— Ты совсем уже офигел, Гоша? Ты в курсе, что это мой дом, да? Или тебе мама сказала, что теперь он “наш общий”, и ты поверил, как мальчик?
— Алиса, не начинай… — Георгий говорил тихо, но так, будто уже устал ещё до того, как разговор начался. — Ты всё перекручиваешь.
— Я перекручиваю? — она коротко хохотнула, без веселья. — Давай тогда ты мне “не перекручивая” повторишь, что вчера на веранде было. Слова в слова. Про доверенность, про “перепишем тихо”, про “она и не заметит”. Это тоже я придумала?
Георгий стоял в прихожей, в пуховике, с мокрым капюшоном. Февраль в пригороде был такой: утром стекло белое от инея, днём — серый снег кашей, вечером — опять подмораживает, и весь двор звенит. С ботинок у него капало на коврик, Алиса смотрела на эти капли, как на доказательства.
— Алиса… — он потер пальцами переносицу. — Мама просто… она нервничает. Ей страшно.
— Мне тоже страшно, Гоша. Только меня почему-то никто не спрашивает, чего мне страшно. Удобно, да?
— Ты же сильная, — выдохнул он. — Ты всегда “сама”.
— Ага. “Сама” ремонт делала, “сама” квартиру продала, “сама” ночами с мастерами ругалась. А вы тут такие — “мама боится”. — Алиса шагнула ближе. — Ты не видел, как она в моём кабинете папку лапала?
— Не лапала… — он поморщился. — Она просто посмотрела.
— Просто посмотрела мои документы. — Алиса кивнула, будто соглашаясь. — Отлично. Завтра “просто посмотрит” мою карту, послезавтра “просто посмотрит” мой паспорт. Потом “просто” подпись где-нибудь появится, а я такая: ой, ну бывает.
Из кухни, будто по команде, вышла Нина Александровна. В халате, с ровной укладкой, с таким лицом, как будто она не ночевала в чужом доме, а принимает подчинённых у себя в санатории. Она остановилась в дверном проёме и без спешки осмотрела обоих.
— Опять спектакль? — сказала она спокойно. — С утра пораньше?
— Спектакль — это вы, Нина Александровна. — Алиса даже не повернула голову. — Вы так мило улыбались в первый приезд, так мило спрашивали “а сколько тут квадратов?”, “а что в подвале?”, “а на кого оформлено?”. Я тогда ещё подумала: ничего себе интерес.
— Алиса, — протянула свекровь, — у тебя прям талант делать из мухи… Ну, сама понимаешь.
— Не понимаю. — Алиса наконец посмотрела на неё. — Объясните мне, пожалуйста, как взрослому человеку: зачем вы обсуждали, как “тихо” переписать мой дом?
Георгий резко поднял руку:
— Хватит. Я не хочу, чтобы вы…
— А ты чего хочешь? — перебила Алиса. — Чтобы я молчала и улыбалась? Чтобы ты между нами ходил, как по тонкому льду, и думал, что он не треснет?
Нина Александровна улыбнулась тонко, почти ласково:
— Девочка, ты слишком цепляешься за бумажки. В семье всё должно быть…
— Только не надо про “в семье”. — Алиса отрезала. — В семье не лезут в чужие бумаги. В семье не уговаривают сына сделать жену дурой.
— Ты выбирай выражения, — тихо сказал Георгий.
— Я выбираю? — Алиса развернулась к нему. — Гоша, ты сейчас папку где держишь? Я спрашиваю просто. Она у тебя? У неё? Где?
Он замер. И эта пауза сказала больше, чем любые слова. Алиса даже не сразу поверила.
— Так, — произнесла она очень ровно. — Значит, папка у тебя.
— Я… — он сглотнул. — Мама попросила показать одному знакомому. Ничего такого.
— “Ничего такого”, — повторила Алиса. — Офигенно. Ты мои документы вынес из кабинета, не сказав мне, и это “ничего такого”.
Нина Александровна сделала шаг вперёд, как хозяйка, которая устала слушать нытьё гостей:
— Георгий, не оправдывайся. Скажи прямо: ты мужчина, ты решаешь. А то она…
— Не надо “она”. — Алиса резко подняла ладонь. — Я здесь, я слышу. И я сейчас решу тоже. По-своему.
Георгий попробовал смягчить:
— Алиса, ну что ты заводишься? Давай спокойно. Мама уедет через два дня, всё забудется.
— Вот это и страшно, Гоша. — Алиса прищурилась. — У тебя “всё забудется”. А у меня не забывается. Я не флешка, которую можно форматнуть.
— Господи, какие слова… — фыркнула Нина Александровна. — Умная слишком. Вот и беда.
— Умная — это беда для вас, да? — Алиса усмехнулась. — Потому что умную не так просто развести.
Георгий стукнул ладонью по тумбочке — не сильно, но чтобы было слышно:
— Хватит! Алиса, ты перегибаешь.
— Я? — Алиса кивнула, будто поняла. — Хорошо. Давайте иначе. Гоша, сейчас ты поднимаешься и приносишь мне папку. Прямо сейчас. И мы без истерик идём и кладём её туда, где вы её не достанете.
— Куда? — нахмурился он.
— Туда. — Алиса посмотрела ему в глаза. — В банк, в ячейку. Или к юристу. Хоть под бетон. Но не здесь.
— Ты мне не доверяешь? — в голосе Георгия прозвенело обиженное, мальчишеское.
— После сегодняшнего? — Алиса ответила сразу. — Нет.
Нина Александровна театрально подняла брови:
— Какая драма. Георгий, ты слышишь? Это уже прямое унижение.
— Унижение — это когда мне в моём доме объясняют, что я тут временная, — сказала Алиса. — А когда я защищаю своё — это не унижение. Это нормальная реакция.
Георгий шагнул к ней, попытался взять за руку:
— Алиса, ну правда. Давай не будем…
Она отдёрнула руку:
— Не трогай. — И добавила тихо, но так, что оба услышали: — Пока не принесёшь папку — не трогай.
Георгий стоял, глядя на неё, будто впервые видел. И, кажется, пытался угадать, где заканчивается “я сейчас погорячилась” и начинается “я всё решила”.
— Ты же понимаешь, — заговорил он с усилием, — мама одна. У неё здоровье не то. Ей тяжело. Она цепляется за…
— За чужое, — подсказала Алиса. — Да. Понимаю.
Нина Александровна резко:
— Слушай, ты мне тут не читай мораль. Я сына растила одна. Я ночами на двух работах. А ты пришла на готовое и теперь командуешь.
— На готовое? — Алиса аж замолчала на секунду, потом рассмеялась. — Вы про что? Про дом, который мне тётка завещала? Про ремонт, который я оплатила? Про то, что ваш сын сюда въехал, потому что “так уютно и хорошо”?
— Не смей так говорить, — сказал Георгий. — Я тоже вкладывался.
— Чем? — Алиса мгновенно повернулась. — Тем, что диван занёс? Или тем, что молчал, когда твоя мать обсуждала, как меня обвести?
Он сжал губы. И опять — молчание.
Алиса вдруг почувствовала, как у неё внутри поднимается не крик, не истерика — холод. Такой февральский, как на улице: когда дышишь — и нос щиплет.
— Всё, — сказала она. — Разговор закончен. Сейчас я еду к Ольге. Это моя подруга, она юрист. И там я спокойно, без ваших концертов, решу, что делать.
— Куда ты поедешь? — Георгий растерянно. — Ты что, серьёзно?
— Серьёзнее некуда. — Алиса уже застёгивала куртку. — Я не останусь ночевать в доме, где меня считают добычей.
Нина Александровна фыркнула:
— Ой, да езжай. Обиженная нашлась. Через день вернёшься, как миленькая.
Алиса остановилась у двери, повернулась и сказала очень спокойно:
— Нина Александровна, вы меня плохо поняли. Я возвращаюсь не “как миленькая”. Я возвращаюсь — как хозяйка. А если мне тут мешают, я убираю помеху. Любую.
Георгий побледнел:
— Ты угрожаешь моей матери?
— Я предупреждаю, — ответила Алиса. — Это разные вещи.
Она вышла. На улице пахло мокрым снегом и выхлопом, соседский пёс лаял за забором, где-то хлопнула калитка. Алиса села в машину, завела, и руки у неё дрожали — не от холода, от злости.
Через двадцать минут она уже сидела у Ольги на кухне. Ольга была в толстовке, с хвостом, без макияжа — обычная, как человек, который видел чужие разводы чаще, чем романтические примирения.
— Давай по порядку, — сказала Ольга и поставила чайник. — Только без “он хороший, но”. Говори, что было.
— Было так, — Алиса выдохнула. — Мать приехала “на выходные” и живёт, будто ей тут прописку выдали. Вчера на веранде я слышу: “подсунь доверенность, перепишем тихо”. Сегодня выясняю: папка с документами у Гоши. Он “покажет знакомому”. И мне говорят, что я перегибаю.
Ольга кивала медленно, по-деловому:
— Слушай внимательно. Первое: документы надо убрать из дома. Второе: ты ничего не подписывала в последнее время? Типа “вот тут просто расписаться, чтобы заказ приняли”, “вот тут для банка”?
— Нет, — Алиса напряглась. — Я бы заметила.
— Не факт, — сухо сказала Ольга. — Люди и похуже “не замечают”, когда дома давление. Третье: ты должна понимать, что муж — не стенка. Если он сейчас мямлит, дальше будет хуже.
Алиса скрипнула зубами:
— Я это уже поняла.
— Тогда так. Завтра с утра — банк. Я с тобой. Оформим ячейку, туда оригиналы. А дома пусть хоть об стенку бьются. Без оригиналов они ничего нормально не провернут.
Алиса кивнула, и вдруг, как будто догнало:
— Оля… а если он уже что-то сфоткал? Или…
— Пусть хоть обрисуется, — отрезала Ольга. — Вопрос в том, что у тебя есть право и у тебя есть доказуемая собственность. Но в быту самое мерзкое — не суд. Самое мерзкое — когда тебя пытаются сломать словами и “семейностью”. Ты держись.
Алиса посмотрела в окно. На парковке кто-то буксовал в снежной жиже, ругался, вытирая лоб. Февраль был таким: всё грязное, всё скользкое, и человек сам становится скользким — если позволяет.
— Я держусь, — сказала Алиса тихо. — Я просто… я не думала, что Гоша так.
— Ты думала, что он другой, — пожала плечами Ольга. — А он — такой, какой есть рядом с мамой.
На следующий день они пошли в банк. У входа стояли люди в пуховиках, кто-то кашлял, кто-то матерился в телефон. Ольга говорила коротко, уверенно, Алиса только подписывала, где надо. Через час оригиналы лежали в ячейке, и Алиса почувствовала облегчение — как будто у неё из рук забрали нож и отдали обратно: теперь он не у чужих.
Когда она вернулась домой, её встретили не “привет” и не “как ты”, а сразу:
— Где документы?! — Георгий вышел в прихожую с лицом, на котором было всё: злость, страх и какое-то жалкое ожидание, что она сейчас скажет “да ладно”.
— В надёжном месте, — ответила Алиса, снимая ботинки.
— Ты с ума сошла? — он шагнул ближе. — Ты мне не доверяешь настолько?
— Я доверяла, — спокойно сказала она. — Пока ты не вынес папку “показать знакомому”.
Из гостиной появилась Нина Александровна, уже одетая, как на выход: пальто, шарф, сумка.
— Вот! — сказала она резко. — Вот до чего доводит женская упёртость. Георгий, я же говорила: она тебя в угол загонит.
— Никто никого, — Алиса подняла голову. — Я просто закрыла доступ к моим документам. Всё.
— “Всё”, — передразнила свекровь. — А то, что Георгий теперь как мужчина выглядит? С женой, которая ему условия ставит.
Георгий сорвался:
— Алиса, ну скажи, где они. Мы же семья.
Алиса медленно выдохнула и посмотрела на него так, будто решала, стоит ли ещё говорить человеческими словами.
— Гоша, — сказала она. — Семья — это когда меня не продают за спокойствие мамы. А у тебя сейчас что? У тебя попытка отсидеться.
— Я не отсидеться! — он взмахнул рукой. — Я просто хочу, чтобы было без скандала.
— Без скандала не получится, — спокойно сказала Алиса. — Потому что скандал уже внутри. И он не про документы. Он про тебя.
Нина Александровна поджала губы:
— Ну всё, приехали. Алиса, ты сейчас разрушишь брак — и потом не плачь.
Алиса усмехнулась:
— Плакать я буду, если останусь дурой. А я не собираюсь.
Георгий выдохнул:
— Может… может, нам пожить отдельно немного? Чтобы остыть.
И вот это прозвучало так, будто он уже выбрал — просто стесняется произнести вслух. Алиса даже не сразу ответила. Она стояла, слушала, как в батареях журчит вода, как где-то наверху скрипит половица, и понимала: всё.
— Значит так, — сказала она наконец. — Отдельно — так отдельно. Только не “нам”, Гоша. А тебе — туда, куда ты сам решишь. Я из своего дома не уеду.
— Ты выгоняешь меня? — он растерялся.
— Я возвращаю себе жизнь, — ответила Алиса. — А ты выбирай: ты муж или сын при маминой юбке.
Нина Александровна вспыхнула:
— Ах ты…
— Всё, — Алиса подняла руку. — Не надо. Я устала слушать.
Она прошла мимо них наверх, закрыла спальню на замок и села на край кровати. Телефон дрожал в руке, как живой. Хотелось кому-то позвонить, сказать: “вы представляете?” — но кому? Ольге? Она и так всё знает. Подругам? Они посочувствуют и забудут. А ей жить.
Снизу слышались голоса — глухо, нервно. То Нина Александровна повышала, то Георгий бубнил, как ученик, которого отчитывают. Алиса смотрела в окно на тёмный сад, на серый снег, на яблони, торчащие, как руки. И думала: “Вот так. Трое в доме. И никто никому не свой”.
И ровно в тот момент, когда она решила, что дальше будет только хуже, снизу хлопнула входная дверь. Потом ещё одна — калитка. Потом тишина. Шаги на лестнице. И тихий стук в её дверь.
— Алиса, — голос Георгия был сиплый. — Открой. Поговорим.
Она не открыла сразу. Встала, подошла, прижалась лбом к холодному дереву.
— Гоша, — сказала она через дверь. — Если ты сейчас опять начнёшь “давай без скандала”, я не открою вообще.
Пауза.
— Я… — он сглотнул. — Я хочу сказать нормально. По-честному.
Алиса повернула ключ, но не распахнула — оставила цепочку.
— Говори, — сказала она. — Только быстро. У меня сил нет.
И Георгий, глядя в щёлочку, произнёс тихо, почти шёпотом:
— Мама сказала, что если я не решусь, она “найдёт другой способ”. И… я понял, что она уже что-то готовит.
У Алисы внутри всё сжалось.
— Что “готовит”? — спросила она.
Георгий открыл рот, но в этот момент у него в кармане завибрировал телефон. Он посмотрел на экран — и лицо у него стало белым.
— Это она, — сказал он. — И… там сообщение. Она пишет: “Ты поздно спохватился”.
Алиса медленно вдохнула.
— Открывай переписку, — сказала она. — Прямо сейчас. И показывай.
И вот с этого места их разговор уже нельзя было “замять”, “перенести”, “остыть”. Потому что дальше начиналось то, что не про обиды, а про удар в спину — по-настоящему.
— Держи, смотри, — Георгий протянул телефон, и рука у него дрожала так, что экран прыгал. — Только… Алиса, не ори, ладно?
— Я уже не в том состоянии, чтобы орать, — сказала Алиса. — Я в состоянии понять, что вы тут устроили.
Она читала сообщения, и у неё внутри как будто кто-то медленно проворачивал ключ. Нина Александровна писала не истерично — деловито. Как человек, который обсуждает доставку мебели, а не чужую судьбу.
— “Серёжа сказал: можно сделать через нотариуса, но надо, чтобы она подписала”. — Алиса подняла глаза. — Серёжа — это кто?
— Мам… мамин знакомый, — Георгий сглотнул. — Он когда-то работал… ну, в юридическом.
— “В юридическом”, — повторила Алиса. — Понятно. Дальше: “Если она упрётся, можно через больницу: давление, нервы, пусть подпишет, лишь бы отстали”. — Алиса медленно опустила телефон. — Гоша. Ты это видел?
— Нет, — прошептал Георгий. — Я… я не думал, что она так.
— Не думал? — Алиса усмехнулась, но смех был сухой. — А кто вчера сидел и молчал, когда она говорила “подсунь доверенность”? Кто сегодня держал мою папку и рассказывал, что это “ничего такого”?
Георгий сел на табурет у двери спальни, будто ноги не держали.
— Я запутался, Алиса. Я хотел, чтобы всем было нормально.
— Всем? — Алиса подошла ближе. — А мне? Мне “нормально” будет, когда меня в больницу “на давление” и подпись? Ты вообще слышишь, как это звучит?
Он закрыл лицо ладонями:
— Я не позволю. Я… я поговорю с ней.
— Поздно “поговорю”, — сказала Алиса. — С ней разговаривать бесполезно. С ней надо действовать. И с тобой — тоже.
Георгий поднял голову:
— Ты меня сейчас ненавидишь?
— Нет, — ответила Алиса честно. — Мне противно. Это хуже.
Он дернулся, как от пощёчины.
— Что ты хочешь? — спросил он. — Скажи, что делать.
Алиса молчала секунду, потом сказала ровно:
— Первое: ты пишешь ей, что никакие “способы” не пройдут. Второе: ты перестаёшь играть в хорошего сына. Третье: ты отдаёшь мне ключи от моего кабинета и от всех шкафов, куда ты лазил. И четвёртое: завтра мы едем к нотариусу — моему, не её “Серёже”. И ты там при свидетелях говоришь, что у тебя нет никаких прав на этот дом и ты на него не претендуешь.
— Но мы же муж и жена… — пробормотал Георгий. — Как “нет прав”?
— Дом оформлен на меня по наследству, — сказала Алиса. — И вложения — мои. А ты сейчас не про права, Гоша. Ты про то, как у тебя внутри пусто, потому что ты не выбрал. Вот и выбери.
Георгий тяжело встал.
— Хорошо, — сказал он. — Я напишу.
Он открыл чат и набрал: “Мам, прекрати. Никаких бумаг. Никаких людей. Никаких разговоров про подписи”. Подумал, стёр, набрал иначе — мягче. Алиса посмотрела и коротко сказала:
— Не мягче. Пиши так, чтобы дошло.
Георгий снова набрал: “Если ты ещё раз полезешь к Алисе с документами, я прекращаю общение. И в этот дом ты больше не приедешь”. Отправил. Побледнел.
— Всё, — сказал он, будто прыгнул с крыши.
Телефон почти сразу завибрировал. Ответ был мгновенный.
— Читай вслух, — сказала Алиса.
Георгий сглотнул и прочитал:
— “Ты стал чужой. Она тебя настроила. Запомни: ты мне обязан всем. И я своё заберу”.
Алиса кивнула:
— Вот и всё. Видишь? Это не про любовь. Это про “заберу”.
Георгий попытался:
— Она так в сердцах…
— Нет, Гоша, — перебила Алиса. — Она так всегда. Просто раньше ты это называл “характер”.
Он сел снова, будто воздух закончился.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь — бытовуха, — сказала Алиса. — Самая мерзкая. Я завтра меняю замки. Все. И ты… ты поживёшь отдельно.
— Ты же сказала, что я могу остаться, если…
— Я сказала, что ты выберешь, — Алиса смотрела на него спокойно. — Ты выбрал. Только поздно. Я не могу рядом с собой держать человека, который сначала отдаёт мою папку “знакомому”, а потом просит “не ори”.
Георгий вскочил:
— Алиса, ну подожди! Я же… я же сейчас встал на твою сторону!
— На мою сторону ты встаёшь не словами, — ответила она. — А действиями. Ты сейчас можешь сделать одно полезное дело: собрать свои вещи тихо и уйти без сцены. И ещё: написать матери, чтобы она не вздумала приезжать сюда. Потому что если она приедет, я вызываю полицию.
— Ты серьёзно? — он ошарашенно.
— Абсолютно, — сказала Алиса. — Я устала быть “доброй”. Добрую тут уже пытались использовать.
Он стоял, и в глазах у него была злость — не на неё даже, на себя. Но злость такая, что обычно превращается в обиду.
— Значит, всё? — спросил он.
— Значит, всё, — повторила Алиса. — Мне тридцать два, Гоша. Я не буду жить, как на мине.
Он ушёл собирать вещи. Снизу гремели ящики, хлопали дверцы, скрипел пакет. Алиса стояла у окна, смотрела в сад, где снег был серым, как старая простыня. И думала: “Вот так — дом. Тихий. И внутри — война”.
Через час Георгий спустился с двумя сумками. Встал в прихожей.
— Я завтра приду поговорить, — сказал он.
— Не надо, — ответила Алиса. — Завтра я занята.
— Чем?
— Замками. Нотариусом. Жизнью. — Алиса на секунду смягчилась. — Гоша, уходи нормально. Без “а я тебя люблю”.
Он дернулся:
— Но я правда люблю.
— Любовь — это не когда ты молчишь, пока твою жену хотят обмануть, — сказала Алиса. — И не когда ты вспоминаешь про любовь, когда тебя прижали к стене.
Он открыл дверь, потом остановился:
— Алиса… а если мама правда что-то сделает? Ну, она…
— Пусть пробует, — спокойно сказала Алиса. — Я не одна. У меня Ольга. У меня документы в банке. И у меня есть голова.
Георгий ушёл. Дверь закрылась, и тишина в доме впервые за долгие дни стала не колючей, а чистой. Страшной — да. Но чистой.
На следующий день Алиса действительно поменяла замки. Мастер пришёл хмурый, в грязных перчатках, матерился на подъездные дороги и на то, что “февраль — гадость”. Алиса стояла рядом и говорила коротко:
— Вот этот — сюда. Вот этот — на калитку. И чтобы ключи только у меня.
— Муж где? — спросил мастер, не глядя.
— Был, — ответила Алиса. — Сплыл.
Мастер хмыкнул и больше вопросов не задавал.
После мастера Алиса поехала к нотариусу, которого посоветовала Ольга. Сидели в кабинете, пахло бумагой и кофе из автомата. Нотариус — женщина лет пятидесяти — говорила сухо:
— Вы хотите зафиксировать отсутствие притязаний супруга?
— Я хочу зафиксировать, что без моего согласия никто не получит доступ к документам и сделкам, — сказала Алиса.
— Понимаю, — кивнула нотариус. — Но юридически ваш дом и так не совместно нажитое имущество, раз он получен по наследству. Однако вы можете оформить дополнительные меры: уведомления, запреты, хранение. И — да, заявление супруга, если он готов.
— Он не готов, — сказала Алиса. — И не будет.
Ольга, сидевшая рядом, добавила:
— И ещё: если появятся попытки подделки подписи, мы подадим сразу. Пусть даже не думают.
Нотариус подняла глаза:
— Это семейная история?
Алиса усмехнулась:
— Это история, где семья пыталась сделать меня удобной.
Когда они вышли, Ольга сказала:
— Молодец. Но расслабляться рано. Такие люди любят “случайно” появляться.
И правда: через два дня, вечером, когда Алиса возвращалась с работы, у калитки стояла Нина Александровна. В пальто, без улыбки, с тем же лицом хозяйки. Февральский ветер трепал её шарф, снег под ногами хрустел.
— Ну здравствуй, — сказала она, как будто ничего не случилось. — Поговорим?
Алиса остановилась по ту сторону калитки. Новый замок блестел.
— Мы не будем разговаривать, — сказала Алиса. — Вы не входите.
Нина Александровна прищурилась:
— Ты думаешь, ты победила?
— Я думаю, вы ошиблись адресом, — спокойно ответила Алиса. — Вам сюда нельзя.
— Я к сыну приехала, — свекровь холодно. — Он тут жил.
— Он тут больше не живёт, — сказала Алиса. — И сына вашего тут нет.
Нина Александровна резко улыбнулась:
— Он у тебя под каблуком был, да? Пока не понял, что ты…
— Он был не “под каблуком”, — перебила Алиса. — Он был без позвоночника. И это не моя вина.
— Ах вот как заговорила! — свекровь подняла голос. — Ты думаешь, я не знаю, как вы, современные… всё себе, всё “моё”! А семья?
— Семья — это не схема, — сказала Алиса. — И не охота.
Нина Александровна сделала шаг ближе к калитке, ухватилась за прутья:
— Открой. Я тебе по-хорошему говорю.
Алиса достала телефон:
— Я сейчас по-хорошему тоже. Ещё шаг — и я звоню.
— Кому? — свекровь презрительно. — Смешно.
— Не смешно, — сказала Алиса. — Мне уже не смешно давно.
Нина Александровна вдруг снизила голос, стала почти ласковой:
— Алиса, ну ты же умная. Давай договоримся. Ты оформляешь на меня часть, я тебе… я тебе помогу. Деньгами. Георгий вернётся. Будет всё тихо.
Алиса смотрела на неё и понимала: вот он — настоящий разговор. Без “в семье”. Просто торг.
— Нина Александровна, — сказала она медленно. — Вы предлагаете мне продать себе же мою жизнь? Чтобы “было тихо”?
— Чтобы было правильно, — отрезала свекровь.
— Правильно — это когда вы уходите отсюда, — сказала Алиса. — И больше не приходите.
— Ты пожалеешь, — прошипела Нина Александровна. — Одна останешься. Никому не нужна.
— Лучше одной, чем с людьми, которые улыбаются и считают мои метры, — сказала Алиса. — И да: я звоню.
Она нажала на экран. Нина Александровна отступила, но ещё пыталась держать лицо:
— Ну-ну. Посмотрим, как ты запоёшь.
Она развернулась и пошла по улице, осторожно ступая по ледяной каше, как будто не хотела поскользнуться перед теми, кого презирает.
Алиса стояла у калитки, пока та не скрылась за поворотом. Потом медленно вошла во двор, закрыла за собой, проверила замок два раза. Поднялась на крыльцо. В доме было тепло, тихо. И эта тишина теперь была её.
Телефон завибрировал. Сообщение от Георгия: “Мама была у тебя?”
Алиса посмотрела на экран и вдруг поняла, что отвечать не хочет. Не потому что больно — потому что бессмысленно.
Она написала одно слово: “Была”.
Он тут же: “Что сказала?”
Алиса постояла, потом написала: “То же, что и всегда. Забрать.”
Пауза. Потом от него: “Прости.”
Алиса долго смотрела на это “прости”, и внутри не поднималось ни жалости, ни злости — только усталость, чистая, как снег ночью, когда никто по нему не ходил.
Она ответила: “Не пиши мне. Если будут вопросы — через Ольгу.”
И выключила звук.
Вечером Алиса вышла на веранду с кружкой чая. Фонарь у ворот освещал дорожку, в саду скрипели ветки, где-то далеко лаяла собака. Февраль был ещё долгий, но в воздухе иногда уже чувствовалось: весна всё равно придёт, хочешь ты или нет.
Алиса подумала: “Тётя Валентина, ты, наверное, знала, кому оставляешь. Не потому что я лучше. А потому что я — не сдаюсь.”
Она вернулась в дом, закрыла дверь, проверила замок и впервые за много недель легла спать без ощущения, что кто-то в соседней комнате строит планы на её жизнь.
Многодетный отец