— Ты её выгоняешь? Прямо сейчас, как собаку с крыльца? — Сергей стоял в дверях кухни, и в его голосе была та самая, знакомая уже до тошноты смесь обиды и непонимания, будто Елена только что предложила сжечь семейную реликвию.
Она не оторвалась от раковины, где в горке немытых тарелок плавали остатки вчерашней лапши. Вилка с засохшим соусом воткнута в край чашки. Три кружки с коричневыми каемками у краёв. Сковородка с пригоревшим яйцом — будто специально оставленная на виду, как вызов.
— Не выгоняю. Прошу освободить помещение. Разница есть.
— Какая, к чёрту, разница! Ей двадцать два года, Лена! У неё диплом, а работы нет! Рынок труда, если ты не в курсе, рухнул ещё до пандемии, а сейчас вообще…
— А мой рынок труда, между прочим, тоже не сахар. Шестьдесят две тысячи в месяц. Из которых с августа тридцать уходят на содержание твоей взрослой дочери, которая «ищет себя» в блогинге. — Она наконец повернулась, вытерла мокрые руки о полотенце с вышитыми подсолнухами — подарок бабушки Веры Павловны, последний перед тем, как та ушла к соседке на вечный покой. — Ты в курсе, что коммуналка выросла в полтора раза? Что холодильник пустеет к среде? Что я уже два месяца плачу за всех троих, а ты взял кредит на камеру для её «контента»?
Сергей мотнул головой, будто отгоняя надоедливую муху.
— Камера — это инвестиция. Она же не впустую снимает, она…
— Она снимает себя в разных ракурсах с надписью «Как я нашла себя за пять минут». У неё сто двенадцать подписчиков. Тридцать — это мы с тобой и её подруга Катя, которая ставит лайки из жалости. Остальные — боты. Я проверяла.
— Ты следишь за её аккаунтом?!
— Я живу с ней под одной крышей полгода. Она оставляет телефон разблокированным на диване, пока ест чипсы. Это не слежка, Серёж, это бытовая необходимость — знать, с кем ты делишь хлеб насущный.
Из коридора донёсся звук — тихий, но узнаваемый: Оля вышла из своей комнаты-«студии». Елена даже не обернулась. Зачем? Она знала, что сейчас будет: падчерица в пижаме с мультяшными единорогами (двадцать два года!), волосы в гульке, наушники на шее, взгляд обиженный и одновременно уверенный — уверенный в том, что мир обязан ей уступить.
— Вы опять из-за меня? — голос с надрывом, но без слёз. Оля давно научилась экономить эмоции — только те, что работают на публику.
Сергей тут же смягчился, как масло на сковороде:
— Ничего, Олечка, мы разберёмся. Мама просто устала…
— Не мама, — вставила Елена ровно. — Елена. Или Лена. Мамой я себя не ощущаю. И не планирую.
Оля фыркнула, прислонилась к косяку. В руке — телефон, экран горит. Наверное, снова лента с чужими отпускными фото. Елена замечала: чем больше Оля листала чужие путешествия, дорогие ужины, новые машины, тем активнее она заказывала косметику с «Вайлдберриз» на папины деньги.
— Я же говорила, что скоро начну зарабатывать, — протянула девушка, не глядя на мачеху. — Контент набирает обороты. Нужно время.
— Время — штука странная, — Елена вытерла последнюю тарелку, поставила в шкаф. Движения точные, без лишних жестов. Пять лет экономии научили: каждое движение должно иметь цель. — У меня на ремонт ушло пять лет. Каждый месяц — двадцать пять тысяч откладывала. Без кофе навынос, без такси, без «ну куплю одну вещичку». А у тебя на «набор оборотов» ушло полгода бесплатного проживания в чужой квартире. С едой, светом, водой за чужой счёт. Интересная арифметика.
— Это не чужая квартира! — вмешался Сергей. — Мы женаты!
— Женаты. Но куплена она на наследство от моей бабушки. Шесть миллионов. Ещё полтора — на ремонт. Твой вклад — сдача однушки за пятнадцать тысяч. Которые ты тратил на себя. А теперь — на дочь.
— Я же переехал к тебе! Отказался от своей жилплощади!
— Отказался от возможности сдавать её за пятнадцать тысяч. А сам живёшь здесь бесплатно. Вместе с дочерью, которая тоже живёт бесплатно. И питается бесплатно. И мечтает бесплатно стать звездой инстаграма.
Оля вдруг оторвалась от телефона:
— А ты вообще откуда знаешь, сколько у меня подписчиков? Ты реально за мной следишь? Это больно, Лена. Больно и низко.
Елена посмотрела на неё — спокойно, без злобы. Просто устала. Устала от этой игры в жертву, в которую Оля играла с мастерством профессиональной актрисы.
— Я не следила. Ты сама вчера громко обсуждала со своей Катей по телефону: «Сто двенадцать, представляешь? Но алгоритм скоро поймёт мою ценность». Я варила суп. Слышала. Так что не надо про «низко». Низко — когда взрослый человек в двадцать два года не может вымыть за собой тарелку.
— Я забываю! Все забывают! Это же не преступление!
— Не преступление. Но и не повод для того, чтобы кто-то другой за тобой убирал. Ты не ребёнок. Ты закончила университет. У тебя есть руки, ноги, голова на плечах. Или голова занята исключительно тем, чтобы подобрать правильный фильтр для селфи?
Сергей шагнул вперёд, загородил дочь — жестом, будто защищает от физической угрозы.
— Хватит! Ты специально её унижаешь! Зачем? Она же старается!
— Старается не работать. Это да. В этом она преуспела.
— Лена, ты меняешься. Раньше ты была доброй…
— Раньше у меня не жила под одной крышей девушка, которая за полгода превратила мою будущую рабочую комнату в помойку с белой простынёй на стене и тремя зеркалами для «идеального ракурса». Раньше я не платила за чужой душ, который принимают дважды в день при сорокаградусной жаре. Раньше мой холодильник не опустошался за три дня. Это не делает меня злой. Это делает меня уставшей.
Она прошла мимо них в коридор, открыла дверь второй комнаты. Там — хаос. Белая простыня, приколотая к стене кнопками (одна отвалилась, край ползёт вниз). На подоконнике — косметика: тональник трёх оттенков, кисти в стакане из-под «Нескафе», блёстки рассыпаны по стеклу. На полу — одежда грудой: джинсы, трикотажный топ, чулки с подтяжками (зачем — бог весть). Стул завален шарфами. Компьютерный стол — завален проводами, на мониторе — открытый «КапКат» с видео «Как снять идеальное утро для блога».
— Вот, — Елена обвела рукой это зрелище. — Это должно было быть моё рабочее место. Стол у окна, книжные полки, кресло. Я мечтала об этом пять лет. А теперь здесь гримёрка для сотни подписчиков.
— Я скоро уберу! — Оля вцепилась в отца за руку. — Пап, скажи ей, я же обещала!
Сергей кивнул, глаза мокрые:
— Она уберёт, Лена. Дай ей шанс. Она же твоя семья теперь.
— Моя семья — это тот, кто уважает моё пространство. Мой труд. Мои правила. А не тот, кто считает мою квартиру хостелом с бесплатным питанием и папиным финансированием.
— Ты циничная! — выдохнула Оля. — Ты вообще не понимаешь, каково это — искать себя в двадцать два! Все вокруг успешные, а ты…
— А ты что? Не пробовала устроиться кассиром? Официанткой? В колл-центр? Люди с дипломами экономистов начинают с этого. Это не позор. Это жизнь.
— Я не буду унижаться!
— Унижение — это жить за счёт других и называть это «поиском себя». Настоящее унижение.
Тишина. Только гул холодильника в кухне — старый «Атлант», который Елена купила на распродаже, потому что новый «Либхер» был не по карману даже со скидкой.
Сергей вдруг спросил тихо:
— А если я попрошу её уехать… ты останешься со мной?
Вопрос повис в воздухе, как пылинка в солнечном луче. Елена посмотрела на мужа — на седину у виска, на морщинки у глаз, которые появились за год брака. Он был хорошим человеком. Внимательным. С чувством юмора. Но слепым. Слепым к своей дочери.
— Не знаю, Серёж. Честно. Потому что даже если она уедет сегодня — завтра ты снова её пожалеешь. Привезёшь тортик «случайно» к матери. Потом начнёшь переводить деньги «на проезд». Потом — «на косметику для собеседования». А собеседований не будет. И через месяц она снова будет здесь. С двумя сумками и историей про «мама выгнала».
— Я не позволю!
— Ты уже позволяешь. Каждый день. Когда молчишь, видя гору посуды. Когда платишь за её «инвестиции». Когда называешь её лень «поиском себя». Ты не злой. Ты слабый. И это хуже.
Оля взвизгнула:
— Ты оскорбляешь моего отца!
— Нет. Я констатирую факт. Слабость — не порок. Но когда она разрушает чужую жизнь — становится проблемой.
Сергей побледнел. Потёр лицо ладонью — жест, который Елена знала: он собирается с мыслями. Или с духом.
— Дай мне неделю. Одну неделю. Пусть Оля найдёт работу. Любую. Даже кассиром. Если не найдёт — сам попрошу её уехать.
Елена покачала головой.
— Нет, Серёж. Не неделю. Три дня. И не «попросишь». Ты скажешь: «Собирай вещи». Без «может, останешься ещё на денёк». Без «ну ладно, ещё одну ночь». Три дня — и она уезжает. Или уезжаешь ты вместе с ней.
— Что?!
— Выбор за тобой. Либо дочь съезжает. Либо вы оба. Я не хочу жить с человеком, для которого я — фон для его отцовских амбиций.
— Это не амбиции! Это любовь!
— Любовь не должна стоить мне квартиры, которую я купила на бабушкины деньги. Любовь не должна заставлять меня мыть за взрослой женщиной её тарелки. Любовь — это когда ты защищаешь дочь, но не за счёт жены. А ты давно перестал замечать, что у тебя есть жена. Есть только дочь и её проблемы.
Она прошла в спальню, закрыла дверь. Села на край кровати. Сердце колотилось — не от злости, а от ужаса. Ужаса перед тем, что она только что сказала. Перед тем, что может остаться одна. В тридцать четыре года. В квартире, которую сама купила, сама отремонтировала, сама наполнила смыслом.
Но хуже было другое: она понимала, что Сергей не выберет её. Он выберет дочь. Всегда выбирал. И всегда будет выбирать.
Через час он постучал. Вошёл без разрешения — привычка, которую Елена терпела полгода.
— Я собрал вещи.
Она не удивилась. Просто кивнула.
— Оля тоже собирается?
— Она плачет в ванной. Говорит, что ты её ненавидишь.
— Я её не ненавижу. Я её не знаю. И не хочу знать. Это разные вещи.
Сергей стоял у шкафа, держа в руках стопку рубашек. Те самые, что она подарила ему на день рождения — из «Зары», со скидкой, но хороший хлопок.
— Ты точно не передумаешь?
— Нет.
— Если я уйду… я не вернусь.
— Я понимаю.
Он ждал. Ждал слёз, мольбы, хотя бы дрожи в голосе. Но Елена сидела ровно, спина прямая, руки сложены на коленях. Пять лет экономии научили не только копить деньги. Научили держать себя в руках.
— Тогда прощай, — сказал он глухо.
— Прощай.
Дверь захлопнулась через сорок минут. Топот по лестнице — Оля, наверное, тащила свои пять сумок. Голос Сергея: «Осторожнее, дверь захлопнется». И тишина.
Настоящая тишина. Не та, что бывает, когда все спят. А та, что наступает, когда уходят те, кто не должен был остаться.
Елена прошла по квартире босиком — привычка, оставшаяся с детства: чувствовать пол под ногами. Кухня — чистая. Раковина пустая. Холодильник — полный. Вторая комната — с белой простынёй на стене, но без косметики на подоконнике. Спальня — с пустыми вешалками, но с её книгами на полке.
Она открыла окно. Внизу — двор с лавочками, детской площадкой, машинами, припаркованными вдоль тротуара. Обычный двор панельного дома на окраине. Шестой этаж — достаточно высоко, чтобы не слышать разговоры прохожих, но достаточно низко, чтобы видеть жизнь.
И впервые за полгода она вдохнула полной грудью.
Первые дни были странными. Не грустными — нет. Но пустыми. Как будто вынули кусок из жизни и не знаешь, что на его месте должно быть.
Утром она проснулась без тревоги: «Что сегодня оставила Оля в раковине?». Проснулась и просто встала. Сварила кофе — один стакан, не три. Выпила на балконе, глядя, как сосед снизу моет машину. Обычное утро. И это было чудом.
На работе коллеги спрашивали:
— Как Сергей? Как Оля устроилась?
Она отвечала коротко:
— Мы разошлись.
Никто не лез с советами. Все понимали: если Елена, которая пять лет копила на ремонт, сказала «хватит» — значит, действительно хватит.
Вечером она заказала столик в кафе — не в своём районе, а в центре. Пошла одна. Села у окна, заказала бокал вина и пасту. Не смотрела в телефон. Просто сидела. Слушала разговоры за соседними столиками: студенты спорили о сериале, пара обсуждала ремонт, пожилая женщина пила кофе и читала книгу.
И Елена поняла: она не одинока. Она свободна.
На третий день она разобрала вторую комнату. Сняла простыню — кнопки оставили дырочки в обоях. Придётся подклеить. Но это её дырочки. Её ремонт. Её жизнь.
Заказала стол через «Яндекс.Маркет» — простой, деревянный, без вычурностей. Доставка — на следующей неделе. Кресло нашла на «Авито» — кожаное, б/у, но в отличном состоянии. Хозяин сам привёз, помог занести.
— Вы одна живёте? — спросил мужчина, ставя кресло у окна.
— Да.
— Уютно у вас. Светло.
— Спасибо.
Он ушёл. Она села в кресло. Посмотрела на пустую стену. Представила полки с книгами. Стол с ноутбуком. Лампу с тёплым светом. И поняла: это будет её кабинет. Не мечта. А реальность.
Сергей позвонил на седьмой день. Она не взяла трубку. Прислал сообщение:
«Лена, прости. Оля устроилась в «Рив Гош» — консультантом. Зарплата 25 тысяч. Сняла комнату в Бутово. Я вернулся в свою однушку. Подумай. Я люблю тебя. Всё можно вернуть».
Она прочитала. Удалила. Заблокировала номер.
Не из злости. Просто потому, что «всё вернуть» было невозможно. Нельзя вернуть полгода жизни, прожитые в ожидании чуда, которого не будет. Нельзя вернуть веру в то, что человек изменится. Сергей не изменится. Он будет всегда выбирать дочь. Это не его вина. Это его природа.
А она — другая. Её природа — строить. Копить. Держать. Не отпускать то, что построено собственными руками.
Прошло три месяца.
Она оформила развод без суда — Сергей не спорил. Квартира осталась за ней. Как и должно было быть.
Подруга Маша, встретив её в «Ленте», шепнула:
— Видела Олю в «Галерее». В косметике работает. Всё время на телефон смотрит — наверное, контент снимает. Но вид уставший. И каблуки не те — для работы стоять неудобные.
Елена кивнула. Не спросила подробностей. Не захотела знать.
— А Сергей? — спросила Маша.
— Не знаю.
На самом деле знала. Подруга общалась с его бывшей женой — той самой, у которой появился новый муж. Та рассказывала: Сергей часто навещает Олю, приносит еду, даёт деньги «на мелочи». Девушка жалуется на работу, на соседей по коммуналке, на жизнь. Отец слушает, сочувствует, обещает помочь.
Ничего не изменилось. Просто переехало в другое место.
Елена купила новую лампу для кабинета — с регулируемой яркостью. Вечерами сидела за столом, работала над проектами, пила зелёный чай из китайской чашки без ручки — подарок себе на день рождения. За окном — огни машин, голоса с детской площадки, иногда музыка из окна соседей. Обычная жизнь. Её жизнь.
Иногда думала: а что, если тогда, полгода назад, она проявила бы больше терпения? Больше понимания? Может, Оля действительно искала себя. Может, блогинг — это путь. Может, Сергей был прав.
Но потом вспоминала гору немытых тарелок. Пустой холодильник в среду. Белую простыню на стене вместо книжных полок. И понимала: нет. Терпение — не бесконечно. И понимание не должно стоить тебе самого себя.
Свобода — штука простая. Она не в дорогих путешествиях или новых платьях. Она в том, чтобы знать: утром в раковине будет чисто. В холодильнике — еда на неделю. В комнате у окна — тишина и свет. И никто не посмеет превратить твоё пространство в фон для своих амбиций.
Она закрыла ноутбук, выключила лампу. Прошла в кухню, налила воды. Выпила. Поставила стакан в раковину — одну тарелку, одну вилку, одну кружку. Завтра утром вымоет. Но это будет её выбор. Её посуда. Её жизнь.
За окном зажглись фонари. Двор погрузился в вечернюю дымку. Где-то играл ребёнок, смеялась женщина, лаяла собака. Обычный вечер в обычном дворе панельного дома. И в этом была вся её победа.
«Ты вот что… уясни, — сказал он. — О разводе даже не думай» — настойчиво угR0 жал Иван, застав ляя Наталью задуматься о своем будущем с ним