— Ты серьёзно сейчас? В последний день года ты собираешься сдирать обои у своей мамы? — Екатерина даже не подняла голову, только пальцами продолжила перебирать стеклянные игрушки, будто от этого зависела её способность не сорваться.
Виктор застыл в прихожей с пакетом из строительного магазина, как мальчик, которого поймали на вранье, но он ещё надеется, что улыбка спасёт.
— Катя, ну не начинай… Там всего на пару дней. Мама просит. Ей одной тяжело.
— А мне легко? — она подняла на него глаза. Спокойные, усталые. В них не было истерики — в них была бухгалтерия накопленных унижений. — У нас отпуск. У нас дети. У нас Новый год, если ты не заметил. Или у тебя по паспорту семья — это Ольга Ивановна?
Он моргнул. Слишком медленно, как люди, которые не ожидали удара именно в эту точку.
Дом был из тех типовых двухкомнатных, где каждая вещь давно нашла своё место и боится с него сдвинуться. Пахло ёлкой из супермаркета, мандаринами, пылью с верхних полок и тем самым кислым оттенком, который появляется в квартире, когда в ней долго терпят. Екатерина сидела на ковре в зале, перед коробками с украшениями: старые шарики с проплешинами, шершавые фигурки, детские поделки с кривыми глазами — всё это было не просто «новогодний набор», а архив их жизни. Архив, где в каждой царапине было «помню».
— Ты даже спросить меня не подумал? — продолжила она, проводя пальцем по треснутой снежинке. — Ты просто пришёл с этими… пакетами. Как с приговором.
— Я думал, ты поймёшь, — сказал Виктор и тут же понял, насколько глупо это звучит. Понять — значит согласиться. А согласиться — значит снова проглотить.
Екатерина усмехнулась.
— Конечно, пойму. Я же у вас в семье назначена человеком, который «поймёт». Который не спорит. Который подстроится. Который улыбнётся, когда его ставят перед фактом.
Виктор сделал шаг на кухню, потом вернулся, как будто там, между дверными косяками, были правильные слова. Не нашёл.
— Она уже купила материалы, — выдавил он. — И… она рассчитывает на нас.
— Она всегда рассчитывает на нас, Витя. Это у неё талант. — Катя опустила игрушку в коробку и закрыла крышку с таким щелчком, будто захлопнула дверцу сейфа. — Твоя мама рассчитывает — а мы оплачиваем.
Он вздохнул, почесал шею. Тот самый жест, который появлялся каждый раз, когда разговор заходил о матери: как будто воротник невидимой рубашки начинал душить.
— Мама говорит, что праздники — самое удобное время. Все дома. Не надо отпрашиваться.
— «Все дома» — это она про кого? Про нас? — Катя откинулась на спинку дивана. — Удобное время — для кого? Для неё. У неё же расписание простое: когда ей удобно — всем удобно.
Виктор, как всегда, попытался сделать голос мягким, а смысл — скользким.
— Ну она же одна. Ты сама говорила, что старикам тяжело.
— Старикам тяжело, — согласилась Катя. — Но твоя мама не «старик», Витя. Твоя мама — женщина, которая умеет заставить людей делать то, что ей надо, причём так, чтобы они ещё чувствовали себя виноватыми.
Он хотел возразить, но она не дала.
— Давай, скажи: «она обидится». Скажи это. Я уже приготовила ответ.
— Она обидится… — всё-таки сказал он, почти шёпотом.
— Вот. — Катя кивнула, будто поставила галочку в списке. — А я, значит, не обижаюсь. Я просто бытовая функция. Стирать, готовить, улыбаться и ехать на «семейные мероприятия» по первому свистку.
Виктор побледнел.
— Катя, ты перегибаешь.
— Нет. Я наконец-то называю вещи своими именами.
В прихожей зазвонил телефон. Этот звонок был как плохая примета: когда только-только доходишь до сути, обязательно вмешается внешняя сила. Виктор дёрнулся.
— Не бери, — сказала Катя. Тихо, но так, что он остановился. — Сначала послушай меня. Потом — бери.
Телефон продолжал звенеть. Екатерина стояла, опираясь рукой о спинку стула, и чувствовала, как в груди поднимается ровное, холодное «хватит». Не истерика. Не обида. Решение, которое созревает не за минуту — годами.
— Я не поеду, — сказала она. — Ни тридцатого, ни тридцать первого, ни первого. Я остаюсь здесь. В своём доме. Со своими детьми. Если Ольге Ивановне нужен ремонт — есть мастера. Есть рабочие. Есть объявления. Я не бесплатная бригада, Витя.
Он стоял напротив, будто она сказала, что собирается уехать навсегда. И, может, именно это она и сказала — только другими словами.
— Ты ставишь меня между вами, — наконец выдохнул он.
— Нет, — Катя покачала головой. — Это она тебя ставит. А ты привык. И теперь тебе кажется, что так и должно быть.
Телефон смолк. Как будто там, на том конце, поняли: сейчас не время.
Виктор взял пакет, медленно поставил его на пол.
— Я… поговорю с ней, — сказал он без уверенности.
— Поговоришь — хорошо. Не поговоришь — тоже будет разговор. Только уже между нами, — ответила Катя и вдруг поймала себя на мысли, что не боится. Ей страшно было раньше — когда она всё время сглатывала. А сейчас — нет. Сейчас она просто устала быть удобной.
Тридцать первое началось не с кофе и не с музыки, а с ледяного «доброе утро», сказанного так, будто это «прощай».
Виктор вышел из спальни в старых джинсах и футболке, которую Катя называла «одежда для грязной работы». Обычно он надевал её на даче, когда копал грядки или таскал мешки. Сейчас он выглядел так, будто собрался на каторжный участок — и хотел, чтобы все это заметили.
Катя стояла у стола и вырезала формочками печенье. Ей хотелось сделать что-то простое и домашнее, не идеальное — просто настоящее. Формочки оставляли на тесте неровные края, и это почему-то казалось ей честным.
— Ты едешь к ней, — сказала она не вопросом.
— Да, — коротко ответил Виктор. — Она там одна. И ей надо закончить.
— А у тебя тут кто? — Катя не подняла глаз. — Декорации?
Он помолчал. Слова у него в таких ситуациях всегда были как зимой на улице: если выдохнешь, сразу превращаются в иней и оседают, не успев стать смыслом.
— Я надеялся, ты передумаешь, — сказал он.
Катя медленно положила формочку на стол.
— Надеялся, что я снова проглочу? Что ты уйдёшь, а я тут буду изображать счастливую хозяйку? — она подняла взгляд. — Витя, мне не восемнадцать. Я не романтическая героиня, которая всё простит ради «сохранить семью». Сохранять можно только то, где есть двое. А не один и его мама.
Виктор сжал губы. И вдруг в его лице появилось что-то чужое — не злость даже, а презрение человека, который почувствовал, что его привычный мир шатается.
— Нехорошо это, Катя, — произнёс он сухо. — Бросать мать в такой момент.
Катя тихо рассмеялась.
— «Бросать». Она взрослый человек. Она не на операционном столе. Она просто решила, что лучший Новый год — это запах шпаклёвки и её голос над ухом. А ты решил, что это нормально.
Он потянулся к куртке.
— Я всё равно поеду.
— Езжай, — сказала Катя. — Только не жди, что я буду делать вид, будто это «в порядке вещей».
Он хлопнул дверью… нет, даже не хлопнул — аккуратно прикрыл. Это было хуже хлопка. Это было демонстративно. Как вежливый плевок.
Осталась тишина. Такая, в которой даже холодильник гудел громче.
Катя выдохнула, включила музыку — старый джаз, который всегда делал квартиру чуть теплее. Звонки подруг, мама по видеосвязи, дети, которые носились по комнате и спорили, кто повесит звезду на верх. К вечеру всё наполнилось запахами: корица, ваниль, запечённая курица, апельсины. Дом был живой. Только в центре этой жизни зияла дырка — место Виктора, его привычное ворчание, его неловкая помощь, его «давай я нарежу».
В восемь пришли гости. Нина Петровна, мама Кати, принесла салат в миске, обмотанной плёнкой так, будто её собирались отправлять на орбиту. Отец — Павел Андреевич — пришёл с бутылкой игристого и анекдотом, но анекдот застрял у него в горле, когда он увидел Катю одну.
— А Витя где? — спросила Нина Петровна, уже снимая пальто и одновременно оценивая обстановку профессиональным материнским взглядом.
Катя поставила на стол тарелки и спокойно ответила:
— У Ольги Ивановны. Делает ремонт.
Мама замерла на секунду.
— В смысле… сегодня?
— Сегодня, мам. В смысле тридцать первое декабря. В смысле «любимый праздник, который мы ждём». — Катя улыбнулась, но улыбка была острой. — У них там «идеальный момент».
Нина Петровна сжала губы.
— И ты отпустила?
— Я не «отпускала». Он взрослый человек. Он ушёл. — Катя взяла нож и начала резать овощи, чтобы занять руки. — Я просто не пошла с ним.
Подруга Лена, которая принесла десерт, осторожно спросила:
— И что, он прям… обиделся?
Катя пожала плечами.
— Он считает, что я предала «семью». Только у нас разные определения этого слова.
В десять все уже старались вести себя так, будто всё нормально. Отец рассказывал истории про свою работу, подруги обсуждали скидки и школу, дети играли. Но напряжение сидело за столом как третий взрослый: молчаливый, тяжёлый, постоянно напоминая о себе.
В одиннадцать хлопнула дверь. Вошёл Виктор.
Он был весь в белой пыли, как человек, который прошёл через склад цемента. На рукаве — пятно краски. Лицо — усталое, злое, и одновременно гордое: «смотрите, какой я мученик».
— Здравствуйте, — буркнул он. — Мама передаёт всем привет. Говорит, справилась бы и одна, но… хорошо, что я приехал.
Катя посмотрела на него медленно, как смотрят на человека, который пришёл с улицы и решил разуться прямо на ковёр.
— То есть ты там был не потому, что без тебя никак, а потому что так надо было? — спросила она.
Виктор резко повернулся к ней:
— Потому что кто-то должен делать. А не сидеть дома и изображать принцессу.
За столом повисло молчание. Нина Петровна побледнела.
— Виктор, — сказала она осторожно, — давайте без…
— Нет, пусть, — перебила Катя. Голос был ровный, но внутри всё дрожало. — Пусть скажет. Пусть наконец скажет, как он видит нашу жизнь.
Виктор сел, не снимая свитера, будто специально не хотел «вписываться» в праздник. Он взял бокал, но не поднял.
— Я вижу так: мать просит — мы помогаем, — сказал он. — Это нормально.
Катя кивнула.
— А я вижу так: если мать просит в ущерб нашей жизни — это не просьба. Это управление. И ты ей подчиняешься.
— Ты всегда всё усложняешь, — отрезал Виктор. — Всегда ищешь подвох.
— Не ищу. Я его уже нашла. — Катя наклонилась вперёд. — Витя, ты хоть раз сказал ей «нет»?
Он замолчал. И именно молчание стало ответом.
Нина Петровна вдруг поставила вилку.
— Виктор, — сказала она более жёстко, — вы понимаете, что вы сейчас говорите? Вы пришли домой и обвиняете Катю в том, что она… празднует? У себя? С детьми?
Виктор посмотрел на тёщу так, будто она вмешалась не туда.
— Это наши семейные дела.
— Так решайте их как семья, — отчеканила Нина Петровна. — А не как «мама сказала».
Катя смотрела на Виктора и чувствовала, как в ней поднимается не злость — стыд. Стыд за то, что их грязь сейчас видят другие. Но ещё сильнее было другое чувство: облегчение. Наконец это вышло наружу. Наконец не надо делать вид.
Дальше всё пошло как в плохом спектакле: люди пытались улыбаться, но улыбки были натянутыми. Отец говорил тост — короткий, осторожный. Дети смотрели на взрослых и притихли, почувствовав, что праздник трещит.
Когда куранты пробили двенадцать, Виктор чокнулся бокалом механически. Катя тоже. Они улыбались друг другу так, как улыбаются чужим на корпоративе.
Гости разошлись ближе к двум. Дом снова стал тихим. И вот тогда, когда всё лишнее ушло, между ними осталось только главное.
Катя мыла бокалы. Вода была горячей, а руки — холодными. Виктор стоял у двери кухни, словно не решался войти.
— Тебе правда всё равно? — спросил он наконец.
Катя не обернулась.
— Нет. Мне не всё равно. Мне больно. Но я устала жить так, будто мне нельзя иметь своё мнение.
— Ты унизила меня при всех.
Катя медленно повернулась. На руках пена, на лице — спокойствие, от которого хотелось отступить.
— А ты что сделал? Ты пришёл и назвал меня «принцессой». Ты хотел, чтобы я оправдывалась? — она вытерла руки полотенцем. — Витя, я больше не оправдываюсь. У меня нет на это ресурса.
Он сделал шаг ближе.
— Ты не понимаешь. Она…
— Я понимаю. — Катя подняла ладонь. — Она привыкла, что ты всегда рядом. И ей страшно потерять власть. Но это не значит, что мы обязаны жить по её расписанию.
Виктор смотрел на неё долго. Потом тихо сказал:
— Я не знаю, как по-другому.
Катя почувствовала, как у неё внутри что-то дрогнуло. В этой фразе не было угрозы. В ней была беспомощность.
— Учись, — ответила она. — Или мы не выдержим.
Он ушёл в спальню, не хлопнув дверью. Тишина вернулась. Только теперь она была не пустой — она была тяжёлой, как мокрое пальто, которое нельзя снять.
Неделя после Нового года была похожа на долгую простуду: температуры нет, но всё ломит. Они жили рядом и как будто отдельно. Виктор ходил по квартире тихо, избегая её взгляда. Екатерина делала бытовое — стирка, уборка, дети, уроки — и ловила себя на том, что внутри у неё постоянно идёт разговор. С самим собой.
«Вот оно. Вот теперь началось. Не с ремонта. Не с обоев. А с того, что он выбрал не нас. И даже не понял, что выбирает».
Виктор вечером сидел у окна и смотрел вниз во двор, где подростки катались на ледянках. Смотрел так, будто там можно увидеть ответ.
Катя пересаживала свои вечные растения на подоконнике, раскладывала по местам специи, чтобы занять руки. Тишина в квартире была аккуратной, вежливой, но от неё становилось только хуже. Она не лечила — она напоминала: мы чужие, пока не решим, что делать дальше.
На третий день Виктор пришёл в зал и сел на диван с листом бумаги в руках. Лист был помятый — значит, он его мял, пока думал.
— Я написал… — начал он.
— Завещание? — сухо спросила Катя, не отрываясь от книжки.
Он криво усмехнулся.
— План. Что сказать маме.
Катя медленно подняла взгляд. Слова «что сказать маме» звучали для него как прыжок с высоты.
— Серьёзно?
— Да. — Он сглотнул. — Я… я не умею. Я всегда думал, что уступать — это нормально. Что если мама просит, значит, надо. И… я даже не замечал, что мы живём так, будто у нас нет выбора.
Катя молчала, давая ему договорить. Она не хотела перебить. Впервые за долгое время он говорил не как адвокат матери, а как человек.
— Я не хочу тебя терять, — тихо сказал Виктор. — Но я и маму… я не могу её просто… бросить.
Катя вздохнула.
— Никто не говорит «бросить». Речь о том, чтобы перестать жить по её команде. — Она помолчала и добавила: — Витя, ты понимаешь, что ты не обязан оправдываться за каждое «нет»?
Он кивнул, но видно было: ему страшно.
— Она будет давить.
— Конечно будет, — Катя усмехнулась. — Это её язык. И ты его знаешь лучше меня. Но если ты снова прогнёшься — мы с тобой станем просто приложением к её жизни. А я так не хочу.
Он опустил голову.
— Я попробую завтра.
Катя не сказала «молодец». Она боялась обнадёжить себя раньше времени. Но внутри действительно что-то тронулось. Лёд не растаял, но хрустнул.
Разговор с Ольгой Ивановной оказался не громким, но таким, после которого у человека дрожат пальцы. Виктор сидел на кухне, телефон на громкой связи, перед ним чашка чая, который он так и не пил. Екатерина ушла в комнату, но слышала всё — не специально, просто стены тонкие, а жизнь, как всегда, всё равно просачивается.
— Мама, нам надо поговорить, — сказал Виктор. Голос был ровный, но на ровности слышалось напряжение.
Пауза. Тяжёлая.
— Нет, я не про ремонт. И не про то, что ты «всё одна». — Он сделал вдох. — Я про нас. Про меня и Катю. Про детей.
С той стороны посыпались слова — длинные, вязкие, привычные. Ольга Ивановна говорила так, как будто она не спорит, а «объясняет». Как будто она — единственный взрослый, а остальные — несмышлёные.
— Мама, подожди, — Виктор поднял голос впервые. — Дай сказать.
Тишина на секунду стала резкой.
— Я хочу, чтобы ты услышала: мы будем помогать, когда можем. Но не всегда. И не вместо нашей жизни. Праздники мы хотим проводить дома. У нас тоже есть планы. И Катя не обязана всё бросать, потому что ты решила переклеить обои.
С другой стороны — обиженное сопение, затем монолог о неблагодарности, о том, что «я одна тянула», что «вот раньше дети уважали», что «я так не ожидала».
Виктор молчал, слушал. Потом сказал тихо, но жёстко:
— Ты можешь обижаться. Но это моё решение. И если ты хочешь общаться с нами — давай по-человечески. Без давления.
Екатерина сидела в комнате и чувствовала, как у неё трясутся колени. Не от радости — от напряжения. Потому что она понимала: это не финал. Это только первая настоящая попытка Виктора стать взрослым.
Через несколько минут он вошёл в комнату. Лицо было серым, будто он только что разгружал вагон.
— Ну как? — спросила Катя.
— Она сказала, что «не ожидала такого». — Он усмехнулся без улыбки. — Как будто я подписал договор быть удобным до смерти.
Катя кивнула.
— А ты?
— А я сказал, что я её люблю. Но я не мальчик. — Он посмотрел на Катю так, будто искал подтверждение, что сделал не ошибку. — Я сделал правильно?
Катя долго молчала, а потом сказала:
— Ты сделал взрослое. Правильное — это уже вопрос последствий.
Ольга Ивановна ушла в своё фирменное молчание. Не звонки с криками, не драматические сцены — нет. Она просто исчезла. И это исчезновение давило сильнее любых слов, потому что оно было рассчитано: «посмотрим, как вы без меня».
Прошла неделя. Потом ещё.
Катя не звонила. Виктор тоже не звонил первым. Он ходил по квартире, как человек, который ждёт удара, но удар не прилетает, и от этого ещё страшнее.
А потом, в середине февраля, позвонила Ольга Ивановна.
— Катя, привет, — голос был нейтральный, почти деловой. — Я тут кухонную плитку смотрю. Ты лучше в этом разбираешься. Подскажи, что практичнее?
Катя чуть не рассмеялась. Не потому что смешно — потому что абсурдно. Никаких «извини», никаких «я была не права». Просто — переход на новую роль. Как будто человек сменил тактику, не признавая, что прежняя провалилась.
— Какой бюджет? — спокойно спросила Катя.
— Ну… — Ольга Ивановна замялась. — Не самый дешёвый, конечно. Но и не… ты поняла.
— Поняла, — Катя ответила ровно. — Тогда смотри: матовую, не слишком светлую, чтобы не вытирать каждый день. И чтобы швы были мелкие — иначе потом замучаешься.
— Угу, — пробормотала свекровь и вдруг тихо добавила: — Виктор… он как?
Катя на секунду прикрыла глаза. Вот оно. Тонкая нитка контроля, попытка через неё пройти.
— Нормально. Дети в школе. Живём, — сказала она коротко.
Ольга Ивановна вздохнула.
— Ладно. Спасибо.
Разговор закончился, и Катя поймала себя на странном ощущении: ей стало легче. Не потому что свекровь «исправилась», нет. Просто потому что теперь Катя чувствовала: она не обязана играть роль.
Весной Ольга Ивановна действительно затеяла ремонт — и, что удивительно, наняла рабочих. Позвонила один раз, спросила про электрику, попросила контакт. И всё. Никаких «приезжайте срочно», никаких «я тут одна».
Однажды вечером Виктор сказал, будто боялся сглазить:
— Ты заметила, она меньше… требует?
— Заметила, — ответила Катя. — Я даже не привыкла к этому. Всё время жду, что сейчас начнётся.
Виктор усмехнулся и потер переносицу.
— Знаешь, что самое странное? Мне тоже стало легче. Как будто я всё время носил чужую сумку и думал, что это моя обязанность. А оказалось — можно поставить на землю.
Катя посмотрела на него внимательно.
— Только не вздумай снова поднять её по привычке.
Он кивнул.
— Я не хочу обратно.
Следующий декабрь пришёл тихо. Без строительных пакетов в прихожей. Без «мама придумала». Ольга Ивановна позвонила за неделю до праздника, спросила, во сколько они приедут в гости — и когда Виктор сказал: «второго января, на пару часов», — просто ответила: «хорошо». Катя даже не сразу поверила.
Тридцать первого они остались дома. Дети носились вокруг ёлки, спорили, кто будет развешивать гирлянду. Виктор резал салат и ворчал на нож, который «вечно тупится». Катя поставила в духовку утку и впервые за много лет не думала о том, что сейчас кто-то ворвётся и скажет: «а давайте срочно…»
Поздно вечером, когда дети уже уснули, Виктор сел рядом с Катей на кухне, налил ей чай и сказал тихо:
— Я думал, мы не переживём тот Новый год.
Катя смотрела на огоньки гирлянды, отражавшиеся в стекле окна, как в кривом зеркале.
— Я тоже думала, что всё развалится, — призналась она. — Но, видимо, иногда нужно сделать неприятное, чтобы не жить в неприятном постоянно.
Виктор молчал, потом спросил:
— Ты простила?
Катя усмехнулась.
— Я не церковь, Витя. Я не «прощаю» торжественно. Я просто смотрю: ты меня слышишь или нет. Сегодня — слышишь. Завтра — посмотрим.
Он кивнул, и в его лице было то, чего раньше почти не было: взрослое принятие ответственности. Не героизм. Не «я всё решу». Просто понимание: да, это его работа — выбирать.
Катя вдруг почувствовала усталость — но не ту, от которой хочется плакать. А ту, которая приходит после тяжёлого длинного дела, когда ты наконец поставил точку и можешь лечь спать.
И где-то на краю мысли мелькнуло: это ещё не конец. Ольга Ивановна не превратится в другого человека. Она всё равно будет пытаться тянуть одеяло на себя — осторожно, изящно, как умеет. Но теперь у них хотя бы есть свои правила. Их можно нарушить, можно спорить, можно договариваться — но они есть.
Катя подняла кружку.
— За то, что мы наконец живём своей жизнью, — сказала она.
Виктор поднял свою.
— И за то, что ты не дала мне остаться мальчиком, — тихо ответил он.
Она посмотрела на него и вдруг сказала, не язвительно, а прямо:
— Я не спасала тебя, Витя. Я спасала себя. А ты просто… успел проснуться.
Виктор улыбнулся — устало, по-настоящему. Как человек, который впервые за долгие годы не боится телефонного звонка.
За окном кто-то запускал фейерверки. В подъезде хлопали двери, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то тащил пакеты. Обычная Россия, обычный многоэтажный вечер. И в этой обычности было наконец что-то правильное: их дом больше не был филиалом чужих решений.
Катя выключила на кухне свет и пошла в комнату. Гирлянда на ёлке мигала ровно, спокойно, будто подтверждала: да, так тоже бывает. Не идеально, не сладко, не «как в рекламе». Зато по-настоящему.
Игорь не поверил своим глазам — бездомная собака возила по земле дорогущий гаджет