За окном догорал август. В саду тяжелые, налитые соком яблоки глухо падали в некошеную траву — «бух», «бух», будто мерные удары сердца. Катерина стояла у окна, сжимая в руках остывшую чашку чая. В воздухе пахло сушеной полынью и близкой осенью.
Степан вошел в комнату неслышно, но она почувствовала его кожей. От него пахло чужим — не домом, не опилками из его мастерской, а резкими, заносчивыми духами, которые не растут в их краях.
— Катя, — сказал он негромко, и в его голосе она услышала ту самую просительную нотку, которая бывает у провинившегося пса. — Не начинай. Прошу тебя, только без скандалов. Подумай о детях. Ванечке в первый класс через неделю, Маша только-только плакать перестала по ночам. Зачем им это видеть?
Катерина медленно обернулась. Перед ней стоял человек, с которым она прожила двенадцать лет. Статный, широкоплечий, с первыми серебряными нитями в русых волосах. Тот, за кем она когда-то пошла бы на край света босиком по снегу.
— Без скандалов, значит? — эхом отозвалась она. Голос ее был ровным, как гладь лесного озера. — Тихо, говоришь?
— Так будет лучше для всех, — Степан отвел глаза, разглядывая половицы. — Я не ухожу. Я буду рядом. Просто… так вышло. Она — это другое. Но дом здесь. Ты только не кричи, не позорь нас перед соседями. Пусть всё останется между нами.
Он верил, что управляет ситуацией. Мужская логика: если нет слез и битой посуды, значит, гроза миновала. Он не знал, что в этот момент в душе Катерины выжженная земля покрывалась тонким, прозрачным льдом.
— Хорошо, Степан, — ответила она, аккуратно поставив чашку на стол. — Я сделаю всё тихо. Как ты и просишь. Ради детей.
Весь вечер она была образцовой женой. Накрыла стол: наваристые щи, томленая в печи каша, свежий хлеб, укрытый льняным полотенцем. Она смотрела, как муж ест, как он потихоньку расслабляется, решив, что «пронесло». Она даже улыбнулась ему — той странной, светлой улыбкой, от которой у прохожих на улице обычно сжимается сердце.
Дети, Ваня и Маша, возились в углу с деревянным конструктором. Степан потрепал сына по вихрастой голове, прижал к себе дочку. В его глазах светилось облегчение. Он думал, что купил свое право на двойную жизнь ценой ее молчания.
Но Катерина уже не была той женщиной, которую он знал.
Когда дом погрузился в сон, и только сверчок за печкой завел свою унылую песню, Катерина вышла на крыльцо. Ночь была звездная, глубокая. Она села на ступеньку и начала писать в уме план. Без криков. Без ругани. Без унизительных расспросов «почему она?».
Русская женщина умеет ждать. И русская женщина умеет уходить так, что за ней закрываются не просто двери, а целые миры.
Она знала, что у Степана в райцентре открыта мебельная лавка. Знала, что все документы, все заначки на «черный день» и дарственная на землю, доставшуюся ей от деда, лежат в дубовом бюро. Он считал это общим. Он привык, что Катя — это тыл, который никуда не денется.
— Ты просил тишины, Степа, — прошептала она в ночную прохладу. — Ты ее получишь. Такой тишины ты еще не слышал.
На следующее утро она начала действовать. Сначала — поездка в город, якобы за школьной формой для Вани. Вместо магазина она отправилась к старому нотариусу, Пал Палычу, который когда-то дружил с ее отцом.
— Дочка, ты уверена? — спросил старик, протирая очки. — Степан — мужик справный, в районе уважаемый. Может, перебесится?
— Он просил не скандалить, Пал Палыч, — спокойно ответила Катерина. — Вот я и не скандалю. Я просто забираю своё. То, что по праву принадлежит моим детям и моей памяти.
Она оформила всё: перевод земли на детей под опекой ее матери, отзыв доверенности на ведение дел в лавке (о чем Степан, в своем самодовольстве, давно забыл). Она действовала методично, как хирург.
Возвращаясь домой на рейсовом автобусе, она смотрела на золотые поля, на березовые рощи, мимо которых пролетала жизнь. Ей не было больно. Боль наступит потом, долгими зимними вечерами. Сейчас в ней жила только холодная, кристальная ясность.
Дома ее ждал ужин. Степан был необычайно весел, привез детям гостинцев, а ей — платок. Шелк скользнул по ее рукам, как змеиная кожа.
— Красивый, — сказала она. — Спасибо.
— Ну вот и ладно, Катюша, — он обнял ее за плечи. — Видишь, как хорошо, когда в доме мир. Я ведь тебя ценю. Ты — мать моих детей, ты — святое. А то, на стороне… это так, туман.
Она не вздрогнула. Она лишь подумала о том, что туман обычно рассеивается перед рассветом, оставляя после себя только холодную росу.
— Конечно, Степа. Главное — дети.
В ту ночь она начала собирать вещи. Не чемоданы — это слишком заметно. Она понемногу складывала самое ценное в старый сундук в подполе. Свои книги, детские альбомы, сменную одежду. Она делала это в предрассветные часы, когда сон Степана был самым крепким.
Каждый его храп отдавался в ее ушах как напоминание: он верит в ее слабость. Он верит, что ее терпение — это бездонный колодец. Но у каждого колодца есть дно.
Дни потянулись ровные, как полотно, которое Катерина ткала в юности. Со стороны казалось, что в доме воцарился небывалый лад. Степан, окрыленный тем, как легко «уладилось» дело с изменой, стал даже предупредительнее. Он чаще бывал дома, привозил Катерине то отрез на платье, то заграничные конфеты в жестяных коробках, купленные в городе. Он принимал её спокойствие за покорность, а её молчание — за прощение.
Но Катерина не прощала. Она просто строила стену — кирпичик за кирпичиком, не роняя ни звука, не проливая ни единой слезинки при муже.
— Ты у меня золотая женщина, Катя, — говаривал он вечером, засиживаясь на крыльце с папиросой. — Другая бы уже полдеревни на уши поставила, к председателю побежала или патлы сопернице выдрала. А ты… ты мудрая. На таких земля держится.
Катерина в это время в тени сеней лишь крепче сжимала пальцы. «Земля держится, Степа, — думала она, — да только из-под твоих ног она уже уходит».
Втайне от него она навестила свою двоюродную сестру, Анну, которая жила в соседнем районе и работала на почте. Анна была женщиной хваткой, одинокой и преданной семье.
— Поможешь, Анюта? — спросила Катерина, выкладывая на стол сверток с документами. — Мне нужно, чтобы к первому сентября у меня был дом. Пусть старый, пусть на окраине, лишь бы крепкий. И чтобы никто в нашей округе об этом ни сном ни духом.
Анна долго смотрела на сестру, замечая тугую жилку на её шее.
— Степан-то знает?
— Степан просил тихо. Я исполняю волю мужа.
— Ох, Катька… — Анна покачала головой. — Тихие вы, бабы, страшные в своем гневе. Всё сделаю. Есть у нас домик от бабки покойной остался, через две улицы от школы. Сад там запущенный, зато колодец свой и печь исправная.
В течение следующей недели Катерина начала «тихую жатву». Каждый раз, когда Степан уезжал в райцентр к своей пассии — молодой разведенке из управления связи, — Катя действовала. Она не рылась в его карманах, не искала писем. Она просто выносила из дома то, что принадлежало ей по праву наследства и долгого труда.
Её старинное серебро, иконы в окладах, приданое, которое копилось годами — всё это потихоньку перекочевало в схрон у Анны. Степан ничего не замечал. Мужчины редко замечают отсутствие салфеток на комоде или то, что на полках стало чуть свободнее. Его взгляд скользил по поверхности, а суть ускользала.
Однажды он вернулся поздно, сияющий, с запахом того самого чужого парфюма.
— Катя, я тут подумал… — начал он, присаживаясь к столу. — Может, нам Ванечку в городскую гимназию отдать? Там и условия лучше, и связи будут. Я договорюсь, у меня там… знакомая есть, поможет с бумагами.
Катерина медленно помешивала варенье в тазу. Густой, малиновый пар окутывал её лицо.
— Как скажешь, Степан. Как решишь. Главное, чтобы детям было хорошо.
Она знала: никакой гимназии не будет. Будет сельская школа в другом районе, где никто не будет тыкать в её детей пальцем, шепчась о «гулящем отце».
Самым сложным было скрывать правду от детей. Ванечка уже всё понимал по-своему, видел, что мать стала тенью, а отец — гостем.
— Мам, а почему ты не поешь? — спросил он как-то вечером, когда она укладывала их спать. — Раньше ты всегда пела про «тонкую рябину».
— Голос пропал, сынок, — она поцеловала его в лоб. — Простудилась, видно. Ничего, скоро зима, будем сказки читать.
Степан в это время считал прибыль в своей тетрадке. Его дело процветало, и он чувствовал себя хозяином жизни. Он даже начал верить, что Катя смирилась с его «второй семьей» и примет всё, что он предложит. Он даже планировал познакомить их — мол, современные люди, надо жить без вражды.
За три дня до конца августа наступила решающая минута.
Степан уехал в город на крупную ярмарку, обещал вернуться через два дня с подарками к школе.
— Жди, Катюша! — крикнул он из окна машины. — Привезу тебе монисто, о котором ты мечтала!
Как только пыль за его машиной улеглась, Катерина вышла на середину двора. Она перекрестилась на старую церковь, чей купол виднелся за лесом.
К дому подъехал грузовик — это Анна договорилась с надежным человеком.
— Грузите, ребята, — сказала Катерина негромко. — Только быстро.
В грузовик отправились кровати, сундуки, детские вещи, мешки с мукой и крупой, которые она закупала впрок на «свои» деньги от продажи рукоделия. Она забирала даже шторы с окон. Она хотела, чтобы тишина, о которой он просил, стала абсолютной. Чтобы в доме не осталось даже её запаха.
К вечеру дом опустел. Остались только голые стены, тяжелый дубовый стол, который было не вывезти, и кровать Степана. Катерина прошла по комнатам. Эхо её шагов гулко отдавалось в пустоте. Здесь прошла её молодость. Здесь она плакала от счастья, когда родилась Маша. Здесь она впервые узнала, что такое предательство, которое бьет в спину в самый теплый полдень.
Она оставила на столе одну-единственную вещь. Это был тот самый шелковый платок, что он подарил ей недавно. Рядом лежала записка. Короткая, написанная четким, каллиграфическим почерком — она всегда хорошо писала.
«Ты просил, чтобы всё было тихо. Ты просил за детей. Я услышала тебя, Степан. Теперь здесь будет очень тихо. Дети в безопасности, документы у нотариуса, земля им отписана. Не ищи нас. Скандала не будет — я ухожу так, как ты хотел: без слов и без сцен. Живи в тишине».
Она заперла дверь, положила ключ под половичок — как они всегда делали, когда уходили в гости.
Когда машина тронулась, Катерина не обернулась. Она смотрела вперед, где за горизонтом начиналась новая жизнь, пахнущая соснами и свободой. В её кармане лежали деньги, вырученные от продажи своей доли в его деле — Пал Палыч сработал чисто, предъявив старые расписки, о которых Степан в хмелю успеха и не помнил.
Степан вернулся через два дня. Он был весел, в багажнике лежали сладости и тот самый подарок. Он зашел во двор, насвистывая мотивчик.
— Катя! Ваня! Машка! Папка приехал!
Никто не отозвался. Даже собака, которую Катерина забрала с собой, не тявкнула из конуры. В саду так же глухо падали яблоки — «бух», «бух».
Степан толкнул дверь. Она была не заперта. Он вошел в дом и замер. В нос ударил запах пустоты — холодный, пыльный дух нежилого помещения. Окна без штор смотрели на него как пустые глазницы.
Он прошел в комнату. Ни ковров, ни детских игрушек, ни её любимых фиалок на подоконнике. Только стол. И на нем — яркое пятно шелка.
Степан взял записку. Его руки начали мелко дрожать. Он читал строки по несколько раз, не в силах осознать, как «тишина» может иметь такой сокрушительный вес.
Степан сидел на голом полу посреди пустой горницы. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь немытое стекло, высвечивал танцующие пылинки. В доме было так тихо, что он слышал собственное хриплое дыхание. Он смял записку в кулаке, потом расправил её, снова впиваясь глазами в ровные строчки. «Без скандалов…». Эти слова теперь жгли его сильнее, чем если бы она вылила ему на голову ушат кипятка.
Он вскочил, бросился к соседям.
— Где они?! Куда уехали?! — орал он, теряя свое хваленое самообладание, колотя в ворота деда Савелия.
Старик медленно вышел на порог, опираясь на клюку, и долго смотрел на Степана выцветшими, всё видевшими глазами.
— А чего ты шумишь, Степан? — спокойно спросил Савелий. — Ты же сам говорил, что тишина — залог семейного счастья. Вот Катерина тебе её и оставила. Сполна.
— Да как же так… дети… дом… — лепетал Степан, чувствуя, как земля под ногами становится зыбкой.
— Дети при матери. А дом… дом, паря, это не бревна. Это когда тебя ждут. Тебя, видать, больше не ждут.
Степан метался по району три дня. Он поехал в город, к той самой «другой», ради которой просил Катерину о молчании. Но, войдя в её квартиру, он вдруг увидел всё в ином свете. Без домашнего уюта, без Катиного тепла, эта женщина показалась ему чужой и мелкой. Её кокетство теперь раздражало, а духи казались удушливыми.
— Ты чего такой хмурый, Степушка? — щебетала она, потягиваясь. — Подумаешь, ушла. Зато теперь нам никто не мешает. Давай заживем!
— Замолчи, — глухо бросил он.
Он понял, что «на стороне» было сладко, только пока за спиной стояла Катерина — надежная, как вековая сосна. Теперь сосны не было, и его обдувало ледяным ветром со всех сторон. Оказалось, что без «тихого тыла» он — просто мужик со средней руки лавкой, который в одночасье потерял смысл возвращаться куда-либо.
А в это время в старом доме на окраине соседнего района жизнь начинала теплиться заново. Катерина не давала себе времени на раздумья. Днем она работала в саду, вырезая сухие ветки и вычищая колодец. Вечером белила печь. Руки её, привыкшие к труду, наливались тяжестью, а в голове не осталось места для обиды — только расчет и забота о детях.
Ванечка и Маша быстро привыкли к новому месту. Дети — они как трава: где поливают, там и растут. Здесь не было тяжелого напряжения, которое висело в старом доме. Здесь мама снова начала улыбаться, пусть и одними глазами.
Прошел месяц. Сентябрь выдался золотым и кротким. Катерина устроилась в местную школу вести кружок рукоделия — её вышивки всегда славились на всю округу.
Однажды вечером, когда она развешивала белье во дворе, у калитки остановилась знакомая машина. Сердце Катерины пропустило удар, но руки не дрогнули. Она спокойно закрепила последнюю прищепку и только тогда обернулась.
Степан выглядел плохо. Осунулся, зарос щетиной, глаза покраснели от бессонных ночей. Он стоял у забора, не решаясь войти.
— Нашел всё-таки, — негромко сказала она.
— Катя… — голос его сорвался. — Прости. Я всё понял. Я всё брошу, я ту лавку продам, мы уедем куда хочешь. Только вернись. Или я здесь останусь, в ногах буду валяться.
Он ждал крика. Ждал, что она начнет попрекать его, выплеснет всю ту горечь, что копилась в ней. Ему нужно было это покаяние через скандал, чтобы очистить совесть.
Но Катерина просто подошла к калитке. Между ними была невысокая деревянная перегородка, но Степану казалось, что это Великая стена.
— Помнишь, Степа, ты просил ради детей? — спросила она.
— Помню…
— Так вот. Ради детей я и ушла. Чтобы они не видели, как их отец лжет. Чтобы они не учились у матери терпеть унижение за кусок хлеба. Ты хотел тишины — ты её получил.
— Я не могу в той пустоте, Катя! Дом мертвый!
— Дом умер не тогда, когда я уехала, Степан. А тогда, когда ты принес в него чужой запах и думал, что я не замечу. Или что я настолько себя не уважаю, что сделаю вид, будто ничего не случилось.
Она посмотрела на него — без злобы, без ненависти. В её взгляде было лишь спокойное, бесконечное «прощай».
— Ваня! Маша! — позвала она.
Дети выбежали из дома. Увидев отца, они замерли. Степан рванулся к ним, прижал к себе, зашептал что-то сбивчивое.
— Папа, а ты к нам в гости приехал? — спросила Маша, заглядывая ему в лицо. — У нас тут печка новая, и сад большой!
Слово «в гости» ударило Степана сильнее любого проклятия. Он понял: он больше не часть их мира. Он — гость. Приходящий и уходящий.
— В гости, дочка, — ответил он, сглатывая комок.
Катерина вынесла ему сверток.
— Здесь твои документы, которые ты оставил в бюро, и часть денег за землю. Пал Палыч всё подготовил. Я не взяла лишнего, Степа. Мне чужого не надо. Но и своё я больше никому не отдам.
Она стояла на пороге своего нового-старого дома, в простом ситцевом платье, с волосами, убранными под платок. Сильная, прямая, настоящая. Степан смотрел на неё и понимал, что он потерял не просто жену. Он потерял свою душу, которую она бережно хранила все эти годы в своих ладонях.
— Больше не приедешь? — спросил он, садясь в машину.
— К детям — когда захочешь. Мы не враги, Степан. Мы просто… чужие люди.
Машина тронулась, поднимая пыль. Катерина проводила её взглядом, пока красный свет фар не скрылся за поворотом. Она вдохнула полной грудью прохладный вечерний воздух. Пахло дымком, прелой листвой и миром.
Она зашла в дом, заперла дверь на щеколду. В комнате было тепло. На столе стоял свежий хлеб, а дети уже спорили, какую сказку будут читать на ночь.
Она сделала всё тихо. И в этой тишине впервые за много лет она услышала саму себя.
Знаешь, что обидно? Что я пашу, а твоя мама отдыхает на мои деньги! — взорвалась жена, увидев фотографии в соцсетях