Аромат запеченного с базиликом цыпленка и чесночного рататуя витал в воздухе, смешиваясь с легким запахом воска от горящих свечей. Я люблю этот момент — тишину перед бурей гостей, последнюю секунду спокойствия, когда всё уже готово и можно выдохнуть. Я провела рукой по холодной столешнице из искусственного камня, поправила салфетку. Идеально.
— Нужна помощь? — из-за спины обнял меня Максим, его подбородок коснулся моей макушки. От него пахло дорогим одеколоном и свежестью осеннего вечера.
— Всё уже готово, капитан. Осталось только дождаться адмирала, — я обернулась и поцеловала его в щеку. Он улыбнулся, но в уголках его глаз читалась легкая напряженность. Он всегда немного нервничал перед визитами матери.
— Мама ценит старания, Алис. Не переживай.
— Я и не переживаю, — солгала я, снова глядя на идеально расставленные тарелки. Ирина Викторовна не ценила старания. Она искала, к чему бы прицепиться. К слишком соленому соусу, к недостаточно отполированному стеклу, к моему слишком простому, на ее взгляд, платью.
Ровно в семь, как и предполагалось, раздался четкий, уверенный звонок в дверь. Не два коротких, не три длинных, а одна солидная, непререкаемая нота, возвещавшая о прибытии ее величества.
Максим бросился открывать. Я сделала глубокий вдох, натянула на лицо улыбку и вышла в прихожую.
Ирина Викторовна стояла на пороге, словно сошедшая со страниц глянцевого журнала. Бежевое пальто, идеально сидящее на ее подтянутой фигуре, аккуратная стрижка, ни один волосок не выбивался из прически. В руках она держала огромный букет дорогих, сезонных цветов и две коробки в фирменных бумажных пакетах.
— Максимушка, родной! — она обняла сына, слегка прижав его к себе, не испортив макияж. Потом ее взгляд упал на меня. — Алиса, дорогая! Выглядишь… уставшей. Небось, весь день провела на кухне? Надо себя беречь.
Она протянула мне цветы. Ее взгляд скользнул по моему платью — простому, сиреневому, которое, как мне казалось, прекрасно подходило к моим глазам.
— Платье очаровательное, — сказала она, и в ее голосе прозвучала такая фальшь, что по спине пробежали мурашки. — Очень… демократично.
Это было ее любимое слово. «Демократичный» интерьер, «демократичная» бижутерия, «демократичная» машина. Код для «дешевый и недостойный нас».
— Спасибо, Ирина Викторовна, — я приняла цветы, чувствуя, как улыбка застывает на лице. — Проходите, пожалуйста. Ужин почти готов.
Она проследовала на кухню, оценивающим взглядом окинула стол, свечи, салатницу ручной работы, которую мы с Максимом купили в путешествии.
— Уютно, — заключила она, делая ударение на первом слоге, отчего слово звучало как снисходительная похвала детским стараниям. — Максим, ты что-то похудел. Надеюсь, Алиса не морит тебя диетами? Мужчине нужна сила.
— Мам, всё в порядке. Я просто в спортзал начал ходить чаще, — Максим потупил взгляд, отодвигая стул для матери.
— Ах, вот как, — она села, грациозно положив салфетку на колени. — Это хорошо. Главное — не переусердствовать. Алиса, милая, а этот рататуй… Ты уверена, что баклажаны достаточно прожарились? Они такие капризные, могут горчить. Не хотелось бы испортить такой вечер.
Она улыбнулась мне. Улыбкой стоматолога, который вот-вот возьмется за бормашину.
— Я их вымачивала, как вы советовали в прошлый раз, — ответила я, чувствуя, как в висках начинает стучать. — Вроде бы, всё в порядке.
— Ну, посмотрим, — сказала она, и эти два слова прозвучали как приговор.
Максим налил в бокалы красное вино. Он старался шутить, рассказывать новости с работы, но его смех был чуть слишком громким, а жесты — чуть слишком резкими. Он был напряженной струной, готовой лопнуть от одного неверного прикосновения. А Ирина Викторовна лишь кивала, поправляла вилку и снова смотрела на меня своим пронзительным, рентгеновским взглядом, будто искала трещину в фамильном сервизе. Ту самую, в которую можно было бы вставить лезвие и одним точным движением расколоть всё вдребезги.
Воздух на кухне стал густым и сладким, как сироп, с едва уловимым привкусом металла. Привкусом надвигающейся беды.
Ужин тек медленно, как густой, тягучий мед. Каждая фраза давалась с усилием, каждый кусок вставал в горле комом. Вино не расслабляло, а лишь заостряло ощущение фальши. Ирина Викторовна одобрительно кивала на рассказ Максима о новом проекте, но ее глаза продолжали блуждать по кухне, выискивая изъяны.
— Рататуй, надо признать, вполне съедобен, — произнесла она, отодвигая тарелку ровно наполовину. — Хотя мой шеф-повар в Ницце использовал немного другую смесь трав. Но для домашней кухни сойдет.
— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя себя школьницей, получившей «удовлетворительно» за сложный экзамен.
Максим потянулся за графином с водой, но его рука дрогнула, и несколько капель упали на скатерть. Маленькое, почти невидимое пятнышко.
— Ой, Максимушка, ну вот, неловко, — вздохнула свекровь, но взгляд ее был жестким. — Вечно ты какой-то неуклюжий стал. Раньше за тобой такого не водилось. Не хватает тебе собранности.
Он смущенно потупился, поспешно промокая салфеткой воду.
— Ничего страшного, мам. С кем не бывает.
— Бывает, но не со всеми, — парировала она, и в воздухе повисла тяжелая пауза.
Она отпила вина, поставила бокал с тихим, но отчетливым стуком и повернулась ко мне. Ее выражение лица сменилось на сладковато-сочувствующее.
— Алиса, дорогая, я все думаю… Вот вы с Максимом уже пятый год вместе. Квартира у вас прекрасная, стабильность есть. Не пора ли подумать о продолжении рода? Время-то, знаешь ли, не ждет. Биологические часы тикают безжалостно.
Сердце у меня ушло в пятки. Эта тема была самой больной. Мы с Максимом действительно хотели детей, но не сейчас. Сначала хотели встать на ноги, погасить ипотеку, которую нам так «любезно» помогла оформить Ирина Викторовна. Я пыталась мягко объяснить это ей раньше, но каждый раз натыкалась на глухую стену непонимания.
— Ирина Викторовна, мы… мы как раз обсуждали это с Максимом. Просто сейчас не самое подходящее время. С работой у меня напряженный период, проект…
— Ах, работа, — она махнула рукой, словно отгоняя надоедливую муху. — Какая может быть работа важнее семьи? Ты должна создавать уют, рожать детей, быть опорой мужу. А не бегать по этим своим офисам. Максим ведь обеспечит. Правда, сынок?
Максим молча ковырял вилкой остатки еды на тарелке. Его шея покрылась красными пятнами — верный признак стресса.
— Мам, не надо сейчас, — тихо пробормотал он.
— Как это «не надо»? — ее голос зазвенел, как натянутая струна. — Я о будущем своего сына и своих внуков беспокоюсь! Алиса, посмотри на себя. Тебе уже тридцать. В твоем возрасте уже поздно будет. Риски, осложнения… Ты что, хочешь лишить меня внуков? Или… — она сделала театральную паузу, — или у тебя есть другие планы?
Последняя фраза повисла в воздухе, тяжелая и ядовитая. Я почувствовала, как кровь ударила в лицо. Это было уже слишком. Слишком откровенно, слишком грязно.
— Какие еще планы, Ирина Викторовна? — голос мой дрогнул от возмущения. — Я люблю вашего сына. Но ребенок — это ответственность. Мы хотим быть готовы.
— Готовы? — она фыркнула. — К готовности можно идти вечно. Ты просто боишься испортить фигуру. Или, может быть, ты не уверена в муже? Не уверена, что он тот, с кем хочешь растить детей?
Это был уже прямой удар ниже пояса. Я увидела, как Максим напрягся, но снова промолчал. Его молчание стало для меня громче любого крика. Он предавал меня, сидя рядом, позволяя матери травить меня.
И тут во мне что-то переломилось. Годами копившаяся усталость, обида, чувство унижения — все это вырвалось наружу. Я уже не думала о последствиях.
— Ирина Викторовна, — сказала я тихо, но четко, глядя ей прямо в глаза. — Возможно, именно ваше токсичное отношение к мужчинам и оттолкнуло от Максима отца? И теперь вы пытаетесь контролировать нашу жизнь, чтобы компенсировать свой провал?
Прозвучавший в ответ тихий, свистящий звук был страшнее любого крика. Ирина Викторовна побледнела так, что ее старательно наложенный румянец теперь выглядел маскарадным гримом. Ее глаза сузились до щелочек, в них плясали черные демоны давней, незаживающей обиды. Она медленно поднялась из-за стола, опираясь на стол безупречно ухоженными руками.
Максим замер, его лицо выражало животный ужас. Он смотрел то на меня, то на мать, словно заяц в свете фар.
Трещина пошла по идеальному фасаду нашего вечера, да и всей нашей жизни. И остановить ее уже было невозможно.
Тишина, наступившая после моих слов, была оглушительной. Она висела в воздухе густым, звенящим туманом, сквозь который доносилось лишь частое, прерывистое дыхание Ирины Викторовны. Запах лаванды от ее духов вдруг стал удушающим, сладким и ядовитым, как испарения тропического цветка.
Она не двинулась с места. Она просто стояла, впиваясь в меня взглядом, в котором кипела такая первобытная ненависть, что мне стало физически холодно. Казалось, время остановилось. Даже свет от люстры над столом замер и не колыхался.
— Как… — ее голос был не громким, а каким-то скрипучим, будто ржавая пружина. — Как ты смеешь…
Она не договорила. Вместо слов ее тело совершило резкий, порывистый рывок. Изящная, сдержанная дама исчезла. Передо мной была фурия.
Я даже не успела отпрянуть. Ее рука, украшенная массивным золотым кольцом с сапфиром, описала короткую дугу и со всей силы хлестнула меня по лицу.
Удар был оглушительным. В ушах зазвенело, мир на мгновение уплыл в белую пелену, а затем вернулся, но уже искаженным, покачивающимся. Щека загорелась адским огнем. Я инстинктивно прижала к ней ладонь, чувствуя, как кожа под пальцами наливается жаром и уже начинает пульсировать.
Я стояла, не в силах пошевелиться, парализованная не столько болью, сколько шоком. Это невозможно. Этого не может быть. Так не поступают.
И тогда я посмотрела на Максима. Мои глаза, полные слез боли и недоумения, искали в нем защиту, поддержку, хоть какое-то понимание. Я ждала, что он встанет между мной и его матерью, что он что-то скажет, что-то сделает.
Он медленно поднялся со стула. Его лицо было странным, чужим. Исчезло привычное выражение легкой усталости, пропала напряженность. Его черты заострились, а в глазах, которые он устремил на меня, горел тот же самый черный огонь, что и в глазах его матери. Та же ярость. Та же ненависть.
Он сделал шаг не ко мне, а к ней. Встал с ней плечом к плечу, образуя единый, неразрывный фронт. И этот простой жест ранил больнее, чем удар по лицу.
— Мать права, — его голос был тихим, низким и страшным. В нем не было ни капли того тепла, к которому я привыкла за годы. Это был голос незнакомца. — Ты всегда была никем. Нищей, безродной провинциалкой. Я пожалел тебя, подобрал тебя, а ты… — он сделал шаг ко мне, и я невольно отступила к стене, к холодильнику, чувствуя его холодную поверхность спиной. — Ты посмела оскорбить мою мать. В ее же доме!
— В нашем доме… — попыталась было я выдохнуть, но он перебил меня, его голос сорвался на крик.
— Это мой дом! Поняла? Мой! И всё, что в нем есть, куплено на мои деньги! На деньги моей семьи! А ты что принесла в него? Свои дурацкие горшки с кактусами и наивные представления о жизни?
Ирина Викторовна стояла рядом, тяжело дыша, и смотрела на сына с плохо скрываемым торжеством. Ее мальчик, ее солдат. Он выбрал ее сторону.
— Максим… — в моем голосе дрожали слезы. — Она ударила меня… Ты видел?
— Заслужила! — рявкнул он, и брызги слюны попали мне в лицо. — Идиотка! Мать всё про тебя знала! Говорила, что ты выскочка, что ты никогда не будешь нам родной! И оказалась права!
В его глазах я увидела не мужчину, а испуганного, затравленного мальчика, который до сих пор боялся гнева своей матери. И этот мальчик был готов растерзать меня, чтобы доказать ей свою преданность, чтобы снова заслужить ее одобрение.
Маска цивилизованности, светских манер и семейной идиллии сорвалась окончательно, обнажив уродливую, пугающую правду. И я осталась с этой правдой один на один. Запертая с ними на кухне.
Они набросились на меня не как разъяренные звери, а как надсмотрщики, знающие свою власть и получающие от нее удовольствие. Физическая боль от удара свекрови уже притупилась, сменившись леденящим ужасом осознания. Я стояла, прижавшись спиной к холодной дверце холодильника, а они — двое против одного — медленно смыкали круг.
— Думала, ты тут королева? — прошипела Ирина Викторовна. Ее изящные черты исказила гримаса отвращения. — Думала, можешь говорить что угодно?
Максим схватил меня за запястье. Его пальцы, обычно нежные, сейчас впились в кожу стальными тисками.
— Извинись перед матерью. Немедленно, — его голос был низким и мерзким, не оставляющим room for doubt.
Я молчала. Слова застряли в горле комом. Во мне боролись страх и оскорбленное достоинство. Извиниться? За то, что она ударила меня? За то, что я посмела сказать правду?
Мое молчание разозлило их еще больше. Ирина Викторовна окинула взглядом кухню, ее взгляд упал на мою чашку с недопитым кофе, остывшим еще во время ужина.
— Хочешь молчать? — ее губы растянулись в безрадостной улыбке. — Помолчим вместе.
Она взяла чашку. Максим, поняв ее намерение, усилил хватку, прижимая мою руку к боку. Я попыталась вырваться, но он был сильнее.
— Держи ее, — скомандовала мать, и в ее тоне прозвучала та самая интонация, которой она, должно быть, отдавала приказы подчиненным в своем офисе.
Холодная, коричневая жидкость хлестнула мне в лицо, хлестнула резко и метко. Я ахнула от неожиданности и унижения. Липкие капли стекали по щекам, подбородку, затекали за воротник платья. Пахло горьким остывшим кофе и… ее духами. Все тот же удушливый запах лаванды, теперь смешавшийся с чем-то позорным и отвратительным.
— Остынь, дорогая, — сладко произнесла Ирина Викторовна, ставя пустую чашку на стол с тихим стуком. — Приходи в себя.
В глазах у меня стояли слезы — не от боли, а от бессильной ярости и горького унижения. Но я сжала зубы и не заплакала. Плакать — значило дать им то, чего они ждали. Значило сломаться.
И тут со мной стало происходить что-то странное. Тело перестало слушаться, а разум отделился от происходящего. Я как будто парила под потолком и наблюдала за всем со стороны. Я видела свое испачканное кофе платье, свое бледное, перекошенное от обиды лицо. Видела его — моего мужа, с безумными глазами, держащего меня, чтобы его мать могла меня унизить. Видела ее — женщину в дорогом костюме, с идеальной прической, с лицом, дышащим ненавистью.
Я замечала мельчайшие, нелепые детали. Скол на ручке той самой злополучной чашки. Крошечную трещинку в кафеле на фартуке. Узор на линолеуме под ногами — серые разводы на бежевом фоне. Я следила за ними, как за спасительной нитью, уводящей меня от кошмара реальности.
Я превратилась в стекло. Прозрачное, хрупкое, молчаливое. Они били по мне, а я не чувствовала новой боли, только слышала глухой хруст тысячи невидимых осколков внутри себя. Где-то там, глубоко, рушилось всё: любовь, доверие, надежда, представление о доме как о безопасном месте.
— Ну что, одумалась? — спросил Максим, тряся меня за руку.
Я не ответила. Я смотрела сквозь него, видя лишь серые разводы на линолеуме. Мое молчание, моя отрешенность, похожая на равнодушие,, казалось, начала их раздражать еще сильнее. Они ждали слез, истерики, мольб. Они не ожидали этой ледяной тишины.
— Всё, — брезгливо сказала Ирина Викторовна, вытирая руки о салфетку, словно испачкалась не о чашку, а обо мне. — Видимо, дошло. Отведи ее в ванную, пусть приведет себя в порядок. Нельзя же в таком виде по дому ходить.
Она сказала это с таким видом, будто только что провела воспитательную беседу с непослушной горничной, а не участвовала в акте унизительного насилия.
Максим, все еще сжимая мое запястье, грубо потянул меня от холодильника. Я не сопротивлялась. Мое тело было ватным, ноги подкашивались. Он толкнул меня в сторону коридора, ведущего в ванную и спальню, а сам повернулся к матери.
Я шла, слушая, как скрипит подошва его туфель по полу, и все так же видя те самые серые разводы. Они были моей единственной реальностью. Реальностью, в которой не было ни его предательства, ни ее ненависти. Только безликий, безопасный узор.
Максим довел меня до двери ванной, толкнул внутрь и захлопнул дверь. Я не услышала щелчка замка — он не стал меня запирать. В этом был самый страшный посыл: он был уверен, что мне даже в голову не прийдет пытаться сбежать или сопротивляться. Я была сломлена, и они это знали.
Я стояла после кафеля, глядя на свое отражение в зеркале. По моему лицу, испачканному подсохшим кофе, текли чистые полосы от слез, которых я сама не чувствовала. Платье в мелкий синий цветочек было безнадежно испорчено, на ткани расплылось большое коричневое пятно. Я механически намочила край полотенца и стала стирать с лица липкую горечь. Движения были медленными, автоматическими, будто заводили ключиком мою кукольную механику.
Из-за двери доносились приглушенные голоса. Они вернулись на кухню. Я приложила ухо к прохладному дереву, затаив дыхание.
— …ну вот и всё, — раздался спокойный, почти довольный голос Ирины Викторовны. — Надо было ее проучить давно. Слишком много о себе возомнила.
— Да, мам… — голос Максима звучал устало, но без тени сомнения. — Просто допекла уже.
— Теперь будет знать, — продолжила она, и я представила, как она поправляет свою безупречную прическу. — На место себе поставили. Не переживай, Максимушка. Она еще тебе спасибо скажет, что не дали ей окончательно распуститься. Женщине иногда нужно показать, кто главный.
— Я знаю… Просто нервно всё это. Скандалы…
— Какие скандалы? — ее голос прозвучал искренне удивленно. — Никакого скандала не было. Мы просто провели воспитательную беседу. Немного эмоционально, но она сама спровоцировала. Вылила на себя кофе в истерике, упала. Ты же видел.
Мое дыхание перехватило. Они уже сочиняли версию. Оправдывали себя. И делали это так легко, так непринужденно, как будто перебирали варианты на ужин.
— Конечно, видел, — покорно откликнулся Максим. — Да, она просто неловко двинулась…
— Вот именно, — удовлетворенно заключила Ирина Викторовна. — Ничего страшного не произошло. Завтра всё забудется. Главное — не потакать ее капризам. И детей пора заводить, а то совсем избалуется.
Их тихий, самодовольный разговор за стеной был страшнее любой угрозы. Эта обыденность, это спокойное обсуждение моего унижения. Они были уверены в своей безнаказанности на сто процентов. Они были хозяевами в этом доме, а я — всего лишь непослушной вещью, которую поставили на место.
Именно в этот момент во мне что-то щелкнуло. Не громко, не ярко. Тихо, как поворачивается ключ в хорошо смазанном замке. Страх отступил, оставив после себя пустоту, а затем эту пустоту стала заполнять холодная, ясная решимость.
Они думали, что я сломлена. Они думали, что я буду сидеть тут и рыдать. Они думали, что имеют право.Я отступила от двери. Мои руки перестали дрожать.
Я посмотрела на свое лицо в зеркале — заплаканное, с красным следом от пощечины, но уже с другим выражением в глазах. В них не было ни паники, ни отчаяния. Только лед.
Я потянулась к карману своего платья. Там лежал мой телефон. Они были так уверены в своей победе, что даже не обыскали меня. Ошибка.
Я вытащила его. Рука сама потянулась набрать 102, но я остановила себя. Нет. Полиция может приехать не сразу, могут возникнуть вопросы, их могут отправить в отделение. Мне нужен был кто-то свой. Кто-то, кто примчится без вопросов и будет на моей стороне.
Я вызвала брата. Сергея. Его номер был на быстром наборе.
Трубка была поднята после первого же гудка. —Алиска? Что случилось? — он сразу почуял неладное. Мы всегда были близки.
Я прижала телефон к губам, стараясь дышать как можно тише. Мой голос был беззвучным шепотом, едва слышным даже мне самой.
— Сергей… — прошептала я. — Код от подъезда… 47B… Они здесь… Вызови полицию…
Я не стала ничего объяснять. Он всё понял по тону моего голоса, по прерывистому шепоту. —Держись. Выезжаю.
Я положила телефон обратно в карман. Из-за двери все еще доносился их успокоенный, размеренный бред. Они планировали, как будут меня воспитывать и дальше.
Я прикоснулась пальцами к щеке. Боль вернулась, острая и жгучая. Но теперь она была не унизительной, а мобилизующей. Они оставили меня здесь одну, решив, что игра окончена.
Они даже представить не могли, что игра только начинается. И что теперь я буду устанавливать правила.
Звонок в дверь прозвучал как гром среди ясного неба. Резкий, настойчивый, не оставляющий сомнений — это не сосед и не курьер.
В гостиной сразу стихли голоса. Я представила, как они замерли, переглянулись.
— Кто это в такой час? — недовольно пробурчала Ирина Викторовна. Я услышала, как скрипнул стул — это поднялся Максим.
— Не знаю… Может, соседи?
— Иди посмотри, — ее голос прозвучал властно, но с легкой ноткой беспокойства.
Шаги Максима застучали по коридору. Я приложила ухо к двери, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, но теперь это был не страх, а предвкушение.
— Кто там? — глухо спросил Максим через дверь.
— Полиция. Откройте, пожалуйста.
Наступила мертвая тишина. Такую тишину можно было потрогать. Потом послышались торопливые, нервные шаги назад, в гостиную.
— Мам… это… полиция… — прошептал Максим, и в его голосе снова появился тот самый испуганный мальчик.
— Что? — голос Ирины Викторовны выдал крайнее изумление, но она мгновенно взяла себя в руки. — Спокойно. Ничего страшного. Наверное, шумно было. Сейчас я всё решу.
Ее шаги, быстрые и уверенные, направились к двери. Я услышала, как щелкает замок.
— Добрый вечер, офицеры, — ее голос зазвучал сладко и подобострастно. — Что случилось? Чем можем помочь?
— Поступил вызов с этого адреса. Сообщили о нарушении общественного порядка. Можно пройти?
— Ах, это, конечно, недоразумение! — завещала она. — Просто небольшой семейный… э-э-э… разговор. Моя невестка, знаете ли, она немного нервная, впечатлительная. У нее бывают истерики. Мы пытались ее успокоить, а она, видимо, что-то не так поняла и… наверное, сама же и вызвала вас. Так неловко, что побеспокоили вас по пустякам.
Я медленно, бесшумно открыла дверь в ванную и сделала шаг в коридор. Отсюда был виден порог. На нем стояли два сотрудника полиции — молодой и постарше, с серьезными, усталыми лицами. За спиной у них маячил знакомый силуэт моего брата Сергея. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул.
Ирина Викторовна, увидев меня, широко улыбнулась, но ее глаза метали молнии.
— А вот и она! Алиса, дорогая, иди сюда, объясни офицерам, что всё в порядке. Ну, признайся, ты же сама все это устроила в припадке истерии? Пролила на себя кофе, упала… Мы же тебя не виним.
Она говорила громко и четко, вдалбливая в головы полицейским свою версию. Максим стоял позади нее, бледный, и молча кивал.
Все взгляды устремились на меня. Я не стала ничего говорить. Вместо этого я медленно, очень медленно вышла из тени коридора на свет прихожей.
Я шла, опустив голову, стараясь казаться меньше, слабее. Я специально не смыла до конца кофе с лица, позволив пятнам остаться на щеке и шее. Мое синее платье в цветочек было мятым, испачканным, и одно его плечо надорвалось, когда Максим тащил меня. Я выглядела именно так, как должна выглядеть жертва — запуганная, затравленная, несчастная.
Я остановилась перед старшим из офицеров, не поднимая на него глаз. Я видела только его начищенные ботинки и подол своей юбки.
— Я… я боюсь их, — прошептала я так тихо, что все невольно прислушались. Мой голос дрожал, но это была не игра. Это была правда. — Я хочу написать заявление.
Ирина Викторовна фыркнула.
— Опять драма! Алиса, прекрати это немедленно!
— Гражданка, помолчите, пожалуйста, — строго сказал старший офицер, не отводя от меня взгляда. Его глаза, видавшие виды, внимательно изучали меня, мой испуг, мой испачканный наряд, мое дрожание. Он видел картину, а не слова. — Вы можете изложить вашу версию? Что здесь произошло?
Я медленно подняла на него глаза, полные неподдельных слез, и осторожно, словно боясь боли, отодвинула прядь волос с лица, обнажив красный, уже начинающий синеть след от удара на скуле.
— Я боюсь говорить при них, — снова прошептала я, кивнув в сторону свекрови и мужа. — Они… они соврут. Они уже соврали вам. И я прошу… — я сделала паузу, чтобы собравшиеся слезы прозвучали в голосе максимально убедительно, — я прошу, чтобы вы допросили нас отдельно друг от друга.
В мире, где сила всегда была в их крике и напоре, моей силой стало это леденящее, беззащитное спокойствие. Я говорила не с ними, а с профессионалом, который видел тысячи таких фальшивых семейных идиллий и умел разглядывать трещины за фасадом.
Старший офицер обменялся взглядом с напарником, затем посмотрел на Ирину Викторовну, которая уже открыла рот для новой тирады.
— Проходите в комнату, — твердо сказал он ей. — Вас вызовут для дачи объяснений. А вы, — он повернулся ко мне, — пройдете на кухню. И вы, — кивнул он Максиму.
Их уводили в гостиную. Ирина Викторовна шла, выпрямив спину, с видом оскорбленной невинности, но я заметила, как дрожат ее пальцы, сжимающие сумку. Максим шел, опустив голову, совершенно потерянный.
Я же, в своем испачканном платьице, пошла на кухню, где все и началось. Теперь это было поле битвы. И впервые за весь вечер я чувствовала, что контроль у меня в руках.
Кухня встретила меня тем же запахом — смесью остывшей еды, кофе и лаванды. Но теперь это был запах победившего зла, уверенного в своей безнаказанности. На столе все еще стояла та самая злополучная чашка со сколом. Я села на стул, тот самый, на котором сидела Ирина Викторовна, и положила руки на колени, чтобы они не дрожали.
Старший офицер, представившийся Артемом Сергеевичем, сел напротив. Его лицо было невозмутимым, профессионально отстраненным.
— Расскажите, что произошло, с самого начала. Не торопитесь.
Я кивнула и начала тихо, сбивчиво, как и полагается жертве, рассказывать. Про ужин, про придирки, про разговор о детях. Я сознательно опустила свою колкость про его отца — это могло выглядеть как провокация. Я говорила только о ее словах, о ее хамстве, о своем смятении. И потом о том, как она ударила меня.
— А ваш муж? Где он был в этот момент?
Я опустила глаза. —Он… он встал рядом с ней. Держал меня, когда она… — я сделала паузу, давая ему представить остальное.
Артем Сергеевич что-то записал в блокнот. В его глазах читалось сочувствие, но оставалась и доля скепсиса. Слово против слова. Испуганная невестка против респектабельной дамы. История старая.
— Вы можете это подтвердить? Свидетелей нет? Может, есть записи с камер наблюдения?
Я печально покачала головой. —Нет… камер у нас нет. — Я сделала вид, что задумалась, а затем робко посмотрела на него. — Мне… можно мой телефон? Я хочу позвонить адвокату. Я боюсь тут оставаться одна.
Он немного помедлил, затем кивнул. —Конечно. Только, пожалуйста, без лишних звонков.
Он вышел на секунду и вернулся с моим телефоном, который забрали у приставшего ко мне молодого полицейского. Я взяла его дрожащими пальцами. Сердце колотилось так, что, казалось, было слышно в тишине кухни. Весь план висел на волоске.
Я сделала вид, что ищу номер в адресной книге, а сама незаметно запустила диктофон. Я положила телефон на стол экраном вниз, так, чтобы маленькое красное светодиодное окошко, означающее запись, было направлено на дверь, откуда вот-вот должен был войти Максим.
— Алло? Дмитрий Петрович? — сказала я в тишину, изображая разговор с юристом. — Это Алиса… Извините, что поздно… Со мной тут… — я специально замолчала, когда дверь открылась.
В кухню вошел Максим в сопровождении второго офицера. Он выглядел подавленным, но при виде меня его глаза снова вспыхнули злобой. Артем Сергеевич жестом показал ему сесть напротив меня.
— Ваша супруга дала показания, — нейтрально сказал офицер. — Теперь ваша очередь. Что здесь произошло?
Максим мрачно уперся взглядом в стол. —Она сама во всем виновата. Оскорбила мою мать. Устроила истерику. Опрокинула на себя кофе и сама упала. Мы просто пытались ее успокоить.
Его слова звучали заученно, как мантра. Версия, которую ему вложила в голову мать.
Я тихо сидела, глядя на него, и вдруг поняла, что не испытываю ничего. Ни любви, ни ненависти. Только пустоту. И мне стало его жаль. Жаль этого вечного мальчика, который так и не вырос.
— Максим… — прошептала я так, чтобы микрофон уловил мой голос. Он поднял на меня взгляд. — За что? За что ты позволил ей это сделать? Ты же… ты же любил меня?
Мой тихий, полный искренней боли вопрос, казалось, застал его врасплох. Он не ожидал такого. Он ждал обвинений, криков, слез. А не этого.
Его защитная скорлупа дала трещину. Он устал, он был напуган, он был загнан в угол. И он сорвался.
— Любил? — он горько усмехнулся, глядя на меня с внезапным отвращением. — Мать сказала, что ты ждешь момента забрать половину квартиры! Она всё про тебя узнала! Ты же общалась со своим бывшим! Она показала мне переписку! Ты хотела меня кинуть, а я, дурак, верил тебе!
Он выпалил это на одном дыхании, его голос срывался на крик. Он изливал весь тот яд, который в него залили, все те параноидальные страхи, которые ему внушили.
— Она сказала, что надо проучить тебя, чтобы неповадно было! Чтобы знала, кто в доме хозяин! А ты… ты посмела тварь такая… посмела про отца… — он затрясся от ярости.
Я сидела неподвижно, глядя на него, давая ему говорить, давая ему запутаться в своих же словах, признаваясь в мотивах, в сговоре, в лжи. Я видела, как лицо Артема Сергеевича менялось. Нейтральная маска спадала, сменяясь сначала удивлением, а затем холодным пониманием.
Когда Максим выдохся, я медленно потянулась к телефону и остановила запись. Затем я перевернула его и показала экран офицеру.
— Я… я боялась, что они будут врать, — снова сказала я тихо. — Поэтому… я всё записала. Это мои доказательства.
Артем Сергеевич взял телефон, его пальцы пролистали запись до начала. Он не стал слушать всё, лишь кивнул, поняв суть.
— Понятно, — он тяжело вздохнул и посмотрел на Максима с нескрываемым презрением. — Встаньте, гражданин. Проследуйте со мной.
Максим смотрел то на меня, то на телефон, и до него наконец начало доходить. Его глаза округлились от ужаса и непонимания. Он не мог поверить, что его переиграли. Что его собственная глупость и слабость стали тем оружием, которое его уничтожило.
— Что? Что ты сделала? — он попытался вскочить, но офицер жестко взял его за локоть.
— Всё, Максим, — сказала я, и в моем голосе впервые за весь вечер прозвучала твердость. — Всё кончено.
Самое страшное оружие оказалось не в ее руках. Оно лежало на столе, в розовом чехле, и тихо мигало красным огоньком. Правдой.
Их уводили. Ирину Викторовну — первой. Ее выводили из гостиной. Она шла, выпрямившись, но ее взгляд, брошенный на меня, был полон не ненависти, а животного, панического страха. Она смотрела на меня, как на свое собственное пророческое кошмарное видение — на ту самую силу, которую она породила своим же тиранством и которую теперь не могла контролировать. Ее система, ее мир рухнули.
Максима выводили следом. Он шел, сгорбившись, не поднимая головы, окончательно сломленный мальчик, оставшийся совсем один.
Я вышла на лестничную площадку. Там меня ждал Сергей. Он молча обнял меня. Я прижалась к его груди, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Ночной воздух, пахнущий пылью и свободой, обжег легкие.
Я потянулась к воротнику платья, пропитанному запахом лаванды и страха, расстегнула пуговицу и стянула его с себя. Комок мятой ткани полетел в угол, на мусоропровод.
Шрам на скуле будет напоминать мне не о ее силе, а о ее слабости. И о моей — которую я нашла в себе, чтобы больше никогда ее не терять.
— Муж перевёл свекрови полмиллиона. Без слов. Без вопросов. Только вот я — не банкомат, и карточку больше не дам.