За окном старой московской квартиры серым полотном разворачивался ноябрь. Мелкий дождь вперемешку со снегом бился в стекло, словно просясь погреться, но внутри, в их некогда уютном гнезде, тепла тоже почти не осталось. Анна стояла у плиты, помешивая кашу. Пар поднимался к потолку, оседая каплями на старых обоях, которые они собирались переклеить еще три года назад.
В соседней комнате послышался скрип дивана — звук, который в последнее время вызывал у Анны непроизвольное содрогание. Игорь проснулся. Значит, скоро начнется привычный распорядок: жалобы на головную боль, сетования на несправедливость мира и неизменное ожидание завтрака, который сам собой появится на столе.
— Ань, ты видела мои носки? — раздался из комнаты сонный, чуть капризный голос мужа. — И что у нас сегодня на поесть? Опять каша?
Анна не ответила. Она смотрела, как в кастрюле лопаются пузырьки, и чувствовала, как внутри нее что-то окончательно обрывается. Десять лет назад, когда они только поженились, Игорь казался ей непризнанным гением, творцом, которому просто нужно немного времени и поддержки, чтобы его талант заметили. Она с радостью взяла на себя быт и заработок, веря, что ее «тыл» позволит ему взлететь. Но годы шли, «проекты» Игоря рождались и умирали в его воображении, а единственным местом, где он проявлял завидное постоянство, стал этот самый продавленный диван.
Игорь вошел в кухню, почесывая затылок. Когда-то статный и красивый, теперь он обрюзг, в глазах появилась неприятная хитринка пополам с ленью. Он заглянул в кастрюлю и недовольно поморщился.
— Могла бы и яичницу поджарить. С колбасой.
— Колбаса закончилась вчера, — спокойно произнесла Анна, не оборачиваясь. — Как и деньги на нее.
— Опять ты за свое, — Игорь тяжело вздохнул и уселся на табурет. — Ну началось. Ты же знаешь, у меня сейчас сложный период. В издательстве сказали, что мой слог слишком «тонкий» для нынешнего читателя. Им подавай упрощенку, а я не могу переступить через себя. Ты же сама говорила, что искусство требует жертв.
— Я говорила, что искусство требует труда, Игорь. А ты за последний месяц не написал ни строчки. Зато вчера я видела в твоем телефоне уведомление о покупке какой-то игры. На чьи деньги, позволь спросить?
Игорь на мгновение замялся, но тут же принял вид незаслуженно обиженного человека.
— Это для вдохновения! Мне нужно иногда разгружать мозг, Аня. Ты становишься мелочной. Эти копейки…
— Эти «копейки» я заработала, отсидев десять часов в архиве с пыльными папками, — Анна наконец повернулась к нему. В ее глазах не было злости, только бездонная усталость. — Мои глаза слезятся от мелкого шрифта, спина ноет, а я прихожу домой и слышу, что я «мелочная», потому что не хочу оплачивать твое нежелание работать.
— Да что с тобой сегодня? — Игорь вскинул руки. — Погода, что ли, действует? Ладно, не зуди. Дай мне пятьсот рублей, мне нужно встретиться с Олегом, у него есть выход на одного серьезного человека. Это может быть мой шанс.
Анна посмотрела на него так, словно видела впервые. Раньше она бы вздрогнула от его холодного тона, испугалась бы конфликта и послушно полезла в кошелек, лишь бы сохранить подобие мира. Но сегодня в глубине души что-то щелкнуло. Она вспомнила свои сапоги, у которых вчера отвалилась подошва. Вспомнила, как отказывала себе в походе к врачу, потому что Игорю «нужны были новые краски», которые так и засохли нераспечатанными.
— Денег нет, — сказала она отчетливо.
— В смысле? — Игорь замер с ложкой в руке. — Ты же вчера получила расчет за перевод.
— Я оплатила счета. Купила крупу. И отложила на новые сапоги. Тебе денег не будет.
Игорь рассмеялся, уверенный, что это какая-то игра.
— Очень смешно. Хватит ломать комедию, Ань. Мне правда нужно. Это вопрос карьеры.
— Ищи работу, Игорь. Любую. На стройку, курьером, сторожем — мне все равно. С сегодняшнего дня я содержу только себя. И эту квартиру, потому что она принадлежит моей матери. Твои расходы — это твои заботы.
В кухне повисла тяжелая, звенящая тишина. Игорь смотрел на жену, и его лицо медленно наливалось краской. Он не привык к сопротивлению. Все эти годы Анна была его тихой гаванью, его надежным банком, его безотказной опорой.
— Ты это серьезно? — прошипел он. — Ты выставляешь мне счет после всего, что между нами было? Ты предаешь мою веру в тебя из-за каких-то бумажек?
— Я предаю свою глупость, — поправила его Анна. — Ешь кашу, пока не остыла. И начинай думать, где ты возьмешь деньги на ужин.
Она вышла из кухни, оставив мужа наедине с пустеющей тарелкой и осознанием того, что привычный мир, где всё давалось даром, начал рушиться. Анна зашла в спальню и закрыла дверь. Руки ее мелко дрожали, но в груди, под самым сердцем, разливалось странное, давно забытое чувство свободы. Это была первая победа, маленькая и горькая, но именно с нее начинался ее путь назад — к самой себе.
Она села за стол, открыла ноутбук. Работа не ждала. Но теперь, набирая текст, Анна знала: каждое заработанное слово пойдет на ее жизнь, на ее будущее, а не на поддержание иллюзии чужого величия.
За стеной Игорь шумно отодвинул табурет. Послышался грохот посуды — видимо, в порыве гнева он швырнул ложку в раковину. Раньше Анна бы побежала извиняться и сглаживать углы. Теперь она просто надела наушники и погрузилась в работу. Завтра будет новый день, и в нем больше не было места для бесплатного содержания взрослого мужчины.
Первая неделя новой жизни напоминала затяжную холодную войну. Анна вела себя подчеркнуто вежливо, но отчужденно. Она перестала готовить огромные кастрюли борща, которых раньше хватало на три дня бездумного потребления Игорем. Теперь в холодильнике стояли маленькие контейнеры, подписанные четким почерком: «Обед», «Ужин». На полках шкафа сиротливо ютились пачки дешевых макарон и сухари — то, что Анна оставила мужу в качестве «гуманитарной помощи».
Игорь сначала демонстрировал гордое безразличие. Он демонстративно отказывался от предложенной каши, уходил в комнату и громко хлопал дверью, надеясь, что Анна прибежит просить прощения. Но Анна не бежала. Она работала, гуляла в парке в одиночестве и, кажется, впервые за много лет начала высыпаться.
На четвертый день тактика Игоря сменилась. Обида уступила место расчетливой нежности. Вечером, когда Анна вернулась из библиотеки с охапкой книг, в квартире пахло… гарью.
— Анечка, дорогая, ты пришла! — Игорь выскочил в прихожую, обвязанный ее кухонным фартуком, который смотрелся на нем нелепо, как седло на корове. — А я тут решил тебя порадовать. Помнишь, как в начале нашего знакомства я готовил тебе картошечку с грибами?
Анна заглянула на кухню. На сковороде лежало нечто черное и бесформенное. На столе красовалась бутылка дешевого вина — судя по всему, Игорь все-таки нашел заначку или занял у кого-то из старых приятелей.
— Я очень устала, Игорь, — тихо сказала она, снимая пальто. — И я уже поела в столовой.
Лицо мужа на мгновение перекосилось, но он сдержался.
— Ну присядь хоть на минуту. Давай просто поговорим. Мы же родные люди. Неужели этот денежный вопрос может разрушить то, что мы строили годами? Я все осознал. Я был неправ, мало уделял внимания быту. Но я уже ищу варианты! Сегодня звонил Пашка, звал в один проект…
— Какой проект, Игорь? — Анна села на край стула, не снимая шарфа. — Опять «перспективный стартап» без зарплаты, но с великим будущим?
— Ну зачем ты так… Там серьезные люди. Просто нужно немного подождать. А пока… Ань, у меня телефон отключили за неуплату. Мне не могут дозвониться работодатели. Понимаешь? Это же в наших общих интересах. Оплати этот месяц, а с первого гонорара я все верну до копейки. Клянусь.
Он протянул руку, пытаясь накрыть ее ладонь своей. Раньше этот жест действовал на нее магически. В его глазах она видела того юношу, в которого влюбилась — пылкого, обещающего весь мир к ее ногам. Но сейчас она видела только сорокалетнего мужчину, который разучился брать на себя ответственность даже за собственную связь с миром.
— Нет, — отрезала она, убирая руку. — Нет денег на телефон — пользуйся домашним. Или иди в библиотеку, там бесплатный доступ к сети. Я больше не инвестирую в твои обещания.
Игорь вскочил, опрокинув пустой бокал. С маской нежности было покончено.
— Инвестируешь? Ты слышишь себя? Ты заговорила как торговка с рынка! Я — твой муж! Мы в горе и в радости, разве нет? Или это правило работает только тогда, когда у меня есть деньги?
— А когда они у тебя были в последний раз, напомни? — голос Анны оставался пугающе спокойным. — Пять лет назад, когда ты получил наследство от бабушки и спустил его за месяц на оборудование для студии, в которой не записал ни одной песни? Или когда я продала свою машину, чтобы покрыть твои долги по кредитке, о которой я даже не знала?
— Я искал себя! — закричал Игорь, расхаживая по тесной кухне. — Творческий поиск не имеет ценника! Ты приземленная, Аня. Ты всегда была такой. Твои бумажки, твои архивы… Ты не понимаешь полета мысли!
— Знаешь, что я понимаю? — Анна встала, и Игорь невольно замолчал, пораженный ее статью. — Я понимаю, что полет мысли не мешает мужчине покупать хлеб. Я понимаю, что за десять лет я превратилась из женщины в тягловую лошадь, а ты — в паразита, который даже не стесняется своей роли. Тебе не стыдно, что твои ботинки куплены на деньги, которые я откладывала на лечение зубов? Тебе не стыдно смотреть в зеркало?
Игорь хотел что-то возразить, но слова застряли в горле. Он привык, что Анна плачет. Привык, что она оправдывается. Но эта новая Анна смотрела на него с жалостью, и это было больнее любого крика.
— Значит, так, — прошипел он, хватая куртку. — Если ты хочешь жить в мире цифр и расчетов — живи. Но не жди, что я буду это терпеть. Я уйду, и ты еще приползешь просить прощения, когда поймешь, какую пустоту оставил в твоей жизни настоящий талант!
— Дверь запереть не забудь, — бросила она ему вдогонку.
Громкий хлопок входной двери эхом отозвался в пустой квартире. Анна медленно опустилась на стул. Тишина, наступившая вслед за его уходом, не пугала. Она окутывала ее, как мягкое одеяло. Она взяла недопитый чай, посмотрела на сгоревшую картошку и вдруг негромко рассмеялась.
Весь вечер она провела за работой. Без его ворчания, без телевизора, который он вечно включал на полную громкость, работа спорилась. К полуночи она закончила перевод сложной статьи и отправила заказчику. Почти сразу пришел ответ: «Анна, это блестяще. У нас есть для вас постоянный контракт с двойным окладом. Вы согласны?»
Сердце забилось чаще. Это был знак. Судьба словно ждала, когда она освободит место от старого мусора, чтобы дать нечто действительно ценное.
Игорь не вернулся ни в ту ночь, ни на следующий день. Анна знала его привычки: он наверняка отсиживается у Олега, попивая дешевое пиво и жалуясь на «жену-тирана», которая не ценит гения. Она даже собрала его вещи — аккуратно, в два больших чемодана. Она не хотела скандалов, она хотела чистоты.
На третий день в дверь позвонили. Анна подумала, что это Игорь пришел с повинной или за деньгами. Она приготовилась к твердому «нет», но, открыв дверь, увидела на пороге не мужа, а его мать, свекровь — Маргариту Степановну.
Женщина выглядела встревоженной и крайне недовольной. В руках она сжимала старомодную сумочку, а ее губы были сжаты в узкую линию.
— Анна, нам нужно поговорить, — без приглашения прошла она в коридор. — Что за цирк ты устроила? Мой сын спит на неудобном диване у чужих людей, голодный и совершенно разбитый. Ты в своем уме?
Анна закрыла дверь и прислонилась к стене.
— Здравствуйте, Маргарита Степановна. Проходите. Будете чай или сразу перейдем к претензиям?
— Не ерничай! — свекровь прошла на кухню и брезгливо оглядела чистые поверхности. — Игорь рассказал мне всё. Как ты моришь его голодом, как вымогаешь деньги, зная, что он в поиске. Ты же обещала заботиться о нем! Ты клялась в загсе!
— Я клялась быть в горе и в радости, а не быть его пожизненным спонсором, — спокойно ответила Анна, ставя чайник. — Маргарита Степановна, вашему сыну сорок лет. Вам не кажется странным, что его финансовые проблемы решают женщины — то я, то вы?
— Он творческая личность! Ему нужен особый подход! — Маргарита Степановна почти перешла на крик. — Ты знала, за кого выходишь. Ты просто зачерствела со своей работой. Ты убиваешь в нем творца!
— Творец, который не может заработать на телефонную связь, — это не творец, а лентяй, — Анна поставила перед свекровью чашку. — Я больше не буду за него платить. Ни копейки. Если вы считаете, что я неправа — забирайте его к себе. Кормите его, оплачивайте его «поиски» и слушайте о его величии. Я — пас.
Свекровь задохнулась от возмущения. Она привыкла, что Анна — послушная и мягкая невестка, которой можно манипулировать через чувство вины. Но сейчас перед ней стоял другой человек.
— Ты об этом пожалеешь, — холодно сказала Маргарита Степановна, вставая. — Он найдет ту, которая оценит его по достоинству. А ты останешься одна в этой пустой квартире со своими бумажками.
— Пусть найдет, — улыбнулась Анна. — Я буду только рада передать эстафету. Вещи в чемоданах в коридоре. Заберете сейчас или мне выставить их в подъезд?
Когда за свекровью закрылась дверь, Анна почувствовала небывалую легкость. Она поняла, что самым тяжелым грузом в этой квартире были не чемоданы Игоря, а чужие ожидания, которые она тащила на себе долгие годы.
Она подошла к окну. Ноябрьский вечер уже не казался таким серым. В окнах соседних домов загорались огни, и Анна знала: ее огонь теперь горит только для нее одной.
Первые две недели после окончательного разрыва Игорь жил на топливе из чистой, незамутненной ярости. Он был искренне убежден, что Анна совершила роковую ошибку и что её «бунт» — лишь неуклюжая попытка привлечь его внимание. Он обитал в однокомнатной квартире матери, где Маргарита Степановна каждое утро приносила ему в постель свежие блинчики и сочувственные вздохи.
— Ничего, Игореша, — ворковала она, поправляя ему подушку. — Поймет она, кого потеряла. Вот увидишь, прибежит еще, прощения просить будет, да только поздно станет. Ты у меня — бриллиант, просто огранка ей не по зубам оказалась.
Игорь согласно кивал, уплетая блинчики, но в глубине души его начало грызть беспокойство. У матери было уютно, но тесно. К тому же, Маргарита Степановна, при всей своей любви, обладала одной неприятной чертой: она требовала отчета. Если Анна просто молча платила по счетам, то мать выспрашивала всё до копейки: куда пошел, с кем встретился, когда наконец «то самое» издательство оценит его рукопись.
К середине декабря запал Игоря поутих. Сидеть в четырех стенах с матерью оказалось скучно. Друзья, которым он привык жаловаться на «приземленную жену», внезапно стали заняты. Олег, у которого он раньше перехватывал по паре тысяч, прямо сказал: «Слушай, Игорян, у меня ипотека и двое детей. Если Анна тебя больше не спонсирует — ищи работу. Я не собес».
Это было первое столкновение с реальностью. Без Анны, которая служила буфером между ним и жестоким миром ценников, мир оказался колючим и холодным.
— Мам, мне нужны деньги на проезд и… ну, вообще, посидеть где-нибудь, мысли в кучу собрать, — пробормотал он однажды утром.
Маргарита Степановна, которая как раз подсчитывала свою скромную пенсию, посмотрела на него поверх очков.
— Игореша, милый, я бы с радостью. Но в этом месяце за отопление подняли, да и лекарства мои… Ты бы посмотрел что-нибудь. Ну, хоть на полставки. Чтобы на свои личные расходы было.
Это был удар под дых. Если даже мать заговорила о работе, значит, дело было совсем плохо. В тот день Игорь, кипя от негодования, открыл газету с объявлениями. Он решил: «Назло ей! Устроюсь, заработаю миллионы, куплю себе машину, а она пусть локти кусает в своей архивной пыли!»
Выбор пал на «престижную», как ему казалось, вакансию администратора в частной галерее. «Там оценят мой вкус и знание искусства», — думал он, повязывая единственный уцелевший дорогой галстук.
Реальность встретила его в лице тридцатилетнего парня в худи, который даже не взглянул на галстук.
— Опыт работы администратором?
— Я — писатель, поэт, мыслитель… — начал Игорь с достоинством.
— Понятно. Опыта нет. Работа с десяти утра до девяти вечера. Следить за порядком, встречать гостей, проверять билеты, в конце смены — влажная уборка помещения. Зарплата — тридцать тысяч. Устраивает?
— Уборка? — Игорь поперхнулся. — Я — творческая единица! Я не буду мыть полы!
— Следующий! — крикнул парень, не дослушав.
Игорь вылетел из галереи, задыхаясь от унижения. Весь день он бродил по городу, и ноги сами привели его к их с Анной дому. Он смотрел на окна третьего этажа. Там горел теплый, уютный свет. Он представил, как Анна сейчас сидит в кресле, пьет чай с лимоном и, наверное, плачет, осознавая, какую пустоту он оставил.
Он решительно вошел в подъезд. У него всё еще был ключ. Он не собирался сдаваться, он просто хотел «дать ей шанс» искупить вину.
Дверь открылась легко. В квартире пахло чем-то удивительным — корицей, ванилью и… чистотой. Не той привычной чистотой, когда вещи просто распиханы по углам, а какой-то новой, звенящей свежестью. На вешалке в прихожей висело новое пальто — дорогое, элегантное, которого он раньше не видел.
— Аня! — позвал он, проходя вглубь. — Я зашел забрать кое-какие документы.
Анна вышла из кухни. Она выглядела… иначе. Волосы были уложены в аккуратную прическу, на лице — легкий макияж, а в глазах — никакого следа тех слез, на которые он рассчитывал.
— Привет, Игорь. Какие документы? Я всё сложила в папку и отдала твоей матери еще неделю назад.
— Я… я, видимо, не заметил. Слушай, Ань, я тут подумал. Давай перестанем валять дурака. Я готов пойти на компромисс. Я устроюсь в ту галерею, буду вносить свою лепту. А ты пока… ну, в общем, вернем всё как было. Мне трудно творить у матери, там аура не та.
Анна посмотрела на него с интересом, как на странное насекомое.
— «Вернем как было»? Игорь, ты, кажется, не понял. «Как было» — это когда я работала за двоих, а ты тратил мои деньги на свои прихоти. Этого больше не будет. Никогда.
— Ты из-за денег так со мной? Из-за вонючих бумажек? — его голос сорвался на крик. — Я предложил тебе мир!
— Ты предложил мне обслуживание твоего эго, — поправила она. — А теперь посмотри сюда.
Она указала на большой стол в гостиной. На нем стоял новый мощный компьютер, лежали аккуратные стопки профессиональных журналов по лингвистике, а рядом — контракт в красивой папке.
— Я получила должность ведущего редактора в крупном издательском доме. Мой оклад теперь в три раза больше того, что я получала раньше. И знаешь, что самое удивительное? Без твоего вечного недовольства, без твоих завтраков и ужинов, которые я должна была подавать по первому требованию, у меня освободилось четыре часа времени каждый день. Я записалась в бассейн. Я начала учить итальянский. Я живу, Игорь. А ты… ты всё еще ищешь «ауру».
Игорь стоял, оглушенный. Он ждал раскаяния, а наткнулся на триумф. Она не просто справлялась без него — она процветала. Весь его образ «незаменимого гения» рассыпался в прах перед этим новым пальто и этим уверенным взглядом.
— И еще одно, — добавила Анна, подходя к двери и открывая её. — Я подала на развод. Слушание через две недели. Ключи оставь на тумбочке.
— Ты не можешь… мы столько лет… — пролепетал он, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Могу. И уже сделала. Прощай, Игорь. Надеюсь, ты найдешь свою галерею. Но уже без меня.
Когда дверь за ним закрылась — на этот раз окончательно, сменив замок в его душе, — Игорь остался стоять на лестничной клетке. В руке он сжимал связку ключей, которые больше ничего не открывали. Снизу тянуло холодом из открытого подъезда.
Ему вдруг стало страшно. По-настоящему страшно. Он понял, что Анна была не просто кошельком. Она была его связью с реальностью, его защитой от самого себя. А теперь он остался один на один с сорокалетним безработным мужчиной, который умел только красиво говорить, но не умел даже заплатить за собственный хлеб.
Он побрел к матери, в ту самую «тесную ауру», осознавая, что завтра ему всё-таки придется вернуться в ту галерею и взять в руки швабру. Потому что блинчики у Маргариты Степановны имели свойство заканчиваться, а сочувствие — превращаться в горький упрек.
А в квартире за его спиной Анна подошла к окну. Она не чувствовала злости. Только глубокую, спокойную тишину. Она взяла телефон и набрала номер.
— Да, мама. Всё хорошо. Он ушел. Нет, я не плачу. Я улыбаюсь. Завтра приеду, купим тебе ту путевку в санаторий, о которой ты мечтала. Теперь я могу себе это позволить.
Прошел год. Майская Москва задыхалась от аромата цветущей сирени, и этот запах, терпкий и сладкий, казался Анне ароматом самой жизни. Она шла по Патриаршим прудам, ловя на себе восхищенные взгляды прохожих. На ней был легкий шелковый костюм цвета топленого молока, а в руках — папка с рукописью, которую она лично курировала. Теперь она не просто переводила чужие мысли; она была тем, кто решал, какие книги увидят свет.
Жизнь без Игоря оказалась на удивление… легкой. Самым большим открытием для Анны стало то, сколько энергии она тратила на простое удержание их «семейной лодки» на плаву. Когда балласт был сброшен, лодка превратилась в стремительный катер. Она купила небольшую, но уютную студию в новом доме, обставила её по своему вкусу — без громоздких шкафов для «гениальных черновиков» и без вечного запаха застоявшегося табака.
Её карьера совершила головокружительный взлет. Оказалось, что когда ты не приходишь на работу с темными кругами под глазами от ночных подработок на еду для мужа, твоя продуктивность растет в геометрической прогрессии. Директор издательства ценил её за острый ум и безупречное чутье.
— Анна Сергеевна, вы — наше сокровище, — любил повторять он.
Но самое главное произошло внутри. Анна больше не чувствовала себя виноватой за то, что она успешна. Она перестала извиняться за свою силу.
В тот день она зашла в небольшое кафе на углу, чтобы выпить кофе перед презентацией новой серии книг. И там она увидела его.
Игорь сидел у окна. Перед ним стояла чашка самого дешевого американо и блюдце с засохшим печеньем. Он выглядел старше своих лет. Волосы заметно поредели, плечи ссутулились, а на рукаве некогда дорогого пиджака виднелась неаккуратная заплатка. Он что-то быстро писал в блокноте, время от времени затравленно озираясь по сторонам.
Анна хотела пройти мимо, но Игорь поднял глаза. На мгновение в них вспыхнула прежняя надменность, но она тут же погасла, сменившись горьким узнаванием.
— Аня? — он встал, едва не опрокинув чашку. — Тебя не узнать.
— Здравствуй, Игорь, — она присела за соседний столик, не снимая солнечных очков. — Как жизнь? Как творчество?
Игорь засуетился, пытаясь прикрыть блокнотом пятно на скатерти.
— Пишу. Знаешь, сейчас работаю над фундаментальным трудом. О кризисе ценностей в современном обществе. Издатели… они пока присматриваются. Говорят, это слишком масштабно для нынешнего рынка.
Он произнес это по привычке, но в голосе не было прежней убежденности. Это была заезженная пластинка, которую он крутил уже десять лет, и сам начал уставать от этого звука.
— А работа? Ты ведь устроился куда-то? — мягко спросила Анна.
Игорь поморщился.
— Пришлось. Работаю в книжном магазине. Ночным сторожем-консультантом. Платят копейки, зато времени много для размышлений. Мать ворчит, конечно… Здоровье у неё не то, а лекарства, сама знала, какие дорогие. Она всё вспоминает тебя, Ань. Говорит, зря мы тогда… погорячились.
Анна смотрела на него и не чувствовала ни злости, ни торжества. Только легкую, едва уловимую печаль, как при виде старой, вышедшей из моды вещи, которую когда-то очень любил.
— Мы не погорячились, Игорь. Мы просто проснулись. Я — от иллюзий, а ты — от комфорта.
— Ты стала жесткой, — он попытался улыбнуться своей прежней «фирменной» улыбкой, но она вышла кривой и жалкой. — Знаешь, я часто думаю… Если бы ты тогда просто дала мне еще немного времени. Всего полгода. Я бы закончил роман, мы бы сейчас были совсем в другом положении.
Анна покачала седой прядью, выбившейся из прически.
— У тебя было десять лет, Игорь. Шестьсот месяцев. Тысячи дней. И за всё это время ты не сделал ни шага навстречу реальности. Время — это самый дорогой ресурс, и я больше не готова отдавать его в кредит под нулевой процент.
Она достала из сумочки купюру, положила её на стол, перекрывая его счет.
— Это за твой кофе. В последний раз. Больше не заходи в это кафе, оно тебе не по карману.
Она встала, поправила сумку и направилась к выходу. Игорь смотрел ей в спину. Он видел женщину, которая больше не нуждалась в его «высоких материях», потому что она сама создала свою материю — прочную, красивую и настоящую. Он вдруг понял, что всё это время он был не непризнанным гением, а просто маленьким человеком, который прятался за спиной большой женщины. И теперь, когда спина исчезла, его обдували все ветры мира, и ему нечем было укрыться.
Вечер презентации прошел блестяще. Анна стояла на подиуме, рассказывая о новых авторах, о важности труда и о том, что талант без дисциплины — это просто шум. Среди гостей был Андрей — архитектор, с которым они познакомились полгода назад. Он не обещал ей звезд с неба, он просто строил дома и приносил ей цветы без повода. Он смотрел на неё с искренним уважением — не как на «тыл», а как на равного партнера.
После банкета они гуляли по вечерней набережной.
— Ты какая-то задумчивая сегодня, — заметил Андрей, набрасывая свой пиджак ей на плечи.
— Встретила прошлое, — ответила она, вдыхая прохладный речной воздух. — И поняла, что оно больше не имеет надо мной власти.
— Это хороший знак. Значит, место для будущего окончательно освободилось.
Анна улыбнулась и впервые за долгое время почувствовала себя абсолютно счастливой. Она не была «виновата» в том, что перестала содержать мужа. Она была права в том, что начала содержать свою душу.
Её история не была историей о разводе. Это была история о возвращении домой — к самой себе. И в этом доме больше не было места паразитам, пустым обещаниям и холодному ноябрьскому туману. Только свет, только тепло и только те, кто умеет ценить хлеб, заработанный честным трудом.
Игорь так и остался сидеть в кафе, глядя на купюру, оставленную Анной. Он мог бы догнать её, мог бы что-то крикнуть вслед, но он просто сидел и смотрел, как за окном проносятся дорогие машины, в которых люди ехали по своим делам, в свою настоящую, трудную и прекрасную жизнь, к которой он так и не решился прикоснуться.
Через два года книга Анны о психологии успеха стала бестселлером. В одной из глав она написала фразу, которая стала крылатой: «Любовь — это когда двое смотрят в одном направлении, а не когда один смотрит в небо, а другой тащит на себе его рюкзак с камнями».
Игорь всё так же жил с матерью. Он перестал писать «фундаментальные труды» и теперь сочинял короткие отзывы на товары в интернете за копейки. Маргарита Степановна больше не приносила ему блинчики в постель — у неё болели ноги, и теперь уже Игорь, ворча и проклиная судьбу, сам жарил ей яичницу на завтрак. Иногда он видел Анну по телевизору и быстро переключал канал. Ему было невыносимо видеть её улыбку — улыбку женщины, которая наконец-то позволила себе быть богатой, успешной и, самое главное, свободной.
— Забирайте свои котлеты и уходите. И ключи оставьте, — сказала я свекрови, когда терпение лопнуло