— Твои родители решили, что нам рано заводить детей, и ты тайком от меня перестал планировать ребёнка? У нас «семейный совет» решает, что происходит в нашей спальне? Ты женат на мне или на своих родителях? Я хочу семью с мужчиной, а не с его мамой и папой! — Татьяна не кричала. Она произносила эти слова с пугающей, ледяной четкостью, словно забивала гвозди в крышку гроба их пятилетнего брака.
Она стояла посреди кухни, освещенной желтоватым светом вытяжки, и держала перед лицом Сергея его же собственный телефон. Экран светился ярко, резало глаза, но еще больнее резали строки в семейном чате, который муж забыл закрыть.
Сергей, сидевший за столом перед недоеденной порцией рагу, медленно отложил вилку. Он не выглядел испуганным или виноватым. Скорее, на его лице читалась досада человека, которого отвлекли от важного дела — ужина — ради какой-то ерунды. Он шумно выдохнул, вытер губы салфеткой и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Этот жест, копирующий его отца, всегда раздражал Татьяну, но сейчас он вызывал почти физическую тошноту.
— Таня, убери телефон, — спокойно произнес он, даже не пытаясь его отобрать. — Ты опять лезешь не в свое дело. Это моя переписка с матерью. У нас, кажется, была договоренность о личном пространстве, или ты решила ввести тотальный контроль?
— Личное пространство? — Татьяна швырнула смартфон на стол. Гаджет проскользил по скатерти и замер у тарелки, словно вещественное доказательство в деле о государственной измене. — Личное пространство, Сережа, это когда ты закрываешь дверь в туалет. А когда ты обсуждаешь мой гормональный фон и график овуляции со своей матерью, называя меня «рискованным активом» — это не личное пространство. Это скотство.
Сергей поморщился, будто от зубной боли. Он ненавидел эти разговоры. Ему казалось, что жена намеренно сгущает краски, превращая обычную семейную заботу в трагедию вселенского масштаба. Он подцепил вилкой кусок мяса, демонстративно отправил его в рот и начал медленно жевать, всем своим видом показывая, что истерика жены его не впечатляет.
— Ты выдергиваешь из контекста, — проговорил он с набитым ртом, и от этого зрелища Татьяну передернуло. — Мама просто беспокоится. Она врач, пусть и бывший терапевт, она понимает в физиологии побольше твоего. И в экономике, кстати, тоже. Мы просто взвешивали риски.
— Риски? — Татьяна подошла к столу вплотную, упершись ладонями в столешницу. Костяшки её пальцев побелели. — Я три месяца глотаю таблетки, от которых меня тошнит по утрам. Я две недели назад проходила процедуру проверки проходимости труб. Ты помнишь, как я выла от боли после неё? Ты сидел в коридоре клиники и держал меня за руку, когда я вышла. Ты смотрел мне в глаза и говорил: «Ничего, Танюша, потерпи, ради малыша». А сам в это время строчил отчет папочке, что «операция «пустышка» идет по плану»?
Сергей наконец перестал жевать. Упоминание клиники его немного задело, но он тут же нашел оправдание, услужливо подсунутое подсознанием.
— Ну, здоровье проверить никогда не лишним будет, — буркнул он, отводя взгляд в сторону окна, где в черном стекле отражалась их неуютная кухня. — Зато теперь мы точно знаем, что у тебя там все в порядке. В будущем пригодится. Чего ты завелась-то? Никто не говорил «никогда». Родители сказали — не сейчас. И я с ними согласен.
Татьяна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Не от слабости, а от чудовищной, абсурдной логики человека, с которым она делила постель. Он искренне не понимал. Для него её физическая боль, её страхи, её надежды были просто «техническим обслуживанием» организма, которое можно провести вхолостую.
— Ты с ними согласен… — повторила она тихо, словно пробуя эти слова на вкус, и они горчили полынью. — А со мной ты посоветоваться не забыл? Или я здесь просто инкубатор с функцией ожидания? Ты ведь все последние полгода находил причины. То у тебя голова болит, то ты устал на работе, то «давай пропустим месяц, чтобы восстановиться». А на самом деле ты просто выполнял инструкцию, полученную на даче под шашлычок?
Сергей раздраженно грохнул вилкой о тарелку. Звук вышел резким, неприятным.
— Да, выполнял! — вдруг рявкнул он, и в его голосе прорезались истеричные нотки обиженного ребенка, которого поймали за кражей конфет. — Потому что они правы, Таня! Ты посмотри на себя. Ты же зациклена. Ты нервная. У тебя на работе сокращения маячат, а ты в декрет собралась. Отец мне четко разложил: сейчас не время вешать на шею хомут. Нам надо машину поменять, ремонт доделать. Куда нам ребенок? Чтобы мы в нищете плодились? Они жизнь прожили, они знают, как лучше. А ты только эмоциями фонтанируешь.
Он говорил словами своего отца. Татьяна слышала не голос мужа, а басистые, самоуверенные интонации свекра, Виктора Петровича, который привык считать, что есть два мнения: его и неправильное. Сергей даже позу поменял — выпятил подбородок, нахмурил брови, пытаясь казаться значительнее, взрослее. Но выглядело это жалко.
— Ты даже не понимаешь, что говоришь не своими мыслями, — произнесла Татьяна с брезгливостью, которую уже не могла скрыть. — Ты мне врал. Полгода ты смотрел, как я плачу над отрицательными тестами, и молчал. Ты утешал меня, зная, что мы даже не пытаемся по-настоящему, потому что ты «осторожничал» в нужные дни. Это не просто ложь, Сережа. Это предательство. Самое настоящее, гнусное предательство. Ты предал нас ради одобрения мамочки.
— Не смей трогать маму! — Сергей вскочил со стула, опрокинув пустой бокал. — Она единственная, кто о нас думает головой, а не… не маткой! Она сказала, что ты сейчас нестабильна. И посмотри на себя — ты же невменяемая! Стоишь тут, обвиняешь меня черт знает в чем. Да я спасал нас от ошибки! Если бы ты забеременела сейчас, мы бы по миру пошли с твоими запросами!
Татьяна смотрела на него и видела совершенно чужого человека. В его глазах не было ни капли раскаяния, только злость и уверенность в своей правоте, подпитанная родительским авторитетом. Он действительно считал, что поступил мудро, обманывая её полгода.
— Спасал от ошибки… — усмехнулась она, и эта усмешка была страшнее крика. — Знаешь, в чем главная ошибка, Сережа? В том, что я думала, будто вышла замуж за мужчину. А оказалось, я усыновила мальчика, у которого пуповина не перерезана, а просто удлинилась до размеров телефонного кабеля.
— Заткнись, — прошипел он, краснея пятнами. — Ты не смеешь так говорить. Ты живешь в квартире, на которую мои родители дали половину денег! Ты должна быть им благодарна, а не устраивать тут сцены ревности к моей семье.
— Я ревную не к семье, — отрезала Татьяна. — Я в ужасе от того, что в нашей кровати, оказывается, спят четверо. И трое из них решили, что мое мнение здесь лишнее.
Она развернулась и пошла к выходу из кухни, чувствуя спиной его тяжелый, ненавидящий взгляд. Ей нужно было выпить воды, умыться, смыть с себя это липкое ощущение грязи. Но она знала, что разговор не окончен. Сергей только разогревался, ведь он еще не высказал все аргументы, которые ему так заботливо вложили в голову на той злополучной даче.
Татьяна не успела дойти до спальни. Сергей, подгоняемый уязвленным самолюбием и желанием оставить последнее слово за собой, преградил ей путь в узком коридоре. Его лицо лоснилось от пота, а глаза лихорадочно блестели — он был похож на фанатика, которому наконец-то дали трибуну. Он больше не оправдывался. Он проповедовал.
— Ты уходишь, потому что тебе нечего возразить по существу! — бросил он ей в лицо, нависая сверху. От него пахло жареным луком и какой-то затхлой уверенностью в своей правоте. — Ты всегда бежишь от серьезных разговоров, Таня. Именно об этом мы с отцом и говорили тогда, на майских. Ты думаешь, это был просто треп под шашлык? Нет, это был анализ. Глубокий анализ нашей семейной перспективы.
Татьяна прижалась спиной к прохладным обоям, чувствуя, как внутри нарастает холодная ярость. Ей хотелось закрыть уши, но она понимала: это нужно дослушать. Нужно выпить эту чашу до дна, чтобы потом не осталось ни капли сомнений.
— Анализ? — переспросила она сухо. — Вы анализировали меня, как племенную кобылу на выставке?
— Не утрируй! — Сергей поморщился, словно она сморозила глупость. — Мы говорили о фактах. Мама, между прочим, подняла твою медицинскую карту. Да, ту самую, которую ты забыла у нас на тумбочке полгода назад. И знаешь, что она сказала? Что с твоим анамнезом и твоей, мягко говоря, неустойчивой психикой, рожать сейчас — это преступление перед будущим ребенком. «Она не вытянет, Сережа», — вот её слова. «Она сломается при первых коликах и повесит всё на нас».
Татьяна задохнулась. Воздух в коридоре стал густым и вязким. Она вспомнила ту карту. Она забыла её, когда они приезжали поздравлять свекровь с юбилеем. Значит, пока она нарезала салаты на кухне, «любимая» Галина Викторовна, надев очки, изучала её гинекологические проблемы?
— Она рылась в моих документах… — прошептала Татьяна. — А ты стоял рядом и кивал?
— Я слушал специалиста! — отрезал Сергей. В его голосе зазвучали менторские нотки отца. — Мама сказала: «У Тани слабый таз, гормональные сбои и, главное, плохая наследственность по женской линии». Ты же сама рассказывала, что у твоей тетки была послеродовая депрессия. Мы это обсудили. Папа тогда очень верно подметил: «Гнилое яблоко от яблони недалеко падает». Зачем нам в роду истерички? Нам нужно здоровое потомство. Крепкое. А ты сейчас… ты не в ресурсе, как модно говорить. Ты — слабый актив.
Слова падали, как камни. «Слабый актив». «Гнилое яблоко». Сергей произносил эти чудовищные вещи с таким спокойным, деловым видом, будто речь шла о покупке подержанного автомобиля, у которого обнаружили скрытые дефекты. Он искренне не видел в этом ничего оскорбительного. Для него это была просто прагматика. Семейный менеджмент.
— И что вы решили на своем совете директоров? — голос Татьяны стал ровным, мертвым. — Списать актив в утиль? Или подождать модернизации?
Сергей победоносно усмехнулся, приняв её спокойствие за смирение.
— Мы решили подождать. Папа сказал: «Дай ей года три. Пусть карьеру подтянет, денег заработает, нервы подлечит. Если успокоится, если покажет себя нормальной, хозяйственной бабой, а не принцессой на горошине — тогда и вернемся к вопросу. А если нет… ну, Серега, ты мужик видный, найдешь себе помоложе и поздоровее». И я, Таня, считаю, что это справедливо. Ты должна заслужить право быть матерью моих детей. Доказать, что ты потянешь эту роль, а не будешь ныть.
Он выпалил это и замолчал, ожидая, видимо, что Татьяна сейчас осознает всю мудрость клана и пообещает исправиться.
Татьяна смотрела на мужа и видела, как сквозь его черты проступают лица его родителей. Властный, грубый прищур отца. Поджатые губы матери, вечно всем недовольной. Сергей был просто сосудом, в который они влили свой яд, и теперь этот яд выплескивался наружу, разъедая всё, что было между ними.
— Заслужить… — повторила она. — То есть, когда я бегала по врачам, когда я пила гормоны, от которых меня разносило, когда я плакала в подушку, думая, что я бракованная — это был мой испытательный срок? А вы сидели на даче, пили чай с вареньем и ставили мне оценки?
— Кто-то должен принимать трудные решения! — взвился Сергей, чувствуя, что разговор идет не по его сценарию. — Ты же живешь эмоциями! «Хочу лялечку, хочу пяточки»! А кто кормить будет? Кто воспитывать будет? Папа сказал, что ты инфантильная. И он прав! Посмотри на этот скандал! Вместо того чтобы сказать «спасибо, любимый, что ты снял с меня эту ответственность», ты устраиваешь бунт. Да тебе лечиться надо, Таня! Мама даже телефон хорошего психотерапевта нашла, хотела тебе на день рождения подарить курс.
— Подарить курс психотерапии… — Татьяна рассмеялась. Смех был коротким, лающим, страшным. — Боже, какая забота. А они не посоветовали тебе, Сережа, проверить, есть ли у тебя яйца? Или они лежат в сумочке у твоей мамы, рядом с моей медицинской картой?
Лицо Сергея пошло красными пятнами. Он шагнул к ней, сжав кулаки.
— Не смей хамить! — зашипел он. — Ты переходишь границы! Мои родители желают нам добра! Они видят то, чего не видишь ты! Ты для них — как неразумный ребенок, которого надо направлять. А ты кусаешь руку, которая тебя кормит. Ты забыла, кто помог нам с ипотекой? Ты забыла, чья это порода? Мы — семья! А ты ведешь себя как чужеродный элемент, который организм пытается отторгнуть!
— Чужеродный элемент, — кивнула Татьяна, и в её глазах зажегся тот холодный огонь, который сжигает мосты дотла. — Хорошая формулировка. Медицинская. Твоя мама любит такие. Знаешь, Сережа, организм действительно начал отторжение. Только отторгаю сейчас я. Я отторгаю тебя, твою маму, твоего папу и всю вашу гнилую «породу», которая считает возможным лезть грязными руками в чужую матку и душу.
Она оттолкнула его плечом — с силой, которой сама от себя не ожидала, — и прошла в спальню. Но не для того, чтобы плакать. Ей нужно было найти ту самую папку с анализами. Последний пазл в картине их семейной жизни должен был встать на место. Она вспомнила одну деталь, о которой молчала, щадя его самолюбие. Теперь щадить было некого.
Сергей влетел в комнату следом, готовый продолжать. Он был на взводе, он чувствовал силу за своей спиной — силу родительского мнения. Он не понимал, что только что, в этом коридоре, своими словами о «генетике» и «заслуживании» он собственноручно подписал приговор своему браку. Он думал, что воспитывает жену. На самом деле он убивал её любовь, методично, удар за ударом.
Татьяна с грохотом выдвинула ящик комода, где хранились документы. Бумаги полетели на пол, но она не обращала на это внимания. Ей нужно было найти одну конкретную папку — синюю, неприметную, которую она по глупости и деликатности спрятала в самый дальний угол, чтобы не травмировать хрупкое мужское эго супруга.
Сергей стоял в дверях, наблюдая за этим хаосом с выражением брезгливого превосходства. Он уже успокоился, адреналин уступил место привычной снисходительности. Ему казалось, что жена просто бесится от бессилия, разбрасывая вещи, как капризный ребенок.
— И что ты ищешь? Компромат? — усмехнулся он, скрестив руки на груди. — Или хочешь порвать свидетельство о браке? Так я тебе дубликат закажу, не проблема. Ты, Таня, ведешь себя смешно. Мама предупреждала, что у тебя начнется агония, когда тебя прижмут фактами.
— Фактами? — Татьяна резко выпрямилась. В руках она сжимала ту самую синюю папку. — Ты говоришь о фактах, о «гнилой породе», о рисках? А давай вспомним прошлый февраль, Сережа. Когда мы только начали обследования.
Она швырнула папку на кровать. Листы веером рассыпались по покрывалу. Это были не ее анализы. Это была спермограмма Сергея, результат которой они получили год назад.
— Что это? — Сергей напрягся, его взгляд метнулся к бумагам. — Зачем ты это достала? Это старые данные. У меня был стресс на работе, я тогда переболел гриппом…
— У тебя там три процента активных по морфологии, Сергей! — голос Татьяны был сухим и жестким, как удар хлыста. — Врач тогда сказал нам прямо: естественное зачатие — это чудо. Нам нужно ЭКО или долгое, серьезное лечение. Твое лечение. А не мое.
Сергей побледнел, но тут же набычился, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.
— Это ошибка лаборатории! Мама посмотрела и сказала, что это ерунда, просто временный спад. У мужчин это обновляется. И вообще, дело не во мне!
— Мама посмотрела… — Татьяна медленно подошла к нему. — Твоя мать, терапевт на пенсии, отменила диагноз репродуктолога? Конечно. Ведь её сыночка — идеал, золотой генофонд. А теперь скажи мне, глядя в глаза: ты ведь знал, что проблема в тебе. Но ты позволил им называть меня «бракованной». Ты позволил им рыться в моей карте, искать у меня поликистоз, загибы, плохую наследственность, лишь бы не признавать, что их «порода» дала сбой.
В комнате повисла тишина, но она не была звенящей. Она была гулкой, тяжелой, наполненной запахом лжи. Сергей смотрел на жену с ненавистью. Она посмела ударить его по самому больному, по его мужской состоятельности, которую он так тщательно оберегал за стеной маминых утешений.
— Ты перекладываешь с больной головы на здоровую, — процедил он сквозь зубы. — Даже если у меня и были… нюансы, это не отменяет того, что ты не готова быть матерью. Ты истеричка, Таня. Ты посмотри на себя сейчас. Ты готова уничтожить мужа ради своей правоты. Какая тебе семья? Ты бы ребенка сожрала своей гиперопекой.
— Я не уничтожаю тебя, — тихо сказала Татьяна, чувствуя, как внутри что-то окончательно умирает. — Я просто прозрела. Я ведь жалела тебя. Я не говорила твоим родителям правду про этот анализ, чтобы не унижать тебя перед отцом. Я брала вину на себя. Я пила гормоны, травила свой организм, ходила на эти унизительные процедуры, терпела боль… А ты? Ты в это время сидел на даче и кивал, когда они называли меня «неликвидом». Ты знал, что я здорова, а лечиться надо тебе, но ты продолжал играть в этот спектакль. Ты предохранялся не потому, что «рано», а потому что боялся, что ничего не получится, и все узнают, что король-то голый.
Лицо Сергея исказилось. Это была правда, та самая голая, неприглядная правда, которую он прятал даже от самого себя. Его страх несостоятельности, прикрытый родительским авторитетом. Но признать это значило бы проиграть. А проигрывать жене, которую он уже списал со счетов, он не собирался.
— Да, я предохранялся! — заорал он, брызгая слюной. — И слава богу! Потому что я не хочу от тебя детей! Ты слышишь? Я не хочу размножаться с женщиной, которая меня не уважает! Которая ставит мне условия! Которая считает, что она умнее моей матери! Ты пустая, Таня. Ты зациклена на своей идее фикс, а на меня тебе плевать. Ты хотела ребенка для себя, как игрушку. А я для тебя — просто биоматериал.
— Ты не биоматериал, Сережа, — Татьяна смотрела на него с пугающим спокойствием. — Ты — марионетка. У тебя из спины торчит рука твоей мамы, и она шевелит твоим ртом. Ты говоришь, что я не уважаю тебя? А за что тебя уважать? За то, что ты трус? За то, что ты позволил родителям решать, когда и как нам спать? Ты даже не мужчина. Ты — сын своих родителей. И это твой единственный статус по жизни.
— Замолчи! — Сергей замахнулся, но ударить не решился. Рука повисла в воздухе. — Ты пожалеешь об этих словах. Когда ты останешься одна, в своей съемной халупе, никому не нужная, в тридцать с лишним лет, без детей и без мужа, ты вспомнишь мои слова. Ты приползешь ко мне. Но будет поздно. Мама уже подыскивает мне варианты. Нормальных девушек, из приличных семей, а не таких… дворняжек, как ты.
Слова о «дворняжке» стали последней каплей. Но Татьяна не взорвалась. Наоборот, её накрыло ледяным спокойствием хирурга, который вскрыл нарыв и увидел, что гангрена сожрала всю конечность. Спасать было нечего. Ампутация была неизбежна.
— Варианты… — эхом повторила она. — Значит, кастинг уже открыт? Пока я тут пила витамины и готовила тебе ужины, мама уже листала каталог невест? Потрясающе. Знаешь, Сергей, это даже хорошо. Это избавляет меня от последних сомнений. Я не просто ухожу. Я бегу. Потому что оставаться здесь — это все равно что спать в морге. Вроде и тихо, и люди вокруг, только жизни нет. Одна гниль.
Она повернулась к шкафу и начала методично выбрасывать его вещи на пол. Рубашки, джинсы, его любимые свитера, связанные мамой. Она не собирала свои вещи. Она вышвыривала его жизнь из своей.
— Ты что творишь? — взвизгнул Сергей, пытаясь поймать летящий джемпер. — Это моя квартира! Ты не имеешь права!
— Это наша квартира, купленная в браке, — холодно напомнила Татьяна, не прекращая потрошить шкаф. — И пока мы ее не разделим, я имею полное право выкинуть мусор. А ты для меня сейчас — именно мусор. Токсичные отходы твоей «великой» семьи. Собирай свои тряпки и вали к маме. Пусть она тебе там и морфологию поднимает, и самооценку лечит. А здесь духу твоего больше не будет. Сегодня ночуешь у своих кукловодов.
Скандал достиг своего пика. Сергей стоял посреди комнаты, заваленной его вещами и медицинскими справками, багровый от ярости и унижения. Он привык, что Татьяна уступает. Что она сглаживает углы. Но перед ним была не его жена. Перед ним был враг, который знал все его слабые места и бил по ним без жалости.
Сергей уходил шумно, демонстративно, с тем надрывом, который так любят плохие актеры в дешевых мелодрамах. Он сгребал вещи в чемодан как попало, не сворачивая, заталкивая рукава и штанины в нутро пластикового короба, словно пытался задушить их. Его лицо было пятнистым от злости, губы дрожали, но он больше не кричал. Теперь он избрал тактику холодного презрения, очевидно, считая, что его молчаливый уход станет для Татьяны самым страшным наказанием.
— Ключи, — коротко бросила Татьяна, когда он, наконец, застегнул молнию, едва не сломав замок.
Сергей замер у двери. Он окинул прихожую взглядом хозяина, которого несправедливо изгоняют из собственных владений, и с глухим звоном швырнул связку ключей на тумбочку. Металл ударился о дерево, оставив маленькую вмятину.
— Ты пожалеешь, Таня, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, но в нем все еще сквозила та самая самоуверенность маменькиного сынка, которому обещали, что мир вращается вокруг него. — Мои адвокаты оставят тебя ни с чем. Мама знает лучших юристов города. Мы эту квартиру распилим так, что тебе и коврика у двери не достанется. Живи пока. Наслаждайся одиночеством. Скоро ты завоешь от него.
— Я уже выла, Сережа. Последние пять лет, — ответила она спокойно, опираясь плечом о косяк двери в спальню. — Только я выла от одиночества вдвоем. А теперь здесь будет просто тихо. Уходи.
Дверь захлопнулась с такой силой, что в серванте звякнула посуда — тот самый свадебный сервиз, который подарила свекровь и который Татьяна ненавидела, но боялась выбросить. Теперь бояться было нечего.
Когда замок щелкнул, отрезая её от прошлого, Татьяна не заплакала. Она ожидала слез, истерики, желания разбить что-нибудь, но вместо этого на нее навалилась оглушительная, ватная усталость. Она сползла по стене на пол, прямо в коридоре, и закрыла глаза. В квартире повисла тишина. Но это была не та напряженная, наэлектризованная тишина, что висела здесь последние месяцы, когда каждый вздох мужа казался упреком. Это была тишина пустого пространства, готового принять новую жизнь.
Следующие недели прошли как в тумане, но это был очищающий туман. Татьяна методично вычищала квартиру. Она не просто делала уборку — она проводила дезинфекцию своей жизни. В мусорные мешки летели не только забытые носки Сергея и его старые журналы, но и тот самый сервиз, и стопки медицинских справок, и, главное, остатки её страха «не соответствовать». Она больше не была «неликвидным активом». Она была женщиной, которая, наконец, начала дышать.
Развод был грязным, как и обещал Сергей. Точнее, грязным его пыталась сделать Галина Викторовна. На первое заседание Сергей пришел с мамой. Они сидели рядом, как два нахохлившихся попугая: он — в плохо отглаженном костюме, она — в строгом жакете, с поджатыми губами и взглядом инквизитора. Татьяна смотрела на них с другой стороны зала и чувствовала не злость, а брезгливую жалость. Сергей даже здесь, решая судьбу своего брака, не мог сказать ни слова без одобрительного кивка матери. Он что-то шептал ей на ухо, она поправляла ему галстук. Это зрелище окончательно убило в Татьяне последние крупицы сомнений. Она не теряла мужа. Она избавлялась от третьего лишнего ребенка в этой странной семье.
Квартиру пришлось продать и поделить деньги — адвокаты «мамочки» действительно вцепились в квадратные метры мертвой хваткой. Но Татьяна не спорила. Ей не нужны были эти стены, пропитанные ложью и чужим осуждением. Она забрала свою долю и купила маленькую студию в новом районе, где окна выходили на парк, а не на серые дворы их прошлого.
Прошло полгода.
Татьяна сидела на широком подоконнике своей новой квартиры, держа в руках чашку горячего чая. За окном бушевал ноябрьский ветер, срывая последние листья, но внутри было тепло и уютно. На коленях у неё мурчал рыжий кот, которого она подобрала в подъезде неделю назад — просто потому, что захотела, ни с кем не советуясь, не спрашивая разрешения, не боясь «аллергии» или «шерсти на диване».
Телефон пиликнул. Сообщение от подруги: «Тань, ты не поверишь, кого я встретила в торговом центре! Твоего бывшего с какой-то девицей. И знаешь, что самое смешное? Рядом шла его мама и выбирала девице пальто. Сама щупала ткань и говорила: «Это непрактично, Леночка, возьмем серое». У Сережи был такой вид, будто он хочет умереть».
Татьяна улыбнулась и отложила телефон. Ей было все равно. Эта картинка — Сергей, новая «Леночка» и вечная Галина Викторовна — казалась ей кадром из фильма, который она давно досмотрела и выключила. У неё не было злорадства. У «Леночки» впереди был свой ад, но это был её выбор и её уроки.
Она сделала глоток чая и посмотрела на свое отражение в темном стекле. Оттуда на нее смотрела спокойная, уверенная женщина. Немного уставшая после работы, но живая. Без синяков под глазами от бесконечных слез, без затравленного взгляда.
Врач в новой клинике, куда она пошла просто для профилактики, неделю назад сказал ей удивительную вещь: «Татьяна Дмитриевна, у вас прекрасные анализы. Организм восстановился, гормоны в норме. Видимо, ушел какой-то сильный стрессовый фактор».
— Ушел, — ответила тогда Татьяна, рассмеявшись. — С чемоданом и мамой под ручку.
Она погладила кота и глубоко вздохнула. Впереди была целая жизнь. И впервые за долгие годы эта жизнь принадлежала только ей. Она знала, что однажды в этой квартире появится детская кроватка, и топот маленьких ножек, и разбросанные игрушки. Но это будет тогда, когда она встретит мужчину, а не мальчика. Мужчину, который будет держать её за руку, а не мамину юбку.
А пока… Пока была тишина. Благословенная, свободная тишина, в которой можно было наконец-то услышать саму себя…
Это мой сын. Рассказ.