— Это моя квартира, а не ваша дача для круглогодичного проживания! — Ольга швырнула на стол квитанцию, и та подпрыгнула, словно испугавшись собственного приземления. — Вы опять переложили мои лекарства. Где они теперь?
Нина Петровна замерла у плиты, в руках — половник над сковородой с подгорающей картошкой. Запах гари пополз по кухне, смешиваясь с ароматом дешёвого крема для рук, которым свекровь мазала свои «страдающие» суставы каждые два часа.
— Опять начинается, — протянула она, не оборачиваясь. — Лекарства я убрала в шкаф над холодильником. Чтобы дети, не дай бог, не добрались. Хотя у вас их нет, но вдруг заведутся? А вдруг соседский мальчик залезет? Ты же дверь всегда нараспашку держишь.
— У меня нет детей. У меня нет соседского мальчика. И дверь я держу закрытой, потому что живу одна в своей квартире. А вы — гостья. Временная.
— Временная? — Нина Петровна наконец повернулась, половник в руке взметнулся вверх, брызнув маслом на фартук. — Три месяца — это временно? Андрюша, ты слышишь, что она говорит?
Андрей стоял в дверном проёме, сжимая в руках телефон. Лицо — маска усталости и раздражения, которое он тщательно прятал под маской «я сейчас всё улажу». Он не ответил. Просто опустил взгляд на пол, где валялся его носок — чёрный, с дырой на пятке. Ольга заметила его ещё утром, но не стала поднимать. Пусть лежит. Пусть напоминает, чья здесь территория.
— Мама приехала к нам, — наконец выдавил он. — Не к тебе. Ко мне. И раз я здесь живу, она имеет право…
— Право на что? — Ольга встала, отодвинув стул так резко, что ножки заскребли по линолеуму. — На то, чтобы решать, где мне хранить таблетки от мигрени? На то, чтобы каждое утро в восемь часов жарить селёдку, зная, что я ненавижу этот запах? На то, чтобы стучать в дверь ванны, когда я моюсь, и требовать «расписание»?
— Я же не со зла! — Нина Петровна бросила половник в раковину. Звон разнёсся по квартире, как сигнал тревоги. — Я думаю о твоём здоровье! Селёдка — полезная, омега-три! А ванна — для всех, не только для тебя! Ты что, королева, чтобы одна пользоваться?
— Королева — нет. Но собственник — да.
Тишина. Даже тиканье часов с розовыми котиками, которые Нина Петровна повесила «для уюта» поверх Ольгиных минималистичных серых, на секунду замерло.
Андрей шагнул вперёд:
— Оля, хватит. Не унижай маму.
— Я унижаю? — Она рассмеялась — коротко, безрадостно. — Андрей, ты хоть понимаешь, что происходит? Твоя мать живёт у меня уже девяносто два дня. Она приехала «на недельку, пока ремонт». Потом «ещё на пару дней, соседи шумят». Потом «зачем платить за хостел, если у вас комната пустует». А теперь она распоряжается моей кухней, как будто купила её на свои деньги. А ты стоишь и говоришь: «Не унижай маму».
— Мы же семья! — взвизгнула Нина Петровна, хватаясь за сердце. — Я для вас старалась! Телевизор купила! Кровать новую! Всё для удобства!
— Телевизор купила за мой счёт, — спокойно сказала Ольга. — Потому что «у Олечки заначка есть». Кровать — тоже. А удобство — для кого? Для тебя. Ты спишь в отдельной комнате, на новой кровати, с телевизором. Я — в спальне с мужем, который предпочитает молчать, когда его мать устраивает мне жизнь.
— Я не молчу! — Андрей сжал кулаки. — Я пытаюсь вас помирить!
— Помирить? — Ольга подошла к окну, отодвинула занавеску. За стеклом — серый двор, детская площадка с облезлой горкой, машина соседа, припаркованная на газоне. Обычная российская реальность. — Ты не миришь. Ты выбираешь сторону каждый раз, когда молчишь. И каждый раз — её.
— Она мать!
— А я — жена. Или ты забыл?
Она повернулась к нему. В глазах — не слёзы, а лёд. Холодный, прозрачный, безжалостный.
— Помнишь, как мы покупали эту квартиру? Твой отец тогда сказал: «Андрей, квартира на Олю. Без вариантов». Ты тогда кивал, улыбался, говорил: «Да, пап, конечно, Оля заслужила». А сейчас? Сейчас ты позволяешь своей матери вести себя так, будто она здесь хозяйка. А я — гостья. Нежеланная.
— Она не хотела… — начал Андрей.
— Она хотела всё. И получила. Потому что ты дал.
Нина Петровна вдруг села на стул, приложила ладонь ко лбу.
— У меня давление подскочило. Андрюша, таблетки… в шкафу над холодильником…
Ольга не шевельнулась.
— Ищи сама. Это твой шкаф теперь.
Андрей бросил на неё взгляд — полный обиды, разочарования, чего-то похожего на ненависть. Потом молча прошёл на кухню, достал таблетки, налил воду. Подал матери. Та взяла, пригубила, закрыла глаза.
— Я устала от этой войны, — прошептала она. — Приехала к сыну, а меня тут… унижают.
— Никто тебя не унижает, мам, — Андрей погладил её по плечу. — Просто Оля устала. Работа, стресс…
— Стресс? — Ольга фыркнула. — Стресс — это когда тебя лишают личного пространства. Когда ты не можешь нормально выспаться, потому что кто-то включает телевизор в шесть утра. Когда ты не можешь поговорить по телефону с подругой, потому что за стеной — уши. Стресс — это когда твой муж выбирает мать вместо тебя. Каждый. Чёртов. Раз.
Она прошла в спальню, захлопнула дверь. Не на замок — ещё не на замок. Но громко. Чтобы услышали.
Села на край кровати. Сердце колотилось, как будто она только что выиграла спринт. Или проиграла марафон. Не понять.
Вспомнила день покупки квартиры. Осенний дождь за окном нотариальной конторы. Отец, Павел Сергеевич, сидел рядом, держал её за руку. Андрей — напротив, с папкой документов.
— Брачный договор, — сказал отец тогда, глядя прямо в глаза Андрею. — Не обижайся, сынок. Просто так надо. Жильё — на Олю. Ты прописываешься, живёшь, но собственник — она.
Андрей кивнул. Улыбнулся. Даже пошутил:
— Папа, мы же любить друг друга будем. Зачем эти формальности?
Отец тогда ничего не ответил. Только посмотрел на него долгим взглядом — тем, которым смотрят на человека, чьё будущее уже видят.
И вот оно — будущее. Три месяца жизни с тёщей, которая превратила двухкомнатную квартиру в полигон для отработки материнского контроля. Каждая мелочь — повод для вмешательства. Каждый шаг — под наблюдением. Каждое слово — под анализом.
Ольга встала, подошла к шкафу. Открыла дверцу. Внутри — её вещи. Аккуратно сложенные. Но не так, как она складывала. Платья переставлены местами. Бельё — не в том ящике. Даже духи — не на полке, где они всегда стояли, а на туалетном столике, рядом с маминой помадой.
«Она думает, что это её дом, — пронеслось в голове. — И он позволяет ей так думать».
Вечером Андрей зашёл в спальню. Сел на край кровати. Молчал минут пять. Ольга лежала, глядя в потолок. Не поворачивалась.
— Я поговорил с мамой, — наконец сказал он. — Она обещала… быть аккуратнее.
— Аккуратнее? — Ольга повернула голову. — Андрей, ей не нужно быть аккуратнее. Ей нужно уехать.
— Она же старая. Одна. Квартира в ужасном состоянии…
— Снимите ей квартиру. Я помогу. Но здесь — нет.
— Ты не понимаешь… — Он провёл рукой по лицу. — После отца… она одна. Я не могу её бросить.
— Ты не бросаешь её. Ты позволяешь ей бросить меня.
Он замолчал. Потом встал, вышел. Ольга услышала, как он что-то шепчет матери на кухне. Потом — тихий плач. Не её. Мамины всхлипы.
«Она умеет плакать по заказу, — подумала Ольга. — Как актриса в дешёвом сериале. И он в это верит. Каждый раз верит».
На следующее утро она проснулась от звука — скрежет ножа по тарелке. В восемь утра. В её квартире. На кухне.
Вышла из спальни. Нина Петровна сидела за столом, ела бутерброд с селёдкой. Рядом — чашка чая. Её чай. Из её коробки. Той самой, которую она привезла из Питера, дорогую, с бергамотом.
— Доброе утро, Оленька, — улыбнулась свекровь, не отрываясь от еды. — Андрюша уже ушёл. Сказал, что у него важный день. Я ему с утра рыбки сделала — для силы. А ты чего такая хмурая? Поспишь ещё.
Ольга подошла к столу. Взяла чашку. Вылила чай в раковину. Прямо перед ней.
— Это мой чай. Больше не трогай.
Нина Петровна замерла. Потом медленно положила нож.
— Ты что творишь? Это же продукт! Люди голодают, а ты…
— Мне плевать на голодающих. Мне плевать на твои лекции. Это моя квартира. Мои вещи. Мои правила. И если ты ещё раз возьмёшь что-то без спроса — я выставлю тебя за дверь. Без разговоров.
— Ты с ума сошла! — Нина Петровна вскочила. — Андрей! Андрей, иди сюда!
Но Андрея не было. Он ушёл на работу. Оставил их наедине.
— Андрея нет, — спокойно сказала Ольга. — И знаешь что? Впервые за три месяца я рада этому. Потому что он всегда встаёт на твою сторону. А сейчас — только мы. Ты и я. И правила устанавливаю я.
— Я пожалуюсь твоему отцу! — выпалила Нина Петровна.
— Пожалуйся. Он скажет тебе то же самое.
Ольга прошла в ванную. Закрыла дверь. Заперла. Прислонилась лбом к холодному зеркалу. В отражении — бледное лицо, тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы. Женщина, которая теряет себя.
«Это не жизнь, — подумала она. — Это существование под чужим контролем. И он позволяет этому происходить. Он — взрослый мужчина, а ведёт себя как мальчик, который боится огорчить маму».
Вечером зазвонил телефон. Отец.
— Ну как ты там, дочка? — голос был мягкий, но в нём слышалась тревога.
— Нормально, пап.
— Не ври мне. Я знаю этот тон. Что случилось?
Она рассказала. Всё. Про селёдку. Про чай. Про таблетки. Про молчание Андрея. Про ощущение, что живёшь в чужой квартире.
Павел Сергеевич молчал долго. Потом сказал:
— Завтра приеду.
— Не надо, пап. Я сама…
— Ты сама молчишь уже три месяца. Хватит.
На следующий день он приехал. В десять утра. С портфелем. С документами. С лицом, на котором не было ни капли «доброго дедушки».
Нина Петровна открыла дверь, улыбнулась:
— Павел Сергеевич! Какими судьбами?
— Судьбами, Нина, — ответил он, проходя мимо. — Садись. Оба.
Они сели за кухонный стол. Андрей — бледный, напряжённый. Нина Петровна — с вызовом в глазах. Ольга — в стороне, у окна.
— Я принёс документы, — начал отец. — Свидетельство о праве собственности. Брачный договор. Выписку из ЕГРН. Всё чисто. Квартира — Ольги. Стопроцентно. Без долей. Без обязательств.
— Мы и не спорим! — фыркнула Нина Петровна. — Мы же временно…
— Временно — это когда человек спрашивает разрешения. А не когда сам решает, где ему жить, что есть, куда девать чужие вещи.
Он повернулся к Андрею:
— Сынок. Ты знал, что мама перекладывает вещи Оли? Что жарит селёдку по утрам? Что стучит в дверь ванны?
Андрей молчал. Потом кивнул.
— Знал. Но думал, это мелочи…
— Мелочи? — Отец повысил голос. Впервые за много лет Ольга услышала в нём сталь. — Мелочи — это когда забыл вынести мусор. А когда лишаешь человека личного пространства — это не мелочь. Это насилие. Психологическое.
— Вы слишком громко говорите! — взвизгнула Нина Петровна. — У меня сердце…
— Сердце у вас в порядке. Я видел ваши анализы — Андрей показывал. Всё нормально. Просто нервы крепкие — для достижения целей.
— Каких целей?! — Она вскочила. — Я приехала помочь сыну! А тут меня… унижают!
— Вы приехали занять чужое место, — спокойно сказал Павел Сергеевич. — И вы прекрасно знаете, что делаете. Вы стравливаете их. Каждый день. Каждым жестом. Каждым словом. Вы хотите, чтобы Андрей выбрал вас. И он выбирает. Потому что слаб.
— Папа… — прошептал Андрей.
— Не «папа». Ты взрослый мужчина. Тебе тридцать два года. Ты должен уметь сказать матери «нет». Но ты не умеешь. Потому что с детства был её мальчиком. А теперь — её мужем. В одном лице.
Нина Петровна заплакала. Настоящие слёзы? Или показные? Ольга не могла понять. Но отцу было всё равно.
— Я даю вам сутки, — сказал он. — Чтобы собрать вещи. Чтобы найти жильё. Хоть хостел. Хоть к родственникам. Но завтра в это время вас здесь не должно быть.
— Это шантаж! — закричала Нина Петровна. — Я вызову полицию!
— Вызови. Покажи им договор аренды. Или хотя бы письменное разрешение от собственника. У тебя его нет. Потому что Оля никогда не давала согласия на постоянное проживание.
Тишина. Густая, тяжёлая.
Андрей смотрел в пол. Потом поднял глаза на Ольгу.
— Ты этого хотела?
— Я хотела жить в своей квартире как хозяйка. А не как гостья в чужом доме.
— Ты могла сказать раньше…
— Я говорила. Каждый день. Ты не слышал. Или не хотел слышать.
Он встал. Молча прошёл в комнату. Начал собирать вещи. Нина Петровна сидела, тихо поскуливая. Отец стоял у окна, скрестив руки.
Ольга смотрела на всё это и чувствовала — что-то ломается внутри. Не больно. Скорее — облегчённо. Как когда вынимают старый, гнилой зуб.
Вечером Андрей подошёл к ней.
— Я не знаю, что делать.
— Сделай выбор, — ответила она. — Или мама. Или я.
Он промолчал. Долго. Потом кивнул и ушёл в комнату.
Она вошла в спальню последней. Закрыла дверь. И впервые — повернула ключ в замке.
Щёлк.
Звук был тихим. Но для неё — громовым. Это был звук свободы. Короткой. Хрупкой. Но настоящей.
За стеной — сборы. Шорох вещей. Тихий плач матери. Мужчина, который не может выбрать между двумя женщинами в своей жизни.
Ольга легла на кровать. Закрыла глаза. Впервые за три месяца — без чувства, что за дверью кто-то следит. Слушает. Ждёт.
«Завтра они уйдут, — подумала она. — И что тогда? Останусь одна. В своей квартире. Своей тишине. Своим правилам».
И впервые эта мысль не пугала. Она обещала покой. Настоящий. Без компромиссов. Без «ради любви». Без «потерпи, это же мама».
Она уснула быстро. Без снов. Без тревоги. Просто — уснула.
А утром проснулась от тишины. Настоящей. Глубокой. Без запаха селёдки. Без тиканья часов с котиками. Без чужого дыхания за стеной.
Квартира была пуста. Андрей и Нина Петровна уехали ночью. Оставили записку на кухонном столе:
«Мы уехали. Не злись. Андрей».
Ольга взяла записку. Посмотрела на почерк — знакомый, родной когда-то. Теперь — чужой. Скомкала бумагу. Бросила в мусорное ведро.
Тишина длилась ровно три дня.
На четвёртый утром в дверь позвонили. Не звонок — стук. Тот самый, который Ольга выучила за три месяца: два коротких, один длинный. Мамина манера. Её сердце ухнуло куда-то вниз, к пяткам, к холодному полу без тапок.
Она подошла к двери. Не глянула в глазок — знала, кто.
— Чего надо? — спросила через дверь.
— Оля, открой. Поговорить надо.
Голос Андрея. Но не тот, что уходил три дня назад. В нём — трещина. Или усталость. Или что-то новое.
Она открыла. Он стоял в коридоре — без сумки, без цветов, без театральности. В старой куртке, которую она сама выбирала год назад в «Глобусе». Лицо осунувшееся. Глаза красные.
— Можно войти?
— Зачем?
— Поговорить. По-человечески.
Она отступила. Он вошёл. Остановился посреди комнаты, как чужой. И был чужим — в этой квартире, где ещё пахло его одеколоном в шкафу, его носками под диваном, его молчанием в углах.
— Садись, — сказала она. — Чай?
— Нет. Спасибо.
Он сел на край дивана — не на «свой» стул у окна. Не в «свою» зону. Просто на край, как гость.
— Мама в больнице, — сказал он.
Ольга замерла у окна. Рука, тянущаяся к шторе, застыла в воздухе.
— Что случилось?
— Давление. Сердце. Врачи говорят — стресс. Из-за переезда. Из-за… всего.
— Она сама выбрала этот стресс.
— Я знаю. Но она моя мать.
— И что ты хочешь от меня? Чтобы я поехала с цветами? Чтобы сказала «всё хорошо»?
— Нет. Я хочу… — он провёл рукой по лицу. — Я хочу понять. Почему ты не сказала раньше? Почему молчала три месяца, а потом — бац — отец с документами?
— Потому что надеялась на тебя. Каждый день. Каждый раз, когда она лезла в мои шкафы, я ждала — сейчас Андрей скажет «мам, хватит». Каждый раз, когда она жарила селёдку в восемь утра, я думала — сейчас он встанет и выключит плиту. Каждый раз, когда она стучала в дверь ванны, я верила — он защитит меня. А он молчал. И молчал. И молчал.
— Я не знал…
— В том-то и дело. Ты не знал. Потому что не смотрел. Не слушал. Не чувствовал. Ты был между нами — но не как муж, а как мальчик, который боится остаться без мамы.
Он кивнул. Медленно. Без споров.
— Ты права.
Это слово — «права» — ударило сильнее любой обиды. Потому что было честным. Впервые за всё время — честным.
— Я неделю жил у друга, — продолжил он. — Спал на раскладушке. Думал. И понял… Я всю жизнь был её мальчиком. После отца — особенно. Он ушёл, когда мне было двенадцать. А она… она сделала меня своим смыслом. Не сыном. Смыслом. И я привык. Привык уступать. Привык молчать. Привык выбирать её.
— А меня ты когда выбирал?
— Когда мы познакомились. В тот вечер в баре. Когда ты сказала, что ненавидишь селёдку. Я тогда подумал: «Вот она. Та, кто будет моей». И выбрал.
— А потом разучился.
— Да.
Он встал. Подошёл к окну. Смотрел на тот же серый двор, ту же облезлую горку.
— Я снял ей квартиру. В том же районе. Однушка. С лифтом — для суставов. Завтра выписывается из больницы — поедет туда. Одна.
— Ты будешь навещать.
— Буду. Но жить — нет. Это условие врача. И моё.
Ольга молчала. Смотрела на его спину — широкую, знакомую, но теперь чужую. Как будто за три дня он вырос. Или она уменьшилась. Не важно.
— Андрей.
— Да?
— Ты пришёл сказать «прощай»?
Он обернулся. В глазах — не слёзы. А что-то хуже. Пустота.
— Я пришёл спросить… есть ли шанс?
— На что?
— На нас. На то, чтобы начать заново. Без мамы. Без её правил. Только ты и я. Как раньше.
— Как раньше не бывает.
— Я знаю. Но как сейчас — может.
Она подошла к столу. Взяла чашку — свою, фарфоровую, с трещиной у ручки. Налила воду из-под крана. Выпила.
— Ты знаешь, что я поняла за эти три дня? — спросила она. — Что тишина — не враг. Что одиночество — не наказание. Что жить одной — не значит быть одинокой. Я впервые за пять лет брака почувствовала… себя. Настоящую. Не «жена Андрея». Не «невестка Нины Петровны». А Ольга. Просто Ольга. И мне это нравится.
— Ты хочешь развода?
— Я хочу правды. А правда в том, что я тебя больше не люблю. Не потому что ты плохой. Не потому что ты виноват. А потому что любовь умерла. Медленно. Каждым твоим молчанием. Каждым «мама права». Каждым разом, когда ты выбирал её.
Он сел. Рухнул на диван, как подкошенный.
— Я не знал… что это так серьёзно.
— Серьёзно не «это». Серьёзно — то, что ты не знал. Пять лет брака — и ты не знал, что твоя жена задыхается в собственной квартире.
Молчание. Длинное. Тяжёлое. Но не давящее — как раньше. Просто молчание двух людей, которые поняли: между ними — пропасть. И моста нет.
— А если я изменюсь? — спросил он тихо. — Если я научусь говорить «нет»? Если я…
— Андрей. — Она села напротив. Посмотрела прямо в глаза. — Ты не должен меняться ради меня. Ты должен меняться ради себя. Но это уже не моё дело. Моё дело — моя жизнь. А твоя — твоя.
Он кивнул. Встал. Подошёл к двери. Остановился.
— Ключи я оставил у соседки. Снизу. Она передаст.
— Я поменяю замки.
— Поменяй.
Он вышел. Не хлопнул. Просто закрыл — тихо, как закрывают дверь в чужой дом.
Ольга осталась одна. Снова. Но теперь — по-другому. Не потому что бросили. А потому что выбрала.
Прошла неделя. Потом — две.
Она не звонила. Он — тоже.
Работала. Готовила себе ужин — без селёдки, без компромиссов. Смотрела сериалы до трёх ночи — без вопросов «почему так поздно». Спала на середине кровати — без чужого дыхания рядом.
Однажды вечером в дверь позвонили. Не стук. Нормальный звонок.
Она открыла.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти — седые волосы, собранные в пучок, джинсы, свитер крупной вязки. В руках — букет полевых цветов.
— Здравствуйте, — сказала женщина. — Я Дина. Сверху живу. Третья дверь направо.
— Ольга.
— Я видела… как вы с мужем прощались. Извините, что подслушала. Просто мусор выносила.
— Ничего.
— Я тоже так уходила. Десять лет назад. Муж, свекровь, та же история — только с борщом вместо селёдки. — Она усмехнулась. — Хотите кофе? У меня свежий. И печенье домашнее. Без изюма — я его терпеть не могу.
Ольга замерла. Потом кивнула.
— Хоть бы один раз кто-то предложил кофе без «а ты за компанию?» или «ну давай, не откажешься?».
— У меня правило: предлагаю — не навязываю. Хочешь — пьёшь. Не хочешь — скажи «нет». Без драмы.
Ольга улыбнулась. Впервые за месяц — по-настоящему.
— Кофе — да. Печенье — тоже. Изюм — не люблю.
Они поднялись наверх. Квартира Дины — не уютная, а живая. Книги на полу, кошка на подоконнике, запах кофе и лаванды.
— Садись, — сказала Дина, наливая в глиняные кружки. — Рассказывай. Или не рассказывай. Молчать тоже можно.
Ольга молчала минут десять. Пила кофе. Гладила кошку. Потом — выдохнула:
— Я его больше не люблю.
— Это нормально.
— Но я думала, что любовь — навсегда.
— Любовь — нет. А уважение — может быть. Но если его нет — лучше уйти. Раньше, чем позже.
— Он вернётся?
— Может. А может — нет. Но это уже не твоя проблема. Твоя проблема — ты. Что ты будешь делать теперь?
— Не знаю.
— Вот и думай. Без мужа. Без свекрови. Без чужих ожиданий. Просто ты.
Ольга осталась у Дины до одиннадцати вечера. Вернулась домой — и не почувствовала пустоты. Почувствовала пространство. Своё.
Месяц спустя Андрей позвонил.
— Привет.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально. А ты?
— Мама освоилась. Жалуется на соседей — говорит, шумят. Но живёт одна. Я навещаю раз в неделю. Говорим мало. Но… легче.
— Это хорошо.
— Оля… я подумал. Может, встретимся? Просто поговорить. Без надежд. Без претензий.
Она подумала. Не долго.
— Давай. Кафе «Уголёк». Завтра в семь.
— Хорошо.
Они встретились. Сели за столик у окна. Заказали кофе. Молчали минут пять.
— Я начал ходить к психологу, — сказал он первым. — Не потому что ты сказала. А потому что сам понял — я не умею быть взрослым.
— Это смело.
— Это больно. Но нужно.
Она кивнула. Рассказала про Дину. Про кофе без изюма. Про то, как научилась спать на середине кровати.
— Ты счастлива? — спросил он.
— Не знаю. Но я спокойна. А это — уже много.
Он улыбнулся. Не грустно. А по-доброму.
— Ты заслуживаешь спокойствия.
— Ты тоже. Только по-другому.
Они допили кофе. Встали. Вышли на улицу.
— Прощай, Оля.
— Прощай, Андрей.
Он пошёл влево. Она — вправо. Не оглядываясь. Не потому что не хотели. А потому что знали: оглядка — это надежда. А надежды больше нет. И это — нормально.
Прошёл ещё месяц.
Ольга стояла у зеркала в спальне. Смотрела на себя. Волосы подстригла — короче, чем носила с Андреем. Купила новое платье — не «для него», а для себя. Красное. Не кричащее — тёмно-бордовое, с вышивкой.
Зазвонил телефон. Не Андрей. Не отец. Незнакомый номер.
— Алло?
— Ольга? Это Нина Петровна. Мама Андрея.
Она замерла. Сердце — в горло.
— Слушаю.
— Я… хотела извиниться.
Тишина. Ольга не поверила ушам.
— Вы что?
— Я сказала — извиниться. Я лежала в больнице. Думала. И поняла… я была ужасной. Не потому что хотела. А потому что боялась. Боялась остаться одна. После мужа… после всего… я цеплялась за Андрюшу. Как за спасательный круг. А он не должен был быть моим спасателем. Он должен был жить своей жизнью. С тобой.
Ольга села на край кровати. Сжала телефон.
— Почему вы говорите это сейчас?
— Потому что Андрей сказал правду. Впервые за жизнь. Сказал: «Мама, ты её убила. Не физически. Но убила». И я… я услышала.
— И что теперь?
— Теперь я живу одна. Учуся готовить без селёдки. Смотрю сериалы без комментариев. И… иногда думаю — может, заслуживаю второго шанса. Не у тебя. У жизни.
Ольга молчала. Долго.
— Я вас не прощаю, Нина Петровна.
— Я не прошу прощения. Я просто… говорю правду. Впервые.
— Это уже что-то.
— Да.
Она положила трубку. Посмотрела в зеркало. Улыбнулась — не широко, но искренне.
Вечером пришла СМС от Андрея:
«Мама звонила. Спасибо, что выслушала. Она изменилась. Не сразу. Но меняется».
Ольга ответила одним словом:
«Хорошо».
Прошёл год.
Ольга сидела на скамейке во дворе. Рядом — Дина. Пили кофе из термоса. Солнце — редкое для ноября — грело лицо.
— Помнишь, как ты пришла ко мне впервые? — спросила Дина. — Как испуганная мышь.
— Я не была мышью.
— Была. А теперь — львица.
— Не львица. Просто женщина.
— Это и есть львица.
Ольга улыбнулась. Достала телефон. Открыла фото — она и Андрей, год назад, на даче у родителей. Счастливые. Или казавшиеся счастливыми.
Удалила.
— Что делаешь? — спросила Дина.
— Очищаю память. Не потому что ненавижу. А потому что отпускаю.
— Мудро.
— Нет. Просто устала держать.
Она закрыла телефон. Посмотрела на небо — серое, но без туч. На горку — уже покрашенную, с новыми поручнями. На детей, бегающих вокруг.
— Знаешь, что я поняла? — сказала она. — Что семья — не те, кто живёт с тобой. А те, кто уважает твоё пространство. Твои шкафы. Твой чай. Твою жизнь.
— Это глубоко.
— Это просто. Просто я раньше не знала.
Дина кивнула. Встала.
— Пойдём. У меня пирожки… нет, не пирожки. Печенье с шоколадом. Без изюма.
— Иду.
Они пошли к подъезду. Ольга оглянулась — на двор, на скамейку, на своё окно на третьем этаже. За стеклом — тишина. Её тишина. Её квартира. Её жизнь.
Она больше не ждала звонка. Не ждала возвращения. Не ждала ничего — кроме завтрашнего дня. И это было лучше любой любви. Потому что это было её.
Когда она открыла дверь своей квартиры, первым делом подошла к шкафу. Достала чай — тот самый, питерский, с бергамотом. Заварила. Села у окна. Пила медленно. Без спешки. Без страха, что кто-то войдёт без стука.
За окном — город. Серый, шумный, настоящий. За дверью — тишина. Её тишина.
Она не плакала. Не смеялась. Просто жила.
И впервые за долгое время — этого было достаточно.
Я перевезу маму в твою квартиру, — заявил муж. — Пенсионерам положено жить в комфорте