— Твоя жена опять не скинула мне денег на кредит! — Динамик смартфона хрипел от крика, заставляя Дмитрия морщиться. — Сегодня двадцатое число! Банк начислит пени! Вы меня в долговую яму загоняете?
Дмитрий сжал руль так, что кожа на ладонях заныла от давления. Вечер пятницы, навигатор показывал девять баллов. Голова гудела, будто внутри работал отбойный молоток. Этот разговор повторялся третий месяц подряд, по расписанию.
— Мам, хватит, — произнёс он, стараясь говорить ровно. — Никто тебя не загоняет. Мы закрыли эту тему неделю назад. Света не будет платить за твой кредит. И я не буду. У нас ипотека и свои счета.
В трубке на секунду прервалось дыхание.
— Что значит — не будет? — тон Тамары Игоревны резко снизился, став вкрадчивым. — Вы же обещали помогать. Я для кого ремонт делала? Для себя? Я же для вас старалась! Чтобы у вас, неблагодарных, была приличная дача! А теперь что? Мать по миру пойдёт?
— Мам, давай без сцен. Мы на этой даче не появлялись три года. Мы просили не строить новую баню? Просили. Ты сказала: «Я сама справлюсь». Вот и справляйся. Извини, мне нужно перестроиться в другой ряд.
Дмитрий нажал отбой и швырнул телефон на соседнее сиденье. Сердце билось тяжело, отдаваясь толчками в горле. Ему было стыдно за резкость, но страх прожить так всю жизнь оказался сильнее стыда.
Тамара Игоревна смотрела на погасший экран с брезгливостью, словно держала в руках грязную тряпку. Сбой в системе. Её послушный Дима вдруг начал огрызаться. И причина была очевидна — невестка. Эта серая мышь, вцепившаяся в её мальчика.
«Не будет она платить… Значит, возьмём иначе», — решила Тамара Игоревна. Она подошла к серванту и достала из хрустальной вазочки запасной ключ от квартиры сына.
В её понимании это не было преступлением. Это была принудительная компенсация. Раз они одна семья, имущество общее. А если дети жадные, старшие обязаны распорядиться ресурсами справедливо.
Час спустя она уже хозяйничала в квартире сына.
Запах ванили раздражал. Тамара Игоревна прошла на кухню. Открыла холодильник. Красная рыба, дорогие сыры, банка икры.
— Жируют, — выдохнула она. — Мать копейки считает, а они деликатесы покупают.
Она достала из сумки пакеты. Продукты отправились туда первыми — «всё равно испортятся, а я соседке уступлю подешевле, хоть часть процентов закрою».
Затем она прошлась по «двушке» взглядом оценщика. Блендер на столешнице (почти новый), планшет на тумбочке в зале, шкатулка с серебром в спальне. Вещи отправлялись в клетчатые сумки быстро и деловито. «Это за моральный ущерб. Это в счёт основного долга».
Щелчок замка в прихожей не заставил её вздрогнуть. Она была в своём праве.
Света вошла уставшая, держа в одной руке пакет с кефиром, в другой — ключи. Увидев разгром и свекровь, упаковывающую тостер, она замерла. Пакет выскользнул из пальцев, ударился об пол, и белая лужа медленно поползла к ботинкам Тамары Игоревны.
— Что вы делаете? — спросила Света почти шёпотом. — Вы… вы нас грабите?
— Выбирай выражения, деточка! — рявкнула свекровь, застёгивая молнию на бауле. — Я восстанавливаю справедливость! Раз вы отказываетесь гасить кредит, взятый для вашего же комфорта, я забираю долг натурой.
— Положите вещи, — Света не двигалась с места, её лицо стало совсем белым, как мел. — Уходите. Сейчас же.
— И не подумаю! Я сейчас это заберу, а завтра ещё приду! И на работу к тебе заявлюсь! Расскажу всем, как ты над пенсионеркой издеваешься! Тебя с позором уволят!
Дверь за спиной Светы открылась шире, впуская Дмитрия. Он переступил порог и остановился.
Картина была сюрреалистичной: растекающийся кефир, жена, вжавшаяся в косяк, и мать с сумками, из которых торчали провода его техники.
— Мама? — только и смог сказать он.
Тамара Игоревна мгновенно сменила агрессию на жалобную гримасу:
— Дима! Сынок! Посмотри, она меня выгоняет! Я пришла за помощью, нам же есть нечего, а она…
Дмитрий медленно прошёл в комнату, перешагнув через лужу. Посмотрел на сумки. Потом на мать. Он вдруг увидел её очень чётко: не уставшую женщину, которой нужна забота, а чужого человека, пришедшего забрать своё.
Он не стал повышать голос. Он заговорил так спокойно, что Свете стало страшно.
— Поставь сумки.
— Дима, ты не понимаешь, коллекторы…
— Я сказал: поставь.
Тамара Игоревна, запнувшись, опустила баул на пол.
— Ты что, мать на улицу выставишь?
Дмитрий достал смартфон.
— Я не выгоняю. Я даю выбор. Вариант первый: ты кладёшь ключи на обувницу и уходишь. Навсегда. Вариант второй: я набираю «112».
— Ты не посмеешь, — она нервно усмехнулась. — На родную мать?
— Посмею. Статья 158 УК РФ. Кража со взломом. Но знаешь, что хуже полиции? Я позвоню тёте Наде. И твоей соседке, той самой Вале, перед которой ты так любишь хвастаться. И расскажу им не про то, какой я плохой сын. А про то, как тебя в наручниках выводили из квартиры, где ты воровала у детей тостеры и консервы. Представляешь, как на тебя весь подъезд смотреть будет?
Удар пришёлся в самую уязвимую точку. Потерять деньги — страшно, но стать посмешищем для соседок и сестры — хуже смерти.
— Ты… — прошипела она, задыхаясь от злости. — Ты мне больше не сын.
— Ключи, — сухо повторил Дмитрий, протянув ладонь.
Она с силой швырнула связку на пол, схватила свою дамскую сумочку и вылетела из квартиры. Входная дверь грохнула так, что в серванте звякнула посуда.
В квартире остались только звуки работающего холодильника и шум машин за окном. Света обошла лужу кефира и тяжело опустилась на пуфик в прихожей.
— Она ведь правда больше не придёт? — спросила она, глядя в одну точку.
— Не придёт, — Дмитрий поднял ключи и, не глядя, бросил их в мусорное ведро. — Она боится сплетен больше, чем нас. Завтра вызову мастера, поставим новую личинку в замок. И участковому напишу заявление, превентивно.
Он сел на пол, прислонившись спиной к стене, и вытянул ноги. Усталость навалилась такая, что трудно было пошевелить рукой.
— Знаешь, — глухо сказал он, глядя на пустую коробку из-под блендера. — Я ведь, когда дверь открыл, на секунду подумал: может, она просто поговорить пришла? Глупо, да? Тридцать лет, а всё в чудеса верю.
Света наклонилась и взяла его за руку. Её ладонь была тёплой.
— Не глупо, Дим. Просто больно.
— Да, — кивнул он. — Больно. Зато теперь воздух чистый.
Они сидели в полутёмной прихожей. Впереди был вечер уборки и сложный разговор о будущем, но впервые за долгое время Дмитрий чувствовал, что этот вечер принадлежит только им двоим.
– Продавай унаследованный дом на дрова и забудь! Нечего ерундой маяться! – хмыкнул муж