Тишина в квартире на четырнадцатом этаже была почти осязаемой, нарушаемой лишь мерным ритмом ножа о деревянную доску. Марина резала овощи с точностью хирурга. Каждый кубик болгарского перца был идентичен предыдущему — маленькие рубиновые грани, блестящие под светом кухонных ламп. Это была не просто готовка; это была попытка структурировать хаос, который всегда врывался в её жизнь вместе с родственниками мужа.
Марина взглянула на часы. 17:15. У неё оставалось ровно сорок пять минут до того, как порог переступят «три всадника семейного апокалипсиса»: свекровь Антонина Павловна, золовка Карина и её муж Геннадий.
— Марин, ну ты чего, всё ещё возишься? — Артем заглянул на кухню, поправляя воротник свежей рубашки. Он выглядел безупречно, как всегда перед визитом матери — гладко выбритый, пахнущий дорогим парфюмом, с той особой виноватой улыбкой, которую он приберегал для моментов, когда знал, что его жене предстоит испытание.
— Я не «вожусь», Артем. Я готовлю ужин на пять человек. Утка в апельсиновой глазури требует внимания, — Марина не подняла глаз, продолжая свою работу.
— Мама сказала, что они просто заскочат на чай, — легкомысленно бросил он, потянувшись за кусочком сыра.
Марина мягко, но решительно шлепнула его по руке.
— Твоя мама никогда не «просто заскакивает на чай». В прошлый раз этот «чай» закончился инспекцией нашего бельевого шкафа и лекцией о вреде синтетических кондиционеров. Сегодня я решила перестраховаться. Будет полноценный ужин. Идеальный стол. Чтобы ни единого зацепа для критики.
Артем вздохнул и обнял её сзади, уткнувшись носом в шею.
— Ты у меня идеальная. Они это знают. Просто… у мамы такой характер. Она так проявляет заботу.
«Забота, похожая на колючую проволоку», — подумала Марина, но вслух ничего не сказала. Она любила Артема. Их три года брака были почти сказочными, если вынести за скобки ежемесячные визиты его родни. Марина выросла в детском доме и всегда мечтала о большой семье. Она представляла себе шумные застолья, поддержку, общие секреты. Но реальность семьи Соколовых оказалась иной: это был закрытый клуб с жестким уставом, где её кандидатуру до сих пор рассматривали под микроскопом.
На столе уже красовались закуски: тарталетки с муссом из лосося, нежный паштет с инжиром, салат из рукколы с кедровыми орешками. Марина потратила на это всё субботнее утро и половину зарплаты. Она хотела не просто накормить их — она хотела доказать, что она «своя», что она достойная хозяйка этого дома, который они с Артемом купили в ипотеку и обставили с такой любовью.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел стартового пистолета.
Артем пошел открывать, а Марина сделала последний штрих — поправила льняные салфетки. Она глубоко вдохнула, нацепила на лицо маску гостеприимства и вышла в прихожую.
— Мамочка, Карина, Гена! Проходите, мы вас заждались! — голос Артема звучал чересчур бодро.
Первой вошла Антонина Павловна. Высокая, сухая женщина с идеально уложенной седой прической. В руках у неё была только дамская сумочка, висевшая на локте как боевой щит. Следом впорхнула Карина, вечно недовольная младшая сестра Артема, и угрюмый Геннадий, который сразу уткнулся в телефон.
Марина замерла, ожидая привычного ритуала — передачи какого-нибудь скромного презента, коробки конфет или хотя бы ветки хризантем. Но гости прошли мимо, даже не взглянув на вешалку для верхней одежды. Они пришли с пустыми руками. В очередной раз.
— Ох, ну и духота у вас, — вместо приветствия произнесла Антонина Павловна, проходя в гостиную. — Артем, я же говорила, кондиционеры — это рассадник бактерий. Вы ими пользуетесь?
— Здравствуй, Марина, — Карина смерила невестку холодным взглядом, оценивая её шелковое платье. — Выглядишь… нарядно. Мы же договаривались просто посидеть.
— Здравствуйте. Проходите к столу, всё уже готово, — Марина старалась, чтобы голос не дрожал.
Когда гости расселись, наступила та самая неловкая пауза, которую Марина всегда пыталась заполнить едой. Она начала разливать вино, но Антонина Павловна накрыла бокал ладонью.
— Мне нельзя алкоголь, ты же знаешь, Марина. Печень. Надеюсь, ты не добавляла вино в соус к утке? Запах идет очень подозрительный.
— Совсем немного, для аромата… — начала Марина, но её перебила Карина.
— Боже, мама, посмотри на эти закуски, — Карина брезгливо ткнула вилкой в салат с рукколой. — Опять эта трава? Марин, ну мы же не козы. Неужели нельзя было приготовить что-то нормальное? Обычное оливье или селедку под шубой? Гена весь день работал, он хочет мяса и картошки, а не эти… «дизайнерские» изыски.
Геннадий кивнул, не отрываясь от экрана:
— Да уж, порции как в игрушечном магазине.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она посмотрела на Артема, ожидая поддержки, но тот лишь виновато улыбнулся матери:
— Мам, ну попробуй утку, она правда вкусная. Марина полдня на кухне провела.
Антонина Павловна медленно отрезала кусочек мяса, прожевала его с таким видом, будто принимала горькое лекарство, и отложила приборы.
— Суховата, — вердикт прозвучал как смертный приговор. — И апельсины… Зачем портить хорошее мясо фруктами? Это какая-то западная мода, Артем. В наше время еда должна была быть сытной и понятной. А это… это просто перевод продуктов. И скатерть у тебя, Марина, — свекровь провела пальцем по ткани, — слишком маркая. Непрактично. Сразу видно, что ты не привыкла экономить семейный бюджет.
Марина сжала край салфетки под столом так сильно, что побелели костяшки пальцев. Внутри неё что-то медленно начинало закипать. Она терпела это три года. Но сегодня, глядя на их пустые руки и полные яда рты, она поняла: дело вовсе не в утке и не в скатерти.
— Знаете, Антонина Павловна, — тихо произнесла Марина, прерывая очередной комментарий Карины о «слишком острых» гренках. — Я очень старалась. Я хотела, чтобы вам было уютно. Но мне кажется, вы пришли сюда не за ужином.
В комнате повисла звенящая тишина. Артем замер с бокалом в руке. Антонина Павловна медленно подняла брови.
— И за чем же мы, по-твоему, пришли, деточка? — вкрадчиво спросила свекровь.
Марина глубоко вдохнула. Она еще не знала, что этот вечер вскроет тайну, которую Артем хранил от неё все эти годы, и что пустые руки гостей — это лишь верхушка айсберга их общего обмана.
— Вы пришли, чтобы в очередной раз напомнить мне, что я здесь лишняя, — закончила Марина. — Но у меня для вас есть новость. И, боюсь, она вам понравится еще меньше, чем моя утка.
Она встала из-за стола и направилась к комоду, где в дальнем углу лежал конверт, полученный ею сегодня утром по почте. Конверт, который она не успела открыть до прихода гостей.
Марина чувствовала, как дрожат кончики пальцев, когда она коснулась плотной бумаги конверта. В столовой воцарилась тяжелая, липкая тишина. Артем замер, его вилка зависла над тарелкой, а на лице проступило выражение, которое Марина раньше принимала за обычную усталость, но теперь узнала в нем нечто иное — загнанный, животный страх.
— Марин, — голос мужа прозвучал хрипло. — Может быть, не сейчас? У нас семейный ужин. Давай отложим дела на потом.
— Семейный ужин? — Марина обернулась, держа конверт в руках. — Артем, твоя сестра только что назвала мои старания «переводом продуктов», а твоя мама проверяет пыль на плинтусах в то время, как я пытаюсь быть гостеприимной. Мы уже давно вышли за рамки «просто ужина».
Антонина Павловна демонстративно сложила руки на груди, откинувшись на спинку стула. Её глаза, холодные и серые, как балтийское небо, впились в конверт.
— И что же это за «новости», которые важнее уважения к старшим? Очередная жалоба из банка? Или ты решила предъявить нам счета за эти… апельсины?
— Это письмо из юридической фирмы, — Марина начала вскрывать конверт, игнорируя протестующий жест Артема. — Пришло на мое имя, но касается нашей квартиры. Странно, правда? Мы ведь платим ипотеку вместе.
Карина вдруг громко фыркнула и потянулась за бокалом вина, который секунду назад отвергала. Её наглая уверенность на мгновение дрогнула, когда Марина начала читать содержимое письма про себя. Цвет лица Марины сменился с гневно-красного на мертвенно-бледный.
— Артем… — прошептала она, глядя в лист бумаги. — Что это значит? Тут сказано о «принудительном уведомлении о пересмотре прав собственности». И тут стоит подпись… твоей матери?
Артем закрыл глаза и опустил голову. В этот момент он выглядел не как успешный мужчина, а как маленький мальчик, пойманный на краже конфет.
— Мама дала нам деньги на первый взнос, Марина, — тихо сказал он. — Ты же знаешь.
— Я знаю, что мы взяли у неё взаймы и я каждый месяц переводила ей по тридцать тысяч из своей зарплаты! — выкрикнула Марина. — Я думала, мы отдаем долг!
— Ты отдавала не долг, деточка, — подала голос Антонина Павловна, и в её тоне прорезалось торжество. — Ты платила за аренду. Видишь ли, мой сын совершил глупость, когда решил жениться на девушке без корней и приданого. Чтобы обезопасить его будущее, я настояла, чтобы квартира была оформлена на меня. Артем согласился. Это было условием покупки.
Мир вокруг Марины пошатнулся. Она посмотрела на мужа, ища опровержения, крика возмущения, хоть чего-то. Но Артем молчал.
— Ты… ты врал мне три года? — её голос сорвался на шепот. — Мы выбирали эти обои, мы заказывали кухню, я работала на двух работах, чтобы быстрее закрыть ипотеку, которой… не существует?
— Квартира куплена на мои сбережения и оформлена на маму, чтобы в случае… недоразумений… она осталась в семье, — Артем наконец поднял взгляд, и в нем не было раскаяния, только раздражение. — Какая разница, на ком она числится, если мы здесь живем?
— Разница в том, — перебила его Карина, победно улыбаясь, — что Геннадий потерял работу. А у них с мамой есть планы на расширение. Мама решила, что эта квартира слишком велика для вас двоих. Тем более, детей у вас всё равно нет… и, как я погляжу, с таким подходом к хозяйству и не предвидится.
Геннадий, который до этого молча жевал утку, внезапно оживился:
— Да, Марин, не кипятись. Мы решили, что мы с Кариной заедем сюда, а вы с Артемом переберетесь в мамину «однушку» в Химках. Она поближе к твоей работе, кстати. Экономия на бензине!
Марина смотрела на этих людей и не узнавала их. Лица, которые она пыталась полюбить, стали масками из дешевого хоррора. Свекровь, которая пришла с пустыми руками, пришла забрать её дом. Золовка, критиковавшая стол, уже мысленно расставляла здесь свою мебель.
— Значит, утка была суховата? — Марина вдруг истерически рассмеялась. Она бросила письмо на стол, прямо в тарелку с апельсиновой глазурью. — Значит, скатерть слишком маркая? Какая ирония. Вы пришли в мой дом, ели мою еду, купленную на мои деньги, и в это время обсуждали, как выставите меня за дверь?
— Марина, не устраивай сцен, — холодно произнесла Антонина Павловна. — Артем останется моим сыном и владельцем квартиры в перспективе. А ты… ты всегда была здесь временным гостем. Твои взносы — это справедливая компенсация за проживание. Скажи спасибо, что я не требую проценты.
Артем подошел к Марине и попытался взять её за плечо.
— Марин, ну правда, в Химках не так уж плохо. Мы там сделаем ремонт…
Марина стряхнула его руку так, словно на неё прыгнула ядовитая змея.
— Не трогай меня.
Она обвела взглядом стол. Шикарный ужин, на который было потрачено столько сил, теперь выглядел как декорация к спектаклю о предательстве. Недоеденная утка, разлитое вино, дорогие салфетки…
— Вы правы в одном, — сказала Марина, и её голос стал пугающе спокойным. — Еда действительно получилась горькой. Наверное, я добавила в неё слишком много доверия.
Она медленно прошла к шкафу в прихожей и достала свою сумку.
— Антонина Павловна, вы сказали, что эта квартира ваша?
— По документам — абсолютно, — подтвердила старуха, поправляя прическу.
— Отлично. Тогда наслаждайтесь своим имуществом. И своим ужином. Надеюсь, утка не покажется вам слишком сухой, когда вы будете доедать её в одиночестве. Потому что прямо сейчас я ухожу. Но есть одна маленькая деталь, которую вы не учли в своих юридических схемах.
Марина вытащила из сумки второй лист бумаги, который лежал там уже неделю. Она не хотела показывать его Артему до праздника, хотела устроить сюрприз.
— Артем, ты помнишь, почему я просила тебя переоформить доверенность на мой счет в прошлом месяце? Для «налогового вычета», как я сказала?
Артем нахмурился:
— Ну да. Я подписал какие-то бумаги.
— Ты подписал признание долга, дорогой. И договор целевого займа. Все те деньги, что я переводила «за ипотеку», официально задокументированы как мои личные средства, переданные твоей матери в долг под расписку, которую ты, как её законный представитель по доверенности, подтвердил. Если я завтра подам в суд, я не получу эту квартиру. Но я получу с твоей матери сумму, эквивалентную стоимости половины этой квартиры. С процентами.
Лицо Антонины Павловны пошло красными пятнами. Геннадий подавился вином.
— Ты… ты не могла… — пролепетал Артем.
— Я выросла в детдоме, Артем, — Марина уже стояла у двери. — Нас там учили одной важной вещи: всегда проверяй, где выход, прежде чем войти в комнату. Я любила тебя. Я хотела семью. Но я никогда не была дурой.
Она открыла входную дверь.
— Квартира ваша. Но долг теперь тоже ваш. Ешьте, гости дорогие. Приятного аппетита.
Марина вышла на лестничную клетку, плотно прикрыв за собой дверь. Внутри квартиры начался крик — Карина кричала на Артема, Антонина Павловна требовала воды, а Геннадий, кажется, пытался спасти остатки утки.
Марина спустилась на лифте, вышла во двор и вдохнула холодный вечерний воздух. У неё не было плана. У неё не было дома. Но впервые за три года у неё не было того удушающего чувства вины, которое всегда сопровождало её в присутствии семьи Соколовых.
Она пошла к метро, но вдруг остановилась. В кармане завибрировал телефон. Скрытый номер.
— Алло? — ответила она.
— Марина? — голос на том конце был мужским, глубоким и совершенно незнакомым. — Меня зовут Игорь. Я адвокат вашего покойного отца. Нам нужно встретиться. Вы, кажется, не в курсе, что «квартирный вопрос» — это самая меньшая из ваших проблем… и возможностей.
Марина замерла посреди тротуара. Глава её жизни под названием «Семья Соколовых» только что закончилась, но интрига, кажется, только начиналась.
Холодный февральский ветер швырнул в лицо Марине горсть колючего снега, но она даже не вздрогнула. Слова незнакомца в трубке пульсировали в висках громче, чем крики, оставленные за дверью четырнадцатого этажа.
— Моего отца? — переспросила она, прижимая телефон к уху. — Вы ошиблись. Я выросла в детском доме. Мои родители погибли в аварии двадцать пять лет назад.
— Официально — да, Марина Игоревна, — голос адвоката был сухим и профессиональным, как шелест гербовой бумаги. — Но в жизни, в отличие от юридических реестров, всегда есть место для… лакун. Ваш отец, Игорь Волков, не погиб в той аварии. Он ушел из жизни всего месяц назад в Швейцарии. И он оставил распоряжение, которое касается непосредственно вас.
Марина опустилась на заснеженную скамейку в сквере. Мир, который еще десять минут назад казался рухнувшим, внезапно расширился до пугающих масштабов.
— Где вы находитесь? — спросила она.
— Я пришлю машину. Она будет у вашего дома через пять минут. Черный «Майбах», номер 001. Не бойтесь, Марина. Самое страшное в вашей жизни — ужин с семьей Соколовых — уже позади.
Пока Марина ела глазами огни ночного города из окна роскошного автомобиля, в её «бывшей» квартире разыгрывалась настоящая драма.
— Ты ничтожество! — Карина швырнула салфетку в лицо Артему. — Как ты мог подписать признание долга? Ты понимаешь, что теперь мама должна ей три миллиона? Откуда у нас такие деньги?
— Она сказала, что это для налоговой! — оправдывался Артем, нервно расстегивая воротник рубашки. — Я не читал… я доверял ей!
Антонина Павловна сидела во главе стола, бледная, как скатерть, которую она так усердно критиковала. Перед ней стояла та самая утка — теперь холодная и выглядящая почти зловеще.
— Замолчите оба, — тихо, но властно произнесла свекровь. — Долг — это бумага. Бумагу можно оспорить. Но вот то, что эта девка ушла с гордо поднятой головой… Этого я ей не прощу. Гена, бери ключи. Завтра же сменим замки. Вещи её — в мешки и на свалку.
— А если она придет с полицией? — хмуро спросил Геннадий, допивая остатки вина прямо из бутылки.
— Пусть приходит, — усмехнулась Антонина Павловна. — Квартира на мне. А её «расписки» мы объявим подделкой. У Артема стресс, он не понимал, что подписывает. Мы выставим её мошенницей, которая втиралась в доверие к честной семье.
Они еще не знали, что «честная семья» — это последнее определение, которое будет применимо к ним в ближайшее время.
Машину остановили у строгого офисного здания из стекла и бетона в самом центре города. Марина, в своем теперь уже кажущемся неуместным шелковом платье под легким пальто, прошла за охранником в кабинет на верхнем этаже.
Игорь — мужчина лет пятидесяти с идеальной осанкой — поднялся ей навстречу.
— Присаживайтесь, Марина. Вы очень похожи на него. Те же глаза, та же упрямая складка у губ.
— Я хочу знать правду, — без предисловий сказала Марина. — Почему я росла в приюте, если мой отец был богат?
— Это длинная история о предательстве, которое совершила ваша мать, — адвокат положил перед ней папку. — Но сейчас важнее другое. Ваш отец владел холдингом «Волков и партнеры». Вы — единственная наследница. Однако есть условие.
Марина затаила дыхание. В мелодрамах, которые она смотрела, условия всегда были странными: выйти замуж, родить ребенка…
— Вы должны доказать, что умеете управлять не только активами, но и людьми, — Игорь тонко улыбнулся. — Ваш отец знал о вашем браке. Он следил за вашей жизнью. Он видел, как Соколовы вытирают об вас ноги. Его последним желанием было… чтобы вы вернули себе достоинство.
— Каким образом?
— В этой папке — документы на владение домом, в котором находится ваша ипотечная квартира. Весь жилой комплекс «Лазурный берег» теперь принадлежит вам. Включая управляющую компанию.
Марина почувствовала, как внутри неё начинает зарождаться холодное, острое чувство. Это не была жажда крови — это была жажда справедливости.
— То есть… я теперь их арендодатель? — уточнила она.
— Юридически — да. И не только. Ваш муж, Артем, работает в архитектурном бюро «Монолит». Вчера 60% акций этого бюро перешли в ваш доверительный фонд.
Марина медленно открыла папку. Цифры, графики, печати… Всё то, чего она так боялась, работая обычным бухгалтером, теперь стало её оружием. Она вспомнила взгляд Антонины Павловны, когда та говорила: «Ты всегда была здесь временным гостем».
— Игорь, — Марина подняла глаза на адвоката. — У меня есть план. Но мне нужно, чтобы завтра утром в ту квартиру прислали проверку газового оборудования. И чтобы у инспекторов были очень строгие лица.
— Будет исполнено, — адвокат кивнул. — Что-то еще?
— Да. Найдите мне лучшего специалиста по клинингу. Мне нужно вывезти из той квартиры всё… кроме пыли, которую так любит искать моя свекровь.
На следующее утро Антонина Павловна проснулась от настойчивого стука в дверь. Она была в прекрасном настроении: план по захвату имущества был утвержден, Карина уже выбирала новые шторы для «своей» гостиной.
— Кто там еще? — недовольно крикнула она, распахивая дверь.
На пороге стояли трое мужчин в форме и женщина с планшетом.
— Плановая проверка перепланировок и инженерных узлов, — сухо сказала женщина. — Собственник здания инициировал аудит.
— Какая проверка? Я собственник квартиры! — возмутилась Антонина Павловна.
— Вы собственник жилых метров, — поправила её женщина, проходя в прихожую без приглашения. — А несущие стены, коммуникации и право на нахождение в этом здании регулируются новым регламентом управляющей компании. О, я вижу, у вас тут снесена перегородка между кухней и гостиной? Артем Соколов делал это без согласования?
— Мы… мы всё узаконим! — выскочил из спальни заспанный Артем.
— Боюсь, это невозможно, — женщина сделала пометку в планшете. — Здание признано памятником современной архитектуры с сегодняшнего утра. Любые изменения — под снос. Либо штраф. Пять миллионов рублей.
Антонина Павловна схватилась за сердце.
— Сколько?! Вы с ума сошли! Где ваш начальник? Я буду жаловаться!
— Начальник здесь, — раздался спокойный голос из коридора.
Толпа инспекторов расступилась. В дверном проеме стояла Марина. На ней был безупречный брючный костюм стального цвета, волосы собраны в строгий узел, а на губах играла легкая, почти неуловимая улыбка.
— Здравствуй, мама, — произнесла Марина, и это «мама» прозвучало страшнее любого проклятия. — Как спалось на моих «марких» простынях?
Карина, выбежавшая на шум в пижаме, застыла.
— Ты… что ты здесь делаешь? Откуда у тебя эти люди?
— О, это мои сотрудники, — Марина прошла в центр комнаты, ту самую, где вчера её унижали за утиный соус. Она провела пальцем по комоду. — Антонина Павловна, вы вчера говорили, что я не умею экономить бюджет? Вы правы. Я решила его… диверсифицировать.
Марина повернулась к Артему, который смотрел на неё с открытым ртом.
— Артем, ты уволен. Твой новый начальник — это я. И первая твоя задача как безработного — собрать вещи своей матери и сестры. У вас есть один час, чтобы освободить помещение.
— Ты не можешь! — взвизгнула Антонина Павловна. — Квартира на мне! У меня документы!
— Документы на квартиру — да, — Марина достала из папки лист. — Но право аренды земли под этим домом принадлежит моей компании. И я только что расторгла договор с владельцем этой конкретной квартиры за… нарушение правил этичного проживания и незаконную перепланировку. Судиться будем долго, лет пять. Но выселение происходит сегодня.
Марина подошла к столу, где всё еще стояла грязная посуда после вчерашнего пиршества.
— Кстати, утка действительно была суховата. В следующий раз, когда пойдете к кому-то в гости с пустыми руками, убедитесь, что у этого человека нет ключей от вашего будущего.
Она посмотрела на часы.
— Время пошло. Десять утра. В одиннадцать здесь будет бригада дезинфекции. Я решила, что после вас здесь нужно… очень тщательно вымыть полы.
Час, данный Мариной на сборы, превратился для семьи Соколовых в настоящий хаос. Квартира, которая еще вчера была их крепостью и символом власти над «бесприданницей», теперь напоминала тонущий корабль. Антонина Павловна металась между спальней и коридором, пытаясь запихнуть в чемоданы не только одежду, но и постельное белье, которое она сама же критиковала.
— Это грабеж! Это рейдерский захват! — кричала она, размахивая пустой вешалкой. — Артем, сделай что-нибудь! Ты мужчина или кто?
Артем сидел на диване, обхватив голову руками. Весть об увольнении из бюро «Монолит» подкосила его сильнее, чем угроза выселения. Он понимал то, чего не хотела признавать его мать: Марина не просто блефовала, она методично разрушала их мир, кирпичик за кирпичиком.
— Мама, она купила компанию, — тусклым голосом отозвался Артем. — Она купила всё. Что я могу сделать? Вызвать полицию, чтобы они посмотрели на договор купли-продажи, где стоит её имя?
Карина в это время пыталась спасти свои многочисленные коробки с обувью. Геннадий, проявив чудеса прагматизма, молча выносил к лифту микроволновку и кофемашину, которые Марина покупала на свою первую премию.
— Поставь на место, Гена, — холодно произнесла Марина, прислонившись к дверному косяку. Она наблюдала за этим муравейником с пугающим спокойствием.
— Это наше! — огрызнулся Геннадий.
— Кофемашина куплена по моей карте. Чеки в электронном виде у меня. Если ты вынесешь её за порог, это будет квалифицировано как кража. А учитывая стоимость модели — это уголовное дело. Тебе нужны проблемы с законом при твоем-то «активном» поиске работы?
Геннадий выругался и бросил коробку на пол. Стеклянная чаша внутри жалобно звякнула, разбившись.
— Вот и отлично, — кивнула Марина. — Ущерб имуществу. Запишем в счет твоего долга за вчерашнее вино.
К одиннадцати часам квартира опустела. Соколовы стояли у подъезда на фоне своих баулов, выглядя жалко и нелепо. Соседи, которых Антонина Павловна годами изводила замечаниями, с нескрываемым интересом наблюдали за падением «аристократии» с балконов.
Марина осталась в квартире одна. В воздухе еще витал запах вчерашней утки и дорогих духов свекрови. Она прошла на кухню, открыла окно, впуская морозный воздух, и посмотрела на пустой стол. Странно, но она не чувствовала того ликования, на которое рассчитывала. Была лишь пустота и легкая горечь, похожая на привкус жженого сахара.
Раздался звонок. Это был Игорь.
— Марина Игоревна, всё готово для финальной части. Я жду вас в нотариальной конторе. Есть еще один документ, который ваш отец просил передать лично, когда «пыль усядется».
Через полчаса Марина уже сидела в кабинете, обитом темным деревом. Перед ней лежал небольшой запечатанный конверт из грубой крафтовой бумаги. На нем размашистым почерком было написано: «Маринке. О главном рецепте».
Она вскрыла его. Внутри была старая, пожелтевшая фотография: молодая женщина, удивительно похожая на Марину, держит на руках младенца, а рядом стоит высокий мужчина с доброй улыбкой. На обороте — текст:
«Дочка, если ты читаешь это, значит, ты проявила характер. Прости, что меня не было рядом. Твоя мать не была предательницей — её заставили уйти люди, очень похожие на твоих нынешних родственников. Я потратил жизнь, чтобы стать сильным и выжечь таких людей из своего окружения. Деньги — это просто дрова для костра, на котором ты можешь сжечь свое прошлое. Но помни: месть — это закуска, она никогда не заменит основное блюдо. Настоящая победа — это не когда они плачут, а когда ты перестаешь о них думать. В ячейке №412 лежит ключ от дома в Крыму. Там пахнет морем и инжиром. Начни с чистого листа».
Марина почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Впервые за долгое время это была не слеза обиды, а слеза облегчения.
— Марина Игоревна? — Игорь вопросительно посмотрел на неё. — Какие будут дальнейшие распоряжения по поводу Артема Соколова и его матери? Мы можем инициировать процедуру банкротства Антонины Павловны. Квартира отойдет государству за долги, а затем мы выкупим её на аукционе за бесценок. Они останутся на улице.
Марина сложила письмо и убрала его в сумку. Она вспомнила вчерашний вечер. Вспомнила, как старательно резала перец, как надеялась на теплое слово, и как получила вместо него яд.
— Нет, — сказала она. — Не нужно банкротства.
Адвокат удивленно поднял брови.
— Вы их прощаете?
— Нет. Прощение нужно заслужить, а они даже не понимают, что совершили. Сделайте другое. Пусть Антонина Павловна остается в этой квартире. Но… переоформите долг в долгосрочную ренту. Пусть она платит мне каждый месяц сумму, которая будет оставлять ей ровно на хлеб и молоко. Пусть она живет в этой квартире, зная, что каждый сантиметр этих стен принадлежит мне. Это будет её персональный ад — быть гостьей в доме, который она считала своим.
— А Артем?
— Артему дайте шанс. Пусть работает в бюро на самой низкой должности. Чертежником. Без права на повышение в течение пяти лет. Если выдержит — значит, в нем есть что-то мужское. Если уволится — значит, я не зря его бросила.
Марина встала, поправила пальто и направилась к выходу.
Прошел месяц.
Марина стояла на террасе дома в Симеизе. Воздух здесь был пропитан солью и ароматом хвои. На столе перед ней стояла простая тарелка с местным сыром, медом и свежим хлебом.
Ей больше не нужно было резать овощи с хирургической точностью, чтобы кому-то угодить. Ей не нужно было ждать одобрения людей, которые сами не стоили и ломаного гроша.
Телефон на столе пискнул. Сообщение от Артема: «Мама вчера весь вечер оттирала пятно на скатерти. Она плакала. Марина, прости меня, если сможешь».
Марина даже не стала дочитывать. Она смахнула уведомление, не чувствуя ни жалости, ни торжества. Она подошла к краю террасы и посмотрела на бескрайнее синее море.
Её «идеальный стол» теперь был здесь. И на нем не было места для пустых рук и пустых сердец. Она взяла кусочек хлеба, обмакнула его в мед и улыбнулась.
Это был вкус свободы. И, вопреки ожиданиям Антонины Павловны, он не был горьким. Он был самым сладким в её жизни.
Говорят, что в той московской квартире до сих пор живет сухая пожилая женщина, которая каждый день моет полы до блеска и вздрагивает от каждого звонка в дверь. А на четырнадцатом этаже в окнах часто видят свет, но там больше не пахнет уткой в апельсинах. Там пахнет только тишиной и запоздалым раскаянием, которое, как известно, никогда не возвращает утраченное время.
Марина же больше не готовила для тех, кто не умеет благодарить. Она научилась главному рецепту своего отца: окружать себя только теми, кто приносит в дом свет, даже если они приходят с абсолютно пустыми руками.
— А я тебе говорила, сынок, что эта девушка не подходит для нашей семьи! Она слишком своевольная и невоспитанная! Ты слышал, как она общалась???