Ольга застыла на пороге, глядя на грязные разводы, тянущиеся от входной двери прямо по светлому ламинату в кухню. Она мыла этот пол вчера вечером, потратив последние силы после рабочей недели. Но сейчас из кухни доносился громкий смех, стук вилок и едкий запах дешевых сигарет, который она не выносила. А еще — характерный звук открываемого холодильника. Того самого, который она заполнила продуктами на две недели вперед, потратив почти всю премию.
Она сделала шаг вперед. В прихожей, навалившись друг на друга, горой лежали чужие пуховики. Среди них сиротливо висела ветровка её мужа, Димы.
— Оля, ты? — из кухни выглянул троюродный брат мужа, Виталик. В одной руке он держал надкусанный батон сырокопченой колбасы — той самой, которую Ольга купила к своему дню рождения, — а в другой банку пива. — А мы тут в гости заскочили! Тетя Лида сказала, у вас места много.
Ольга прошла на кухню. За её столом сидели свекровь, Лидия Ильинична, сам Виталик и еще какая-то незнакомая женщина с ребенком. Дима ютился на табуретке в углу, виновато улыбаясь.
— Явилась, хозяйка, — вместо приветствия бросила свекровь. — Что ж ты гостей голодом моришь? В холодильнике, кроме деликатесов, и поесть простому человеку нечего. Я там макароны сварила, да сосиски твои взяла. Сходи в магазин, Виталику с дороги надо нормальной еды купить.
— Это моя колбаса, — ровно произнесла Ольга. — И это моя квартира.
— Ой, не начинай! — Лидия Ильинична закатила глаза. — «Моё, твоё»… Семья у нас общая! Виталик работу потерял, поживет у вас месяцок, пока не устроится. А Света с сыном — это племянница моя, им в общежитии ремонт делают. Не на улице же людям ночевать, когда у родни трешка простаивает?
Ольга посмотрела на мужа.
— Дима, ты знал об этом?
Дима втянул голову в плечи, стараясь стать незаметным:
— Оль, ну мама попросила… Куда им идти? Мы же не чужие люди. Потеснимся немного. Виталик на диване в большой комнате, Света с малым в нашей спальне, а мы с тобой пока на надувном матрасе перебьемся. Или к маме моей поедем, у неё диван свободный.
— К маме? — переспросила Ольга. — То есть, я должна уехать из собственной квартиры, доставшейся мне от бабушки, чтобы тут жил табор?
— Не смей называть родню табором! — стукнула ладонью по столу свекровь. — Ишь, какая важная! Квартира на муже, значит, и его слово тут закон!
— Квартира на мне, Лидия Ильинична. Дима здесь только прописан. Временно.
— Да какая разница! — отмахнулась свекровь. — Муж и жена — все общее. Кстати, раз ты пришла, давай карту. Виталику надо кредит закрыть срочно, коллекторы звонят. У тебя, я знаю, премия была. Мы посчитали — как раз хватит. Потом отдаст.
Она протянула руку ладонью вверх. Требовательно, уверенно, не допуская отказа.
Символом их брака всегда была связка запасных ключей, которая висела на крючке в прихожей. Ольга замечала, что ключи пропадали, потом появлялись. Дима отдавал их матери, чтобы та «проверила цветы» или «занесла банки». Теперь Ольга поняла: эти ключи стали символом того, что у неё нет границ. Её дом был проходным двором, а кошелек — кассой взаимопомощи.
Ольга подошла к столу. Но не чтобы дать карту. Она взяла со столешницы ту самую связку запасных ключей, которую свекровь уже положила перед собой.
— Денег не дам, — твердо сказала она. — И жить здесь никто не будет.
— Ты как со старшими разговариваешь? — возмутился Виталик, дожевывая колбасу. — Тебе тетя Лида сказала — надо помочь.
— У вас пять минут на сборы.
— Дима! — голос Лидии Ильиничны стал угрожающим. — Ты мужик или нет? Твою мать из дома гонят! Скажи ей!
Дима встал. Он посмотрел на Ольгу, потом на мать. Привычка подчиняться властному голосу матери сработала безотказно.
— Оля, ты перегибаешь, — сказал он, стараясь придать голосу жесткость. — Мама права. Извинись и накрой на стол. Или… или я тоже уйду. И подам на развод. Будешь одна в своей трешке.
Он думал, это угроза. Он был уверен, что Ольга, которая годами молчала, сейчас испугается.
Но Ольга вдруг улыбнулась.
— Хорошо, Дима.
— Что «хорошо»? — не понял он.
— Хорошо, что ты уходишь. Это упрощает дело.
Ольга достала телефон.
— Я вызываю наряд. Скажу, что в квартире посторонние, которые отказываются уходить. Документов на аренду у вас нет, права собственности тоже. Вас выведут. Выбирайте: уходите сами сейчас или с протоколом через полчаса.
— Ты не посмеешь! — лицо Лидии Ильиничны пошло пятнами от гнева.
— Уже набираю, — Ольга нажала кнопку вызова. — Дежурная часть?
В кухне стало очень тихо. Слышно было только, как гудит холодильник.
— Собирайтесь, — скомандовала свекровь, злобно глядя на невестку. — Пошли отсюда. Ничего, сынок, она еще пожалеет. Сама придет, когда поймет, что никому не нужна. А мы эту квартиру у неё еще отсудим, я адвоката найду!
— Не отсудите, — спокойно ответила Ольга, опуская телефон. — Это добрачное имущество.
Сборы были быстрыми и нервными. Виталик пытался прихватить с собой остатки продуктов, но поймал тяжелый взгляд Ольги и оставил всё на столе. Свекровь сыпала проклятиями, пока надевала сапоги. Света молча кутала ребенка.
Дима стоял у двери последним.
— Оль, ты серьезно? Из-за колбасы и гостей? Мы же семья…
— Мы не семья, Дима. Ты — их семья. А я для вас просто ресурс. Ключи отдай.
Он медленно достал свою связку из кармана. Положил на тумбочку.
— Я вернусь за вещами.
— Напишешь заранее. Я соберу.
Дверь захлопнулась.
Ольга закрыла замок на два оборота.
Тишина в квартире была абсолютной, непривычной. Не было бубнящего телевизора, не было претензий, не было страха, что сейчас кто-то придет и начнет учить её жизни.
Ольга взяла тряпку и вытерла грязные следы в прихожей. Потом прошла на кухню, включила вытяжку на полную мощность, чтобы убрать запах табака. Она сварила себе кофе — крепкий, ароматный, именно такой, как любила она.
Она села за стол с чашкой в руках. Перед ней лежали две связки ключей. Теперь они принадлежали только ей. И деньги на карте были её.
Телефон пискнул — пришло уведомление из банка о начислении зарплаты. Ольга сделала глоток кофе и подумала, что в этом месяце она, пожалуй, купит себе путевку на море. Туда, где будет только шум волн и никакой родни.
— Лучше я буду работать без выходных совсем, чем ещё хоть раз поеду на дачу к твоим родителям, чтобы пахать там, как рабыня