёл Андрей. Он с порога увидел мать, её сапоги на коврике, её взгляд «я тут главная», и устало выдохнул:
— Мам… ну ты чего опять?
— «Опять», — свекровь повернулась к нему так резко, что цепочка на шее звякнула. — Я, между прочим, пришла к вам как нормальный человек. Помочь. А тут… тут у нас спектакль: Оля изображает трагедию и делает вид, что не понимает очевидного.
Андрей глянул на меня. Я ждала. Хоть чего-то: «мам, не сейчас», «Оле плохо», «остановись». Но он только потер переносицу, как перед отчётом на работе, который уже просрочен.
— Давайте спокойно, — сказал он и прошёл на кухню. — Чай есть?
Вот оно. Чай есть. То есть разговор у нас будет «по-семейному»: с кружками, вежливым тоном и с ножом под столом.
Мы сели. Я — напротив окна, где на подоконнике стояли пыльные фиалки, которые я всё забывала полить. Галина Петровна — у плиты, как хозяин места. Андрей — между нами, как табуретка, которую поставили, чтобы дверь не захлопнулась.
— Значит так, — начала свекровь и сложила руки, как на собрании в ЖЭКе. — Оля, никто у тебя ничего не отнимает. Но ты должна думать головой, а не сердцем. Квартира — это деньги. Деньги — это безопасность. А безопасность сейчас нужна детям.
— Я и так помогаю, — тихо сказала я. — Я им каждый месяц перевожу…
— Переводит она! — фыркнула Галина Петровна. — Ты переводишь так, что им ни холодно ни жарко. Там такие платежи, что твои переводы — как капля в чайник. А тут можно закрыть всё разом. Представь, Катя вздохнёт. Саша перестанет дёргаться. Внук будет расти спокойно. А ты… ты чего? Ты будешь ходить по пустым комнатам и нюхать старые книги?
Я сжала ложку так, что пальцы побелели.
— Я не собираюсь её продавать.
— Почему? — свекровь улыбнулась. Не доброй улыбкой — холодной. — Ты что, собираешься туда переехать?
— Может быть.
— Зачем? — она театрально округлила глаза. — У тебя тут квартира. Двушка. Тёплая. Нормальная. Андрей рядом. А там что? Старый дом, сквозняки, соседи… Оля, не смеши.
— Мне не надо, чтобы меня смешили, — сказала я. — Мне надо, чтобы меня оставили в покое.
Андрей кашлянул:
— Оля, мама просто…
— Просто считает мои метры, — перебила я, и голос у меня всё-таки дрогнул.
Галина Петровна наклонилась вперёд:
— Ты не метры. Ты жена. А значит — часть семьи. И семья решает вместе.
Я посмотрела на Андрея. Он опять молчал. И это молчание было хуже её слов. Молчание — это когда ты вроде рядом, но тебя уже нет.
— Андрей, — спросила я прямо. — Ты тоже считаешь, что я должна продать?
Он поднял глаза, и там было всё: усталость, раздражение, желание, чтобы мы обе замолчали.
— Я считаю, что… — он замялся, — что надо подумать. Не рубить с плеча. Катя правда устала. Сашка… ну ты знаешь.
— Понятно, — сказала я. И вдруг стало очень тихо внутри. Не хорошо. Не спокойно. А как в мороз — когда звуки глушит снег, и ты понимаешь, что если сейчас упадёшь, никто не услышит.
Галина Петровна быстро подхватила:
— Вот! Слышишь? Даже Андрей понимает. А ты упрямишься. И знаешь что самое неприятное? Это выглядит мерзко. Как будто ты сидишь на двух стульях и думаешь: «пусть они мучаются, зато у меня будет запасной уголок».
— Я никого не мучаю, — выдохнула я. — Я просто не отдаю то, что мне оставил отец.
— Отец, отец… — свекровь закатила глаза. — Когда ты последний раз к нему ездила? Не надо мне тут святошу играть.
Я встала резко, так что стул скрипнул.
— Всё. Разговор окончен. Вы пришли не помогать, а давить. Давить сейчас, когда я еле держусь. Уходите.
Галина Петровна тоже поднялась — медленно, тяжело, как танк.
— Я уйду. Конечно. Но ты запомни: потом не плачь, когда с тобой будут обращаться так, как ты заслужила.
Она сказала это и посмотрела на Андрея, будто ставила отметку в журнале: «урок проведён, ученик усвоил».
И ушла.
Андрей остался. Он постоял у стола, будто не знал, куда руки деть.
— Оля, ну зачем ты так?
— А как надо? — я повернулась к нему. — Как надо — по их сценарию? Молчать, улыбаться и подписывать, что скажут?
— Никто не просит подписывать, — буркнул он.
— Ещё нет, — сказала я. — Но я вижу, к чему всё идёт.
Он сжал губы.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет, Андрей. Я просто впервые не хочу делать вид, что всё нормально.
Он ушёл в комнату, громко включил телевизор, как делают мужчины, когда разговор им не по зубам. А я осталась на кухне и смотрела на раковину, в которой лежали две тарелки. Две. Как символ: мы ещё вместе. Пока.
На следующий день я поехала в отцовскую квартиру. Центр, старая пятиэтажка, подъезд с запахом сырости и кошачьих меток. Лифт, конечно, не работал — его там никогда не было. Я поднялась на третий этаж, достала ключи и долго не могла вставить их в замок. Руки тряслись — то ли от холода, то ли от того, что я вдруг поняла: я боюсь. Не квартиры. Бояться мне было нечего — стены как стены. Я боялась собственной мысли, что теперь это место может стать моим убежищем. А убежище, если оно нужно, значит, дома — уже небезопасно.
Внутри пахло старым деревом, лекарствами и чуть-чуть табаком — отец курил на балконе, хотя обещал «бросить». На столе всё ещё стояла кружка с засохшим ободком. Я тронула её пальцем и вдруг почувствовала такую злость, что слёзы сразу высохли.
— Ну вот, пап, — сказала я в пустоту. — Умер — и даже после этого меня не оставили. Теперь у них борьба за квадратные метры. Тебя похоронили — и тут же начали торговаться.
Я прошла по комнате, потрогала спинку его кресла. Книги стояли как солдаты: ровно, по полкам. Я всегда смеялась — мол, педант. А сейчас эта ровность вдруг казалась единственным островком порядка во всей моей жизни.
Через пару дней Галина Петровна позвонила снова. Я, как идиотка, взяла — думала, вдруг что-то человеческое.
— Оля, — голос у неё был сладкий, почти ласковый, и от этого становилось противно. — Я тут узнавала. Риелторы сейчас хорошо продают такие квартиры. В центре — вообще улетают.
— Вы уже риелторов нашли? — спросила я тихо.
— Ну а что тянуть? — удивилась она искренне. — Жизнь ждать не будет. Слушай, мы можем сделать всё быстро. Катя закроет ипотеку, ты возьмёшь себе что-то попроще… Или сдашь. Деньги будут капать.
— Я не продаю, — повторила я.
Пауза. И потом — металл.
— Оля, ты не понимаешь, что ты делаешь. Ты сейчас показываешь всем своё настоящее лицо.
— Моё настоящее лицо — это когда я не отдаю вам то, что вы хотите? — спросила я. — Тогда да. Запоминайте.
— Ты сама всё разрушишь, — сказала она. — И потом не приходи. И не удивляйся, если Андрей тоже устанет от твоих истерик.
Я даже не сразу поняла, что она сказала. «Тоже устанет». То есть у неё это уже в голове оформлено: не квартира — так муж. Не получится взять деньгами — возьмём рычагами.
Я повесила трубку. Сердце билось как бешеное.
Вечером я показала Андрею сообщение, которое он получил от матери — она, оказывается, не только мне звонила. Там было длинное полотно: про «эгоизм», про «внука», про то, что «нормальные женщины думают о семье», и ещё одна фраза, которая у меня до сих пор стоит в ушах: «Если она так держится за своё, значит, тебя там давно не держат».
— Она перегибает, — сказал Андрей и отложил телефон.
— Она тебя настраивает против меня, — сказала я.
— Оля, хватит, — раздражённо бросил он. — Я не ребёнок, чтобы меня настраивать. Просто… просто ты упёрлась. Это тоже ненормально.
Я смотрела на него и думала: вот так. Двадцать пять лет брака, общий холодильник, общие счета, общий ребёнок — и всё это может рассыпаться из-за чужого голоса, который орёт громче моего.
Потом пошёл март, потянулись серые дни: работа, отчёты, маршрутка, магазин у дома, где кассирша уже знает, что я беру самый дешёвый порошок и яблоки по акции. Я улыбалась людям, как будто ничего не происходит. А внутри у меня была постоянная тревога, как фоновый шум. И я ловила себя на том, что прислушиваюсь к Андрею: как он разговаривает по телефону, почему уходит в другую комнату, почему ставит экран вниз.
Однажды я вернулась с работы раньше — голова разболелась. Открыла дверь и увидела на тумбочке папку. Обычная пластиковая папка, зелёная. Я машинально раскрыла. Там лежали распечатки: объявления о продаже квартир, примерные цены, какие-то расчёты. И листок — с телефоном «специалиста».
Я стояла над этой папкой и чувствовала, как меня медленно, методично выворачивает. Не от бумаги — от того, что это делали за моей спиной.
Андрей вышел из комнаты.
— Ты чего дома? — спросил он и увидел папку у меня в руках. Лицо у него дернулось.
— Это что? — спросила я.
Он молчал секунду, две. Потом раздражённо:
— Мама принесла. Просто посмотреть. Что ты заводишься?
— «Просто посмотреть»? — я подняла листок. — А телефон риелтора — тоже просто посмотреть?
— Оля, не начинай…
— Не начинай? — у меня сорвался голос. — Я уже в этом живу, Андрей! Меня давят. Меня шантажируют. А ты говоришь «не начинай»?!
Он вдруг хлопнул ладонью по столу:
— Потому что ты превращаешь всё в войну! Я устал!
— Ты устал? — я смотрела на него и не узнавала. — А я, по-твоему, в санатории?
Он ходил по кухне, как зверь в клетке.
— Ты всё время напряжённая, всё время недовольная. С тобой невозможно разговаривать! Ты либо плачешь, либо обвиняешь. Ты сама себя накручиваешь!
— А тебя кто накручивает? — спросила я тихо.
Он остановился. И отвёл взгляд. Всё.
В тот вечер он лёг спать в зале. Я — в спальне. Мы не ругались дальше. Не было криков. Но была эта тишина, которая хуже крика: когда рядом человек, а ты понимаешь, что он уже где-то не здесь.
Через несколько дней я пришла домой и увидела в коридоре сумки. Две спортивные сумки и пакет с его курткой. Я замерла, будто меня кто-то ударил в грудь.
На кухонном столе лежала записка. Обычный лист в клетку, вырванный из блокнота.
«Оля. Прости. Я устал от постоянных ссор. Мне нужно время. Не звони. Не ищи».
Я перечитала два раза. Потом ещё. Буквы не менялись.
Сначала в голове была пустота. Потом — стыд. Потом — злость. Потом — такой холод, что я физически почувствовала, как немеют пальцы.
Я позвонила ему. Раз. Два. Три. Он не взял.
Я села на табуретку и смотрела на чайник, который тихо щёлкал, остывая. В квартире стояла какая-то ненормальная чистота — будто он специально всё убрал перед уходом, чтобы не было за что зацепиться. Даже это — уход «аккуратный». Как бухгалтерский отчёт.
Телефон наконец ожил. Не он. Галина Петровна.
— Ну что, — сказала она без приветствия, — прочитала?
У меня даже голос не сразу нашёлся.
— Он у вас?
— Не у меня, — ответила она и чуть слышно усмехнулась. — Не переживай, жив-здоров. Ему просто надо отдохнуть от твоих сцен.
— Где он? — спросила я, уже понимая, что ответ мне не понравится.
Пауза. И её довольное, растянутое:
— У Кати.
Я встала так резко, что табурет отъехал и стукнул об стену.
— У… Кати? — переспросила я, будто это слово стало чужим.
— А что такого? — спокойно сказала она. — Саша в командировке. Катя одна. Ей помощь нужна. Андрей — мужчина. Он умеет делать ремонт, мебель двигать. А дома… дома ему нечем дышать, Оля.
У меня во рту стало горько.
— Вы сейчас серьёзно думаете, что я поверю в «ремонт»?
— Верь во что хочешь, — отрезала она. — Ты сама всё довела. И не надо потом изображать жертву. Я тебя предупреждала.
Я не помню, как отключила. Пальцы сами нажали на экран. Я не помню, как накинула куртку, схватила ключи. Помню только, что на улице было сыро, в лужах отражались фонари, и водитель такси косо смотрел на моё лицо в зеркало — видимо, думал: плачет или сейчас начнёт кричать.
Я назвала адрес Кати. Город уже жил вечерней жизнью: кто-то тащил пакеты из магазина, кто-то курил у подъезда, кто-то ругался на парковке из-за места. Обычный, липкий быт, в котором людям всё равно, что у тебя внутри рушится дом.
Подъезд у Кати был новый, с домофоном и лампочками, которые не мигают. Я поднялась на этаж, остановилась у двери и вдруг поняла: если я сейчас позвоню — назад дороги не будет. Потому что я либо увижу там мужа, либо увижу то, во что он превратился.
Я нажала на звонок.
За дверью сначала было тихо. Потом — шаги. Медленные, уверенные. Как будто там никто не бежал прятаться.
Замок щёлкнул.
Дверь начала открываться… и на пороге появилась Катя — в халате, с влажными волосами, будто только что из душа. Улыбка у неё была натянутая, как резинка на старых трусах: держится, но вот-вот лопнет.
— Ой… тёть Оль… — выдохнула она, и по этому «ой» я сразу поняла: ждали. Не меня, конечно. Но понимали, что я могу приехать.
Я шагнула вперёд, не снимая ботинок. Специально. Пусть потом оттирает грязь, раз так любит чистоту на показ.
— Где Андрей? — спросила я без приветствий, без раскачки. Голос у меня был ровный, даже чужой. Так говорят люди, у которых внутри уже всё сгорело — и остался только дым.
Катя дёрнулась плечом, будто её ударили.
— Он… он на кухне… мы… мы чай…
— Я не за чаем пришла.
Она попятилась, пропуская меня. И я вошла. В квартире пахло свежим шампунем, детским кремом и чем-то ещё — знакомым, до тошноты. Моим. Мужским дезодорантом, который Андрей всегда покупал «потому что привычка». И этот запах стоял не где-то в коридоре, а как будто в воздухе, в обоях, в мебели.
На кухне, действительно, был Андрей. В футболке, в джинсах. Стоял у раковины и мыл чашку. Спокойно. Буднично. Как будто у него не жизнь перекосилась, а просто он «забежал помочь».
Он обернулся, увидел меня — и у него лицо стало как у человека, которого поймали на вранье не потому что он виноват, а потому что его застали в неудобный момент.
— Оля… — начал он.
— Не надо, — перебила я. — Давай без «Оля». Скажи нормально: что ты здесь делаешь?
Катя замерла в дверном проёме. Смотрела то на меня, то на него — как ребёнок на двух взрослых, которые сейчас начнут делить игрушку.
Андрей вытер руки полотенцем и вздохнул.
— Я же написал… мне надо было уйти. Переключиться. Успокоиться.
— И ты успокаиваешься у Кати? — я кивнула на халат, на мокрые волосы, на эти домашние тапочки с зайцами. — Отличное место для «переключиться».
— Оля, не начинай, — он сразу ушёл в своё любимое: командный тон, будто я опять «истеричка», а он «разумный».
Я улыбнулась. Не потому что весело. Потому что иначе я бы, наверное, закричала и не смогла бы остановиться.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Ты ушёл. Ты не взял трубку. Ты написал «не ищи». Я не искала. Мне подсказали, где ты.
Катя шевельнулась, тихо:
— Тёть Оль, вы неправильно… мы правда… ну, вы же понимаете…
Я повернула голову к ней медленно, чтобы не сорваться.
— Я понимаю только одно: ты в халате, муж моей дочери… — я запнулась на секунду и почувствовала, как в горле поднимается кислота. — Муж мой, — поправила себя. — Мой муж — у тебя на кухне. И ты мне сейчас будешь рассказывать, что это нормально?
Катя побледнела.
— Я не хотела… Я вообще… Андрей сам…
— Сам пришёл? — я резко взглянула на Андрея. — Сам?
Он нервно усмехнулся.
— Да. Сам. Потому что дома невозможно. Ты всё время с этой квартирой. Ты как будто… — он махнул рукой. — Как будто специально держишься за неё, чтобы всем доказать, что можешь без нас.
— А вы без меня можете? — спросила я тихо. — Вот так легко?
Он отвёл взгляд. И это было хуже, чем если бы он сказал прямо: «да, могу».
Я прошла к столу. На столе лежали два телефона. Один — Кати. Второй — Андрея. Его экран был вниз. Как всегда, когда нечего скрывать.
— Покажи переписку, — сказала я.
— Что? — он поднял голову.
— Переписку. С мамой. С Катей. Со всеми. Раз ты такой честный — покажи.
Катя резко вдохнула, Андрей нахмурился.
— Ты совсем? — он усмехнулся. — Я не обязан перед тобой…
— Обязан, — перебила я. — Ты не обязан только тогда, когда вы уже чужие. А пока ты мой муж — ты обязан хотя бы не делать из меня дуру.
Он шагнул ко мне, раздражённо:
— Ты сейчас устроишь цирк при Кате? При ребёнке? Ты вообще думаешь?
— А ты думал, когда сюда шёл? — я подняла брови. — Или у тебя голова включается только когда тебя ловят?
Катя вдруг заговорила быстро, почти жалобно:
— Тёть Оль, ну правда, он просто… он просто ночевал на диване. Я в комнате с ребёнком. У нас ничего не было. Сашка уехал, я одна, мне страшно… мама сказала, что Андрей может помочь, потому что вы с ним всё равно ругаетесь…
— Мама сказала, — повторила я. — Мама у вас вообще как директор. Указывает, кому где спать, кому что продавать, кому с кем жить.
Андрей резко:
— Не трогай маму.
— А кто её трогает? — я усмехнулась. — Она сама везде лезет. И ты это позволяешь. Ты не муж. Ты приложение к её голосу.
Он сжал кулаки.
— Хватит. Ты перегибаешь.
— Я перегибаю? — я кивнула на Катю. — Тогда объясни мне: почему ты не ушёл к маме? Почему не снял комнату? Почему именно сюда?
Андрей молчал секунду слишком долго.
И в этой секунде я увидела всё: как он искал место, где его будут жалеть, где ему скажут «бедный, устал», где ему поставят чашку, где его не будут спрашивать неудобное. И Катя — идеальный вариант: родственная, близкая, правильная для мамы, и при этом рядом нет мужа, который спросит: «ты что творишь?»
Я посмотрела на Катю и вдруг поняла: она не просто «попалась». Она участвует. Не обязательно телом. Но головой — точно.
— Катя, — сказала я медленно. — Ты мне писала вчера: «Тётя Оля, мы семья». Так?
Катя кивнула, губы дрожат.
— Тогда скажи по-семейному: мама тебе что обещала за эту историю?
Катя застыла.
— Ничего…
Я повернулась к Андрею:
— А тебе? Что она тебе обещала?
Он вспыхнул:
— Ты что несёшь?
— Я несу то, что вижу. У меня дома папка с объявлениями. У меня звонки от твоей мамы с угрозами, что ты «устанешь». И вот ты — устал. Удивительное совпадение.
Катя вдруг тихо, почти шёпотом:
— Она… она просто сказала, что если вы всё равно разведётесь, то… — Катя осеклась, уставилась в пол.
— Что? — я наклонилась к ней. — Договаривай.
Катя сглотнула. Андрей резко:
— Катя, не надо.
И тут я поняла: надо. Потому что если он сейчас закроет ей рот, значит там правда.
Катя выдохнула, будто нырнула в ледяную воду:
— Она сказала… что если вы разведётесь, то Андрей сможет… ну… начать всё заново… и что маме надо, чтобы квартира… чтобы квартира отца… была не просто так… чтобы она работала на семью… и что ты всё равно одна не потянешь… что… что ты в итоге сама согласишься.
У меня в груди что-то щёлкнуло. Не сердце. Как будто замок. И дверь внутри закрылась.
— То есть план был такой, — сказала я спокойно. — Меня давят, Андрей «устает», уходит сюда, мне показывают картинку: он уже не со мной. Я сдаюсь, продаю квартиру, деньги уходят в «семью». А потом… потом, если повезёт, вы тут все решите, кто у нас «новая семья». Так?
Андрей взорвался:
— Да что ты выдумываешь?! Никакого плана! Ты просто… ты просто всегда ищешь грязь! Ты не умеешь жить спокойно!
Я посмотрела на него и вдруг увидела: он не оправдывается. Он атакует. Атакуют, когда есть что скрывать.
— Спокойно, — повторила я. — Мне «спокойно» обещали двадцать пять лет. А по факту я жила так, чтобы всем было удобно: твоей маме, Кате, дочке… всем. Кроме меня.
Катя тихо:
— Тёть Оль, я не хотела… я клянусь…
— Не клянись, — сказала я. — Клятвы у вас тут дешёвые.
Я достала телефон, открыла контакты, нашла номер Галины Петровны. Нажала вызов. Специально при них. Пусть слушают.
Она взяла почти сразу — как будто ждала.
— Ну? — голос её был бодрый. — Нашла, да?
Я включила громкую связь.
— Нашла, — сказала я. — Поздравляю. Ваш сын у Кати. Как вы и хотели.
— И что? — она фыркнула. — Я же говорила: он устал. Он мужчина. Ему надо отдохнуть от твоих истерик.
Я посмотрела на Андрея. Он побледнел. Катя вжалась в стену.
— Я хочу уточнить, — сказала я. — Вы правда рассчитывали, что я продам квартиру отца, чтобы закрыть ипотеку Кати?
— А что, не так? — она даже не смутилась. — Ты же не молодая девочка. Тебе уже хватит бегать по своим фантазиям. Сиди тихо. У тебя муж, крыша над головой. А молодежи надо жить.
— А если я не продам?
— Тогда останешься одна, — спокойно сказала она. — И не надо потом приходить и скулить.
Я кивнула, как будто записала.
— Поняла. Спасибо.
И отключила.
Тишина на кухне стала густой. Андрей смотрел на стол, Катя — на меня. У всех троих лица были такие, будто их лишили воздуха.
— Всё слышали? — спросила я.
Андрей поднял глаза.
— Оля… я… мама перегнула. Но ты тоже…
— Я тоже что? — я наклонилась ближе. — Я тоже должна была молча сдать квартиру, чтобы вас всех устроило?
Он сжал губы:
— Ты не понимаешь. Это же ради…
— Ради чего? — перебила я. — Ради «семьи»? Которую вы превращаете в рынок? Где у каждого ценник и роль?
Катя вдруг всхлипнула:
— Я правда не хотела, чтобы так… Я просто… мне страшно одной. Сашка уезжает, ребёнок, деньги… мама сказала, что вы всё равно… что вы давно холодные…
Я резко повернулась к ней:
— Ты о моей семье рассуждаешь так уверенно, потому что тебя туда пустили. И знаешь кто пустил? — я ткнула пальцем в Андрея. — Вот он. Потому что ему удобно. Потому что ему нравится, когда его жалеют. И ещё потому что он не привык отвечать за свои решения.
Андрей поднялся.
— Хватит меня унижать.
— Я тебя не унижаю, Андрей. Я называю вещи своими именами.
Он резко шагнул к двери.
— Я ухожу.
— Куда? — спросила я спокойно. — Здесь уже всё равно. Ты уже ушёл.
Он остановился, будто хотел что-то сказать. И тут Катя вдруг выпалила, почти истерично:
— Андрей, скажи ей! Скажи, что ты… что ты говорил маме про нотариуса!
Я замерла.
— Про какого нотариуса? — спросила я.
Андрей побледнел.
Катя закрыла рот ладонью, как будто поняла, что сказала лишнее. Но уже поздно.
— Андрей, — повторила я. — Про какого нотариуса?
Он вздохнул, как человек, которого заставили признаться в том, что он хотел скрыть.
— Мама… мама просто спрашивала… можно ли… ну… можно ли как-то… — он запнулся. — Оформить всё так, чтобы в случае… если ты… если ты не пойдёшь навстречу… чтобы…
— Чтобы что? — голос у меня стал очень тихий. Опасный тихий.
Он выдавил:
— Чтобы у меня был доступ к документам. Чтобы можно было… повлиять. Ты же понимаешь, ты на эмоциях, можешь сделать глупость.
Я смотрела на него и не моргала.
— То есть вы обсуждали, как меня обойти, — сказала я. — Как меня продавить юридически. И ты называешь это «на эмоциях»?
Он попытался оправдаться:
— Оля, не так… ты всё переворачиваешь… мама просто…
— Не надо, — я подняла руку. — Ты знаешь, что самое смешное? Если бы ты хоть раз сказал мне честно: «Оля, мне тяжело, я хочу помочь дочери, я боюсь за неё», — я бы села и думала. Может, я бы помогла. Может, я бы придумала вариант. Но вы выбрали другое. Вы выбрали враньё. Давление. Подлянки.
Катя шепнула:
— Тёть Оль…
— Молчи, — сказала я, не глядя на неё. — Ты здесь не жертва.
Я взяла свою сумку и пошла к выходу. Андрей метнулся:
— Оля, подожди. Давай поговорим дома. Без театра.
Я остановилась в прихожей и повернулась.
— Дома? — я усмехнулась. — Дом — это место, где тебя не продают и не обменивают на ипотеку. У меня такого дома больше нет.
Он шагнул ближе:
— Ты не можешь вот так всё разрушить.
— Могу, — ответила я. — И я уже это сделала. Вы просто ещё не поняли.
Я вышла, спустилась по лестнице, вышла на улицу. Воздух был мокрый, февральский, пахло выхлопами и талым снегом. Я стояла у подъезда и чувствовала, как меня трясёт. Не от холода. От того, что я только что увидела всю конструкцию: как они меня видят, как ими движет одна мысль — «выжать». И как Андрей в этом не случайный пассажир, а вполне себе водитель.
Я вернулась домой уже ночью. Включила свет в прихожей, увидела пустое место, где обычно стояли его ботинки. И вдруг стало… не легче. Но яснее. Я села на кухне, открыла ноутбук и написала заявление на развод. Без пафоса. Без слёз. Как отчёт. Сухо, чётко. Пальцы не дрожали.
На следующий день я поехала в отцовскую квартиру. С ключами, с пакетом документов и с злостью, которая наконец стала полезной. Я открыла окна, проветрила. Позвонила мастеру, чтобы поменять замок. Потом — в МФЦ, потом — нотариус, потом снова МФЦ. Беготня, очереди, люди с усталыми лицами, запах дешёвого кофе из автомата, бабки, которые вечно спорят, кто за кем. Быт как бетон: давит, но держит.
Вечером Андрей появился у меня дома. Стоял в коридоре, в куртке, как будто зашёл «на минутку».
— Оля, — сказал он устало. — Ты серьёзно?
— Серьёзно, — ответила я.
— Мама не права, я понял. Я с ней поговорю.
— Поздно.
Он снял куртку, прошёл на кухню, сел.
— Я не хочу развода.
— А я хочу, — сказала я. — Я не хочу жить с человеком, который обсуждает с мамой нотариуса за моей спиной.
Он поморщился:
— Это было на эмоциях. Мама накрутила. Я… я не думал, что ты так…
— Вот именно, — перебила я. — Ты не думал. Ты вообще редко думаешь, когда речь о мне. Ты думаешь, когда речь о маме, о Кате, о том, как «чтобы всем было спокойно». А я в этой схеме — как мебель.
Он стукнул пальцами по столу:
— Ты драматизируешь.
Я наклонилась к нему:
— Нет, Андрей. Я наконец перестала делать вид, что мне нормально.
Он долго молчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
— Ты же понимаешь, если мы разводимся… всё делится.
Я смотрела на него и ждала, пока до меня дойдёт, что он сказал. Не «прости». Не «я виноват». А «делится».
— Ты сейчас о моей квартире? — спросила я.
Он отвёл взгляд:
— Я просто… говорю, как есть.
Я кивнула. Медленно. И в этот момент внутри что-то окончательно остыло.
— Слушай внимательно, — сказала я. — Квартира отца — не делится. Это наследство. Туда ты не лезешь. И твоя мама — тоже. И если ты сейчас пришёл торговаться, то ты зря потратил время.
Он вскочил:
— Я не торгуюсь!
— Торгуешься. Просто называешь это «как есть». Это удобная форма вранья.
Андрей сжал челюсть так, что скулы выступили.
— Ты знаешь, почему я ушёл? Потому что с тобой невозможно. Ты всё контролируешь. Ты всё считаешь. Ты всегда права.
Я рассмеялась — резко, коротко.
— Серьёзно? Это я контролирую? Не твоя мама, которая распределяет чужие квартиры? Не ты, который бегает к Кате? Это я?
Он тяжело дышал.
— Я просто хотел, чтобы мы помогли дочери.
— У нас одна дочь, Андрей, — сказала я. — И она взрослый человек. И если ты хотел помочь — ты должен был помочь честно, а не через подлянки. Ты мог сказать: «Оля, давай обсудим». А ты выбрал: «не ищи меня».
Я достала тот листок. Он всё ещё лежал в ящике — я не выбросила. Я положила его на стол перед ним.
— Забирай, — сказала я. — Это твой стиль.
Он смотрел на листок, как будто не узнавал свой почерк.
— Оля…
— Уходи, — сказала я.
Он шагнул к двери, потом остановился и вдруг, почти жалко:
— А если я изменюсь?
Я подняла глаза.
— Ты не изменишься. Ты можешь притвориться. Ты можешь снова прийти с цветами, снова говорить правильные слова. Но как только твоей маме снова что-то понадобится — ты снова станешь удобным. И снова кто-то будет виноват, кроме тебя.
Он молчал. Потом тихо сказал:
— Ты жестокая.
— Нет, — ответила я. — Я просто больше не удобная.
Он ушёл. Без хлопка. Даже это у него получилось «аккуратно».
Через неделю мне позвонила Катя. Я взяла трубку — не потому что хотела, а потому что мне надо было поставить точку.
— Тёть Оль… — голос у неё дрожал. — Вы правда… правда подали на развод?
— Да, — сказала я.
— Андрей сказал, вы его выгнали… что вы его не слышите…
— Катя, — перебила я. — Мне не интересна его версия. Скажи прямо: тебе что надо?
Пауза. Потом она выдавила:
— Мама сказала, что вы… что вы обязаны помочь. Что вы разрушаете семью. Что вы…
— Передай маме, — сказала я спокойно, — что я теперь разговариваю только через юристов, если ей так хочется войны.
Катя всхлипнула:
— Я не хотела. Я правда думала, что вы просто… ну… уступите.
— Вот в этом и проблема, — сказала я. — Вы все привыкли, что я уступаю.
Я повесила трубку.
Суд назначили быстро. Там было скучно и мерзко: бумажки, слова «истец», «ответчик», люди, которые разводятся как будто по расписанию. Андрей пытался изображать усталую жертву. Я — спокойную женщину, которая всё решила. И я действительно всё решила.
После суда Галина Петровна догнала меня на улице. Стояла у крыльца, в пальто, с лицом, где уже не было ни улыбок, ни сладких интонаций. Только злость.
— Ну что? Довольна? — процедила она. — Развалила семью.
Я посмотрела на неё.
— Семью развалили вы. А он позволил.
— Ты думаешь, ты выиграла? — она подошла ближе. — Ты останешься одна. И никому не нужна.
Я усмехнулась.
— Знаете, Галина Петровна, одиночество — это когда рядом человек, который тебя не выбирает. А одной — можно жить. Даже легче.
Она попыталась сказать ещё что-то, но я повернулась и ушла. И впервые за много лет не оглянулась.
Весной я сделала ремонт в отцовской квартире. Не дорогой, обычный. Покрасила стены, поменяла проводку, выбросила старый ковёр, который пах чужой жизнью. Купила новый диван. Повесила простые шторы. И каждый вечер, когда я закрывала дверь на новый замок, я чувствовала странное: не радость, нет. Тишину. Нормальную тишину. Без чужих требований. Без крика «ты должна».
Андрей пытался приходить ещё пару раз. Один раз стоял под дверью и говорил, что «он всё понял». Второй раз принёс цветы и сказал, что мама «переборщила». Я смотрела на него и думала: ты не понял главного. Главное не в маме. Главное в тебе. В том, что ты всё время выбирал самый удобный путь — и всегда за мой счёт.
В один вечер я нашла в ящике тот самый листок, где было написано «не ищи меня». Я не выбросила его снова. Я прикрепила его магнитом на холодильник. Не как память о боли — как предупреждение.
Потому что иногда это действительно лучшее, что можно услышать от человека, который решил стать чужим.
И да — я больше никого не искала. Даже себя прежнюю. Она бы всё равно не вернулась. А новая я уже не просит, не уговаривает и не продаёт то, что ей дорого, чтобы кому-то стало удобнее жить.
— Где чек из продуктового?! Я тебе давал пять тысяч, а продуктов в пакете максимум на четыре с половиной! Ты что, решила утаить от меня сдачу, чтобы купить себе очередную помаду?!