— Я выставила чемоданы твоей мамы на лестничную клетку! Она рылась в моем белье и учила меня варить борщ на моей же кухне! Я сменила замки, ключи только у меня! Если ты пустишь её обратно, я подаю на развод! Хватит с меня этой коммуналки!

— Я выставила чемоданы твоей мамы на лестничную клетку! Она рылась в моем белье и учила меня варить борщ на моей же кухне! Я сменила замки, ключи только у меня! Если ты пустишь её обратно, я подаю на развод! Хватит с меня этой коммуналки! — кричала жена через закрытую дверь, пока свекровь сидела на перевернутом ведре в общем коридоре, поджав губы в тонкую, злую линию.

Игорь стоял перед железным полотном двери, тупо глядя на замочную скважину. В руке он сжимал связку ключей, которая еще утром открывала ему доступ к ужину, дивану и телевизору, а теперь превратилась в бесполезный кусок металла. Он попытался вставить ключ еще раз. Металл скрежетнул, но внутрь не вошел. Личинка была другой. Абсолютно новой, блестящей, пахнущей заводской смазкой.

Сзади, тяжело дыша, сидела Тамара Павловна. Она не рыдала, как это бывает в дешевых сериалах. Она сидела монументально, как свергнутая императрица, которой по ошибке подали трон в виде грязного пластикового ведра из-под шпатлевки, оставленного соседями. Рядом громоздились два пухлых чемодана, перетянутых скотчем, и несколько пакетов из супермаркета, набитых тряпьем. В подъезде пахло жареной рыбой, пылью и безысходностью.

— Оля, открой дверь, — сказал Игорь. Голос его звучал глухо и устало. Он только что отработал двенадцатичасовую смену на складе, и меньше всего ему хотелось участвовать в бабских разборках. — Я не шучу. Открой эту чертову дверь. У меня ключ не подходит.

— И не подойдет, — голос Ольги из-за двери звучал так, будто она говорила не с мужем, а с коллектором. Спокойно, холодно и с ноткой брезгливости. — Я вызвала мастера час назад. Он поставил «Гардиан». Хороший замок, Игорь, дорогой. Твоя мама любит надежность, вот пусть теперь оценит снаружи.

— Ты что, белены объелась? — Игорь пнул дверь ногой. Звук получился гулким, тяжелым. — Какое белье? Какой борщ? Ты выгнала пожилого человека в подъезд! Ты хоть понимаешь, что ты творишь? Здесь люди ходят, соседи смотрят!

Тамара Павловна, услышав про соседей, демонстративно поправила воротник пальто. На лице её застыло выражение оскорбленной добродетели, смешанное с торжеством: «Ну, я же говорила, сынок, что она психопатка».

— А мне плевать на соседей, — отчеканила Ольга. — Мне плевать на всех. Твоя мать сегодня днем решила провести ревизию моего комода. Знаешь, что она сделала? Она собрала все мои комплекты кружевного белья. Того самого, черного и красного, что ты мне дарил на годовщину. И того, что я покупала сама с премии.

— И что? — рявкнул Игорь, чувствуя, как закипает злость. — Постирала не так?

— Выбросила, — коротко ответила Ольга.

В подъезде повисла тишина. Сверху, с пятого этажа, доносился звук работающего телевизора. Игорь моргнул, переваривая информацию.

— В смысле — выбросила?

— В прямом. В мусоропровод. Вместе с пакетом картофельных очистков. Она сказала, что приличная замужняя женщина не должна носить «бл..дские лохмотья». Что это разврат и грязь. А потом она встала у плиты и вылила мой суп в унитаз, потому что он был «пустой» и на нем у тебя, бедного мальчика, язва откроется.

Игорь обернулся к матери. Тамара Павловна выдержала его взгляд с ледяным спокойствием.

— Я сделала то, что должна была сделать мать, — произнесла она скрипучим, уверенным голосом. — Эти тряпки — позор. Ты бы видел, Игорек. Там же ткани нет, одни веревки. Твоя жена ходит в этом по дому? А если бы я увидела? А если бы гости пришли? Это, знаешь ли, говорит о её моральном облике. У порядочной женщины белье должно быть хлопковым, белым и закрытым. А суп твой — вода водой. Я тебе желудок сберегла.

Игорь потер переносицу. Ситуация была идиотской. Его мать сидит на ведре, жена забаррикадировалась, как в бункере, а причиной мировой войны стали трусы и кастрюля супа.

— Оля! — заорал он, прижимаясь лбом к холодному металлу двери. — Ты из-за тряпок устроила цирк? Мама хотела как лучше! Ну старая она, ну взгляды у неё другие! Ты могла просто промолчать? Зачем выбрасывать человека на улицу? Открой, поговорим нормально!

— Мы говорили два месяца, Игорь, — ответила Ольга. Теперь она стояла вплотную к двери, он слышал её дыхание через замочную скважину. — Два месяца я молчала, когда она переставляла мои кремы в ванной, потому что они «мешают». Молчала, когда она перевешивала мои платья в шкафу по цветам, как ей нравится. Молчала, когда она приходила к нам в спальню в семь утра, чтобы открыть шторы, потому что «солнце уже встало». Но когда она своими руками выгребла мои личные вещи и спустила их в мусоропровод, мое терпение кончилось. Я не буду жить с крысой, которая ворует мои вещи.

— Не смей называть мать крысой! — взревел Игорь, ударив кулаком в дверь. Боль прострелила кисть, но ярости это только добавило. — Ты совсем страх потеряла? Это моя квартира так же, как и твоя! Я на неё ипотеку платил!

— Ипотеку мы закрыли общими деньгами, не ври себе, — парировала Ольга. — А сейчас здесь нет твоего места. Ты привел её сюда «на недельку». Неделька затянулась на восемь. Ты самоустранился. Ты приходил, ел, ложился спать и делал вид, что не замечаешь, как она меня жрет. Теперь я тебя тоже не замечаю.

— Открывай, сука, или я вызову слесаря и мы спилим эту дверь к чертям собачьим! — Игорь перешел на крик, от которого, казалось, завибрировали перила.

— Вызывай, — спокойно согласилась жена. — Только документы на квартиру у меня в сейфе. И паспорт твой, кстати, тоже я туда убрала, когда убиралась. Слесарь спросит прописку. А у твоей мамы прописка в Самаре. А у тебя штамп в паспорте, который ты ему не покажешь.

Тамара Павловна тяжело поднялась с ведра. Она оправила юбку и подошла к сыну, положив тяжелую руку ему на плечо.

— Не унижайся перед ней, сынок, — громко, чтобы было слышно за дверью, сказала она. — Видишь, какая змея выросла? Я тебе говорила еще на свадьбе — глаза у неё пустые, жадные. Вот оно и вылезло. Выбросила мать мужа, как собаку. За тряпки синтетические. Это не женщина, Игорь. Это ошибка природы. Ломай дверь. Ты мужик или кто? Покажи ей, кто в доме хозяин.

Игорь посмотрел на мать, потом на закрытую дверь, за которой стояла женщина, с которой он прожил пять лет. Внутри него боролись усталость и уязвленное самолюбие. Он привык, что Ольга всегда уступала. Ворчала, дулась, но уступала. А теперь она посмела диктовать условия, да еще и таким способом.

— Я считаю до трех, — сказал Игорь, отступая на шаг для разгона. — Если замок не щелкнет, я выношу эту дверь вместе с косяком. И тогда, Оля, ты пожалеешь, что вообще на свет родилась. Раз — это за мамины нервы.

— Два, — подсказала Тамара Павловна, скрестив руки на груди.

За дверью было тихо. Ни звука шагов, ни шороха. Ольга не собиралась открывать. Она ждала.

— Три! — выдохнул Игорь и со всей дури навалился плечом на дверное полотно.

Он ожидал, что дверь поддастся, как в боевиках, или хотя бы затрещит косяк, демонстрируя его грубую мужскую силу. Но реальность, отлитая из двухмиллиметровой стали, оказалась куда прозаичнее. Глухой, тяжелый удар отозвался острой болью в плечевом суставе и звоном в ушах. Дверь даже не шелохнулась. Замки «Гардиан», за которые Ольга, видимо, выложила круглую сумму, держали оборону намертво.

Игорь отшатнулся, потирая ушибленное плечо. Боль мгновенно трансформировалась в слепую ярость. Он чувствовал себя идиотом: стоит в грязном подъезде, бьется о собственную дверь, как побитая собака, а за спиной сопит мама, ожидая от него решительных действий.

— Ты совсем рехнулась? — заорал он, пиная дверь ботинком, уже понимая бессмысленность этого действия. — Ты из-за каких-то тряпок устроила блокаду Ленинграда? Оля, это просто белье! Расходный материал! Я тебе куплю новое, два мешка куплю, только прекрати этот цирк! Ты понимаешь, что выглядишь как истеричка?

— Это не просто тряпки, Игорек, — подала голос Тамара Павловна. Она уже не сидела на ведре, а расхаживала по площадке, брезгливо огибая окурки. — Это маркер. Я нашла у неё в ящике такое, что стыдно вслух произнести. Веревочки одни. Навела порядок, называется. Спасала моральный облик семьи, чтобы ты, сынок, не жил с женщиной легкого поведения. А она мне — «пошла вон». Неблагодарная.

— Слышишь? — подхватил Игорь, прижимаясь губами к щели между дверью и косяком. — Мама хотела как лучше! Она пожилой человек, у неё свои представления о приличиях. Ну выкинула и выкинула, подумаешь, трагедия! Я зарабатываю достаточно, чтобы мы не считали копейки из-за трусов!

За дверью послышался сухой, неприятный смешок. Он был страшнее любых криков.

— Ты зарабатываешь? — голос Ольги звучал так четко, будто она стояла прямо за металлом. — Давай посчитаем, Игорь. Раз уж мы перешли на язык бухгалтерии. Ты считаешь, что купил право моей матери унижать меня в моем же доме за свою зарплату?

— Я купил эту квартиру! — перебил её Игорь, чувствуя, как аргументы заканчиваются, и в ход идет тяжелая артиллерия. — Я вложил сюда маткапитал, я платил ипотеку пять лет, пока ты свои ноготочки пилила! Я покупал эту плитку в коридоре, я заказывал кухню! Ты здесь — на птичьих правах, ты просто живешь на моей территории! Ты забыла, кто тебя кормит?

— Отлично, — спокойно ответила Ольга. — Инвентаризация так инвентаризация. Плитку ты покупал, верно. А кто её выбирал, возил, принимал у рабочих и отмывал от затирки, пока ты был в командировках? Я. Кто платил коммуналку последние два года с моей зарплаты, потому что ты копил на новую машину? Я. Но дело даже не в деньгах, Игорь. Ты сейчас пытаешься измерить рублем то, что измеряется литрами моей крови.

За дверью что-то звякнуло, похоже, Ольга переставляла что-то тяжелое, баррикадируя вход еще надежнее.

— Давай я озвучу свой счет, — продолжила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Два месяца. Шестьдесят один день. Твоя мама переставила всю мебель в гостиной, потому что «по фэн-шую энергия ци не течет». Я молчала и двигала обратно, пока вы спали. Она выбросила мои противозачаточные, заявив, что это «грех и убийство», и заменила их на настойку из боровой матки, которую заставила меня пить. Ты сказал: «Ну выпей, Оль, ей приятно будет». Я пила эту дрянь, чтобы не расстраивать мамочку.

— Она заботилась о внуках! — рявкнул Игорь. — Мы хотим детей!

— Ты хочешь детей, а она хочет инкубатор! — отрезала Ольга. — Идем дальше по списку. Она заходила в ванную, когда я мылась, чтобы проверить, достаточно ли хорошо я тру спину. Она нюхала мою одежду перед стиркой. Она критиковала каждый кусок, который я кладу в рот, называя меня жирной коровой, хотя я вешу пятьдесят пять килограмм. А ты? Что делал ты, «хозяин квартиры»?

— Я работал! — взревел Игорь. — Я пахал, чтобы у вас все было!

— Ты прятался, — припечатала жена. — Ты приходил с работы, надевал наушники и утыкался в танчики. Ты видел, как она меня доводит, но тебе было удобно. У тебя был полный сервис: мама с котлетками и жена для постели. Ты превратился в сыночка, Игорь. Ты забыл, что ты мой муж. Для тебя я стала прислугой, которая почему-то начала огрызаться.

Тамара Павловна фыркнула на весь подъезд: — И правильно, что огрызаешься. Знала бы свое место — молчала бы. Жена должна бояться мужа и почитать свекровь. А ты, Игорь, слушаешь этот бред? Ломай давай! Что ты стоишь, как телок? Она там сейчас твои вещи порежет!

Слова матери подействовали на Игоря как удар хлыстом. В его голове не укладывалось, как эта женщина — его Оля, которая всегда встречала его с ужином и мягкой улыбкой, — превратилась в расчетливого врага. Он почувствовал, как его авторитет, который он так старательно выстраивал годами, рассыпается в пыль прямо на глазах у матери.

— Значит так, — он понизил голос до угрожающего шепота, наклоняясь к замочной скважине. — Ты сейчас доиграешься. Ты думаешь, ты царица горы, раз закрылась? Я тебе устрою веселую жизнь. Ты забыла, на кого рот открыла. Я тебя из-под земли достану. Ты у меня по судам затаскаешься, я тебя без штанов оставлю, раз ты так за свои трусы переживаешь.

— Попробуй, — равнодушно отозвалась Ольга. — Только помни, что половина бытовой техники куплена на деньги моих родителей. И чеки у меня. А еще у меня есть видеозапись с камеры наблюдения в гостиной, которую я поставила неделю назад. Там прекрасно видно и слышно, как твоя «святая женщина» называет меня шлюхой и выкидывает мои вещи. В суде это очень понравится.

Игорь замер. Камера? Какая, к черту, камера? Он лихорадочно вспоминал последние дни. Да, в углу на шкафу мигал какой-то красный огонек, но он думал, что это датчик дыма.

— Ты следила за нами? — прошипел он. — В собственном доме?

— Я защищалась, — ответила Ольга. — И, как видишь, не зря. Инвентаризация закончена, Игорь. Ущерб превысил допустимые нормы. Списание имущества неизбежно.

— Какое списание? — не понял Игорь.

— Тебя. Я списываю тебя с баланса своей жизни. Ты неликвидный актив. Токсичный и затратный.

— Ах ты дрянь… — прошептал Игорь, чувствуя, как холодная ярость сменяется горячим желанием разрушения. Ему захотелось не просто войти в квартиру, а стереть Ольгу в порошок. — Ну всё. Ты сама напросилась.

Игорь глубоко вдохнул спертый подъездный воздух, пытаясь унять дрожь в руках. Ярость, клокотавшая внутри, трансформировалась в холодную, расчетливую решимость. Раз Ольга заговорила языком ультиматумов и угроз, он ответит ей тем же. Только его калибр будет крупнее. Он посмотрел на мать, которая деловито отряхивала подол пальто от невидимых пылинок, и кивнул ей, словно подтверждая немой договор.

— Значит, списание? — громко, с расстановкой произнес он, обращаясь к железной двери. — Хорошо. Давай поговорим о будущем. Ты хотела знать мои планы? Так слушай. Мама никуда не уедет. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю.

Тамара Павловна удивленно вскинула брови, но промолчала, внимательно глядя на сына.

— Мама остается жить с нами, — чеканил каждое слово Игорь, чувствуя, как его наполняет злая сила от собственной безнаказанности. — Навсегда. Ей нужен уход, у неё давление, и я, как любящий сын, не брошу её одну в другом городе. Та комната, которую мы готовили под детскую? Забудь. Теперь это мамина спальня. Я завтра же перевезу туда её диван и телевизор. А ты, если хочешь остаться в этой квартире, будешь за ней ухаживать. Слышишь, Оля? Ты будешь стирать, готовить то, что она скажет, и улыбаться. Или ты смиришься с ролью приживалки, или уматывай на все четыре стороны.

За дверью повисла тяжелая тишина. Но через секунду раздался странный, протяжный звук — скрежет ножек тяжелой мебели по ламинату. Гррр-ххх… Гррр-ххх… Звук удалялся вглубь квартиры. Ольга что-то двигала. Спокойно, методично, без суеты.

— Ты слышишь меня?! — заорал Игорь, пнув косяк. — Я ставлю условие! У тебя ровно минута, чтобы открыть дверь. Если через шестьдесят секунд замок не щелкнет, я ночую здесь, на коврике, вместе с мамой. Мы никуда не уйдем. А завтра утром я прихожу с болгаркой. Я спилю эту дверь, спилю твои новые замки, а потом превращу твою жизнь в такой ад, что ты сама сбежишь в одних тапках. Я тебе свет перережу, воду перекрою, я из этой квартиры сделаю барак!

Тамара Павловна подошла ближе к двери, на её лице расцвела мстительная улыбка. Она поняла, что сын наконец-то занял «правильную» сторону. Теперь она чувствовала себя полноправной хозяйкой положения, даже стоя в подъезде.

— Оставь её, Игорек, — громко, с ехидцей сказала она, словно обсуждая испорченный продукт в магазине. — Пусть сидит в своей норе. Горбатого могила исправит. Зачем нам эта нервная? Она же бракованная. Ты посмотри на неё: ни кожи, ни рожи, готовить не умеет, детей рожать не хочет, только деньги твои тратит да бельем своим трясет.

Игорь прислушался. Скрежет мебели прекратился. Теперь слышалось шуршание плотных пакетов и глухие удары чего-то мягкого об пол.

— Мам, ты права, — подхватил игру Игорь, желая сделать жене как можно больнее. — Я, наверное, поспешил с женитьбой. Ослеп, не разглядел гнильцу.

— Ничего, сынок, — Тамара Павловна оживилась, её голос зазвучал бодро и деловито. — Жен может быть много, а мать у тебя одна. Это святое. Найдем тебе нормальную бабу. Помнишь Людочку, дочку тети Вали из Сызрани? Вот где золото, а не девка! Кровь с молоком, бедра широкие — сразу видно, рожать будет здоровых внуков. И борщ варит такой, что ложка стоит. А главное — смирная. Слово поперек мужу не скажет, в рот смотрит. Не то что эта… городская фифа с претензиями.

— Людочка? — переспросил Игорь, нарочито громко. — Помню. Хорошая девушка. Хозяйственная.

— Вот! — торжествующе воскликнула мать. — Привезем её, поселим. Будет у нас нормальная семья. А эту вышвырнем, пусть идет к своим родителям жаловаться. Квартира на тебя записана, ты мужик, ты хозяин. Выпишем её через суд как бывшую родственницу, и дело с концом.

Они стояли у закрытой двери и с упоением делили шкуру еще живого брака, топчась на чувствах женщины, которая находилась в метре от них. Игорь упивался своей властью, представляя, как Ольга сейчас рыдает за дверью, кусая локти от страха потерять его, такого успешного и решительного. Он верил, что этот спектакль сломает её. Что сейчас щелкнет замок, и она, зареванная, упадет в ноги, умоляя простить её истерику.

— Тридцать секунд, Оля! — крикнул он, глядя на наручные часы. — Время пошло. Либо ты открываешь и извиняешься перед мамой на коленях, целуешь ей руки за то, что она тебя терпела, либо я устраиваю тебе веселую жизнь с выселением. Решай!

Звуки за дверью стали громче. Казалось, там происходит какая-то неведомая перестановка. Глухой стук, звон чего-то металлического, треск «молнии» на сумке. Но ни всхлипов, ни мольбы о пощаде не было слышно.

— Слышишь, как засуетилась? — шепнула Тамара Павловна, подмигивая сыну. — Испугалась. Собирает манатки свои, наверное. Или в порядок себя приводит, чтобы встретить нас. Ты, главное, сразу не прощай. Пусть помучается, пусть прочувствует. Строгость нужна, Игорь. Женщину надо в узде держать, иначе она на шею сядет, как эта.

— Десять секунд! — рявкнул Игорь. — Девять… Восемь…

Он сжал кулаки, готовясь к триумфу. Он был уверен, что победил. Он морально раздавил её, показал, кто здесь альфа-самец. Сейчас дверь откроется, и старый порядок восстановится, только теперь он будет еще жестче. Мать будет довольна, дома будет чистота и правильная еда, а Ольга… Ольга станет тихой тенью, обслуживающим персоналом, каким и должна быть жена при таком муже.

— Три… Два… Один!

Щелчок замка прозвучал как выстрел в гулкой тишине подъезда. Но это был не тот мягкий звук открываемой двери, которого ждал Игорь. Это был резкий, сухой лязг металла, за которым последовало движение дверной ручки вниз.

— Ну наконец-то, — выдохнула Тамара Павловна, поправляя прическу и делая шаг вперед, готовясь величественно вплыть в квартиру. — Одумалась, стерва.

Дверь резко распахнулась наружу, едва не ударив Игоря по лицу. Он отшатнулся, ожидая увидеть заплаканную жену в халате. Но то, что предстало перед его глазами, заставило его застыть с открытым ртом. Сцена, развернувшаяся на пороге, была далека от капитуляции. Это было похоже на начало штурма.

На пороге не было заплаканной жертвы. Там стояла Ольга — собранная, жесткая, одетая в джинсы и кроссовки, словно готовая к марш-броску. Её лицо не выражало ни страха, ни сожаления, только холодную, брезгливую решимость, с какой смотрят на тараканов перед тем, как раздавить их тапком. Рядом с ней высилась гора черных мусорных пакетов, набитых под завязку, и спортивная сумка Игоря, из которой торчал рукав его любимой фирменной толстовки.

Игорь застыл с поднятой рукой, не успев сменить победную ухмылку на что-то более подходящее ситуации.

— Ну что, семья, — голос Ольги был тихим, но в гулком подъезде он прозвучал как удар хлыста. — Вы же хотели, чтобы я навела порядок? Я навела. Избавилась от всего лишнего хлама.

Прежде чем Игорь успел открыть рот, Ольга с силой пнула ближайший пакет. Тяжелый черный ком полетел вперед, ударил Игоря по голеням и с глухим звуком лопнул. Из прорехи на грязный бетонный пол вывалились его игровые приставки, джойстики и коллекция дисков, перемешанная с картофельными очистками и кофейной гущей.

— Ты что творишь, сука?! — взвизгнул Игорь, глядя на свои сокровища, валяющиеся в грязи. — Это же денег стоит!

— А мои нервы бесценны, — отрезала Ольга и швырнула следующий пакет. На этот раз он полетел прямо в Тамару Павловну. Свекровь, не ожидавшая такой прыти, не успела отскочить. Пакет с глухим стуком врезался ей в живот. Она охнула и осела на свои чемоданы, хватая ртом воздух.

— Убивают! — тут же включила сирену Тамара Павловна. — Люди добрые, мать убивают! Игорь, бей её!

Игорь, взбешенный видом поверженной матери и испорченных вещей, сжал кулаки и рванулся вперед, намереваясь ворваться в квартиру и силой заставить жену замолчать. В его глазах читалось только одно желание — ломать.

— Я тебя сейчас урою! — прохрипел он, занося руку для удара.

Но Ольга не отступила ни на шаг. Она ждала этого. В её руке, до этого скрытой за спиной, мелькнул маленький баллончик. Резкое, короткое движение — и в лицо Игорю ударила струя едкой перцовой аэрозоли.

Игорь взвыл, схватившись за лицо. Боль была мгновенной и ослепляющей, словно в глаза плеснули кипящим маслом. Он попятился, споткнулся о собственные разбросанные вещи и рухнул на колени, кашляя и растирая лицо, что делало только хуже.

— Глаза! Мои глаза! — орал он, катаясь по грязному полу вперемешку с очистками и дисками.

— Не смей ко мне прикасаться, — ледяным тоном произнесла Ольга, глядя на корчащегося мужа сверху вниз. — Ты хотел силы? Получил. Ты хотел, чтобы мама осталась? Забирай. Вот твои вещи, вот твоя мама, вот твой паспорт — лови!

Она швырнула бордовую книжечку паспорта прямо в лужу, образовавшуюся от лопнувшего пакета с мусором. Затем ногой вытолкнула на лестничную площадку огромную спортивную сумку, которая с грохотом перевернулась, вываливая на пол трусы, носки и рубашки Игоря.

Тамара Павловна, забыв про свою «смертельную рану», вскочила и кинулась к сыну, причитая: — Игорек! Сыночка! Ослепила, ведьма! Отравила! Да чтоб у тебя руки отсохли!

— Слушай меня внимательно, «хозяин», — Ольга говорила четко, перекрывая вопли свекрови. — Я слышала про Людочку из Сызрани. Отличный вариант. Поезжайте к ней прямо сейчас. У неё, наверное, и борщ наваристый, и белье хлопковое, и мама твоя ей понравится. А здесь, в этой квартире, больше нет места ни для твоей мамы, ни для тебя, ни для твоих истерик.

Игорь, сопливый, красный, задыхающийся от кашля, попытался подняться, слепо шаря руками в воздухе: — Ты пожалеешь… Ты сдохнешь одна… Квартира моя…

— Квартира куплена в браке, но первый взнос — моих родителей, и документы у меня, — спокойно напомнила Ольга. — Будешь ломиться — напишу заявление, что ты наркоман и угрожал мне убийством. Баллончик — это самооборона. А соседи подтвердят, как ты орал, что спилишь дверь. Удачи с Людочкой, Игорь. Надеюсь, у неё крепкие нервы.

— Ты не посмеешь… — прохрипел он, пытаясь протереть глаза рукавом, но тщетно.

— Я уже посмела. Коммуналка закрыта. Капитальный ремонт окончен. Снос ветхого жилья прошел успешно, — Ольга усмехнулась, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Прощайте, родственнички. Забирайте мусор и уматывайте.

Она сделала шаг назад, в чистую, светлую прихожую, где больше не пахло старыми вещами свекрови и дешевым одеколоном мужа.

— Стой! — взвизгнула Тамара Павловна, понимая, что их действительно выставили, и спектакль окончен не в их пользу. — А ночевать нам где?!

— В Сызрани! — рявкнула Ольга и со всей силы захлопнула дверь.

Грохот металла разнесся по всему подъезду, ставя жирную, окончательную точку. Следом сухо и безапелляционно щелкнули замки — один оборот, второй, третий. Скрежет ригелей прозвучал как приговор.

В наступившей тишине было слышно только сиплое дыхание Игоря и то, как Тамара Павловна, всхлипывая, начала собирать с грязного пола разбросанные носки сына, пытаясь отряхнуть их от картофельных очистков. Они остались одни, в полутемном подъезде, среди кучи барахла, униженные и раздавленные той, которую считали слабым звеном. За дверью было тихо. Ольга не плакала и не смотрела в глазок. Она пошла варить кофе. Только для себя…