В доме Громовых утро всегда пахло свежемолотым кофе и предчувствием беды. Катерина, вторая жена крупного застройщика Виктора Громова, стояла у панорамного окна своей спальни, наблюдая, как иней медленно затягивает сад. Ей было сорок два, но в зеркалах она видела лишь руины былой красоты, которые не мог скрыть даже самый дорогой филлер.
Причиной ее бессонницы, ее затаенной ярости и ежедневного унижения была Аня. Падчерица.
Ане только исполнилось девятнадцать. Она была живым воплощением своей матери — первой жены Виктора, погибшей десять лет назад. Но главным сокровищем Ани были волосы. Тяжелое, густое полотно цвета темного каштана, которое при свете ламп отливало живым золотом. Когда Аня шла по дому, эти волосы едва не касались талии, рассыпаясь по плечам гипнотическим водопадом. Виктор обожал их. Он часто говорил, что в этих волосах живет душа его покойной Марии.
Для Катерины же каждый взгляд мужа на дочь был пощечиной. Она видела, как он светлеет лицом, когда Аня входит в комнату, и как хмурится, когда Катерина пытается привлечь его внимание новой пластикой или бриллиантами.
— Она просто девчонка, — шептала Катерина своему отражению. — Просто девчонка с хорошими генами. Это несправедливо.
В ту ночь дом погрузился в тяжелую, ватную тишину. Виктор задержался в офисе, отправив сообщение, что вернется только к рассвету. Горничные давно разошлись по своим флигелям. Аня, утомленная подготовкой к экзаменам в консерватории, уснула в своей комнате, даже не задернув шторы.
Катерина вошла в ее спальню бесшумно, словно тень. В руке она сжимала тяжелые портновские ножницы из нержавеющей стали — подарок Виктора, иронично предназначенный для ее хобби, кройки и шитья.
Лунный свет заливал постель. Аня спала на боку, разметав свои невероятные волосы по подушке. Они казались серебряными в этой мертвенной белизне. Катерина почувствовала, как во рту пересохло. Гнев, копившийся годами — за старение, за невнимание мужа, за собственную пустоту — сгустился в одно короткое, острое желание: уничтожить этот символ превосходства.
Она подошла ближе. Сердце колотилось в горле. Аня чуть шевельнулась во сне, выдохнув короткое «папа», и это имя стало последней каплей.
Щелк.
Первая прядь, толстая и плотная, упала на ковер с глухим звуком. Катерина закусила губу до крови. Она действовала исступленно, почти в трансе. Ножницы резали грубо, криво, кромсая шелк. Она не старалась сделать стрижку — она хотела изуродовать. Короткие обрубки оставались у самых корней, оголяя беззащитную шею девушки.
Через пять минут всё было кончено. На полу лежало целое состояние — килограммы живого, блестящего каштана, превращенного в мусор. Аня всё еще спала, убаюканная глубоким сном юности, не подозревая, что ее лишили самого дорогого.
Катерина вернулась в свою спальню, спрятала ножницы и легла в постель. Ее трясло, но это был не страх. Это был триумф. Она заснула с улыбкой, предвкушая утренний скандал, слезы и — наконец-то — поблекший взгляд мужа при виде «уродливой» дочери.
Утро началось не с крика, а с тишины. Виктор Громов вернулся домой в шесть утра, усталый и серый от недосыпа. Он прошел на кухню, чтобы сварить кофе, и именно там встретил Аню.
Девушка стояла у окна, закутавшись в огромный мужской халат. Она уже видела себя в зеркале. Она не плакала — она была в состоянии глубокого шока. Ее голова выглядела жутко: рваные клочья волос разной длины, торчащие в разные стороны, открывали покрасневшую от холода кожу затылка. Она выглядела как общипанная птица, как жертва концлагеря.
В этот момент на кухню, сияя наигранным благополучием, спустилась Катерина. Она прижала руки к щекам, изображая высшую степень ужаса:
— Боже мой! Анечка! Что с тобой? Кто это сделал? Неужели воры? Или ты сама… в порыве безумия? Виктор, посмотри на нее!
Она ожидала, что Виктор взорвется. Что он начнет метать громы и молнии, обвинять охрану, требовать объяснений или, в худшем случае, брезгливо отвернется от изуродованной дочери.
Но Виктор Громов, человек, которого в бизнесе называли «Бетонным королем», сделал то, чего от него не ожидал никто. Даже Аня.
Он молча поставил чашку на стол. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, наполнились такой страшной, ледяной ясностью, что Катерина невольно отступила на шаг. Он не посмотрел на жену. Он подошел к дочери, взял ее за дрожащие руки и поцеловал в лоб.
— Иди в мою машину, Аня, — тихо сказал он. — Собирать ничего не нужно. Мы сейчас уезжаем.
— Куда, Витя? — пискнула Катерина, чувствуя, как триумф превращается в липкий ужас. — Ей же нужно к врачу, к психиатру…
Виктор наконец повернулся к ней. На его лице не было ярости. Было нечто худшее — абсолютное отсутствие интереса.
— Ты думала, я не узнаю твои ножницы, Катя? — спросил он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Ты думала, я не замечу стальную крошку на твоем халате?
— Я… я не понимаю, о чем ты…
— Понимаешь. Но это уже не важно.
Виктор достал из кармана телефон, набрал номер своего начальника службы безопасности и произнес фразу, которая навсегда изменила жизнь в этом доме:
— Заблокируй все счета на имя Катерины. Сейчас же. И вызови клининговую службу. Мне нужно, чтобы к полудню в этом доме не осталось ни одной вещи, принадлежащей этой женщине. Даже запаха ее духов.
— Ты не можешь! — вскрикнула Катерина. — Я твоя жена!
— Ошибаешься, — Виктор подошел к двери, открывая ее перед дочерью. — Ты была временным недоразумением. А это — моя кровь.
Он вывел Аню к машине, но прежде чем сесть за руль, он сделал то самое «неожиданное». Он достал из багажника свой охотничий нож, подошел к зеркалу заднего вида и… одним движением сбрил свои аккуратно подстриженные волосы, оставляя на голове такой же неровный, рваный ежик, как у дочери.
— Теперь мы в одной команде, дочка, — улыбнулся он ей. — А волосы… волосы — это просто белок. Главное, что под ними.
Они уехали, оставив Катерину стоять посреди роскошного холла, где на ковре все еще лежали отрезанные пряди, которые теперь не стоили ничего — так же, как и ее статус хозяйки этого дома.
Если первая глава была актом внезапного насилия, то вторая стала началом долгой, изнурительной войны.
Отель «Метрополь» встретил Виктора и Аню обволакивающей тишиной и запахом старых денег. Виктор забронировал президентский люкс, не глядя на цену. Его собственная голова, выбритая неровными клочьями, вызывала у персонала оторопь, но один ледяной взгляд Громова заставлял администраторов вытягиваться в струнку.
Аня сидела на краю огромной кровати, глядя в пустоту. Она всё еще не могла осознать, что произошло. Ей казалось, что вместе с волосами Катерина срезала с неё кожу. Она чувствовала себя голой, выставленной на позор.
— Папа, зачем ты это сделал? — прошептала она, касаясь его колючей, изуродованной головы.
— Чтобы ты не чувствовала себя одинокой в этом уродстве, — ответил Виктор, заказывая завтрак, к которому никто не прикоснулся. — И чтобы я каждое утро в зеркале видел, почему я больше никогда не пущу в нашу жизнь случайных людей.
Но пока Виктор строил планы по защите дочери, Катерина, оставленная в пустеющем особняке, перешла из стадии шока в стадию холодной, расчетливой ярости.
Ей дали три часа на сборы. Охрана Виктора действовала механически: чемоданы вышвыривались на подъездную дорожку, счета блокировались один за другим. Катерина наблюдала за этим из окна, сжимая в руке единственный уцелевший актив — старый мобильный телефон, номер которого не знал муж.
Она понимала: Виктор не просто выгнал её. Он её уничтожил. В их кругах репутация значила больше, чем подпись на контракте. Стоило истории об отрезанных волосах просочиться в светскую хронику — и ни один приличный дом не открыл бы ей двери.
— Ты думаешь, ты победил, Витенька? — прошипела она, глядя, как охранник выбрасывает её коллекцию туфель прямо в подтаявший снег. — Ты думаешь, можно просто вычеркнуть женщину, которая знала все твои серые схемы?
Катерина набрала номер.
— Алло, Игорь? Это Катя. Мне нужно, чтобы ты поднял архивы по тендеру в Заречье за тринадцатый год. Да, те самые, которые Виктор просил сжечь. И найди мне самого зубастого адвоката по разводам. Нет, не из «наших». Найди того, кто ненавидит Громова.
Тем временем в «Метрополе» Виктор вызвал лучшего стилиста города.
— Сделайте так, чтобы это выглядело как искусство, а не как нападение, — приказал он.
Стилист, худощавый мужчина с тонкими пальцами, долго ходил вокруг Ани. Он не охал и не ахал. Он видел перед собой холст.
— У вашей дочери идеальные черты лица, — наконец сказал он. — Глаза стали огромными. Скулы — как лезвия. Мы сделаем ультракороткое пикси. В стиле Одри Хепберн, но с характером панк-рока. Это будет манифест, а не трагедия.
Пока машинка жужжала, состригая последние остатки «прошлого», Аня закрыла глаза. Она вспоминала, как Катерина часто «заботливо» расчесывала ей волосы, приговаривая: «Какая тяжесть, бедная девочка, голова, небось, болит от такой копны». Теперь тяжести не было. Была пугающая легкость.
Когда она открыла глаза и посмотрела в зеркало, на неё взглянула незнакомка. Дерзкая, резкая, с почти инопланетным лицом.
— Тебе нравится? — спросил Виктор.
— Я чувствую себя… свободной, — ответила Аня, и впервые за этот день её голос не дрожал. — Папа, я хочу вернуться в консерваторию. Прямо завтра.
Однако Катерина не собиралась уходить тихо в ночь. Она знала слабое место Виктора. Это не были деньги. И даже не Аня. Это был его страх перед прошлым.
К вечеру того же дня, когда Аня и Виктор обедали в ресторане отеля, на всех крупных телеграм-каналах и в таблоидах всплыло видео. Оно было зернистым, снятым на скрытую камеру в кабинете Громова три года назад. На видео Виктор передавал тяжелый пакет человеку в форме. Заголовок кричал: «Бетонный король покупает правосудие? Тайны семейного деспота Громова».
Но это было только начало. Катерина дала интервью одному скандальному ютуб-блогеру. Сидя в скромном (по её меркам) кафе, с размазанной тушью и дрожащими руками, она играла роль жертвы.
— Он сошел с ума, — всхлипывала она в камеру. — Он сам отрезал волосы дочери в припадке ярости, обвинил меня, а потом выбрил голову себе, чтобы казаться героем. Он опасен. Он держит Аню в заложниках своего безумия. Посмотрите, что он сделал со мной — выбросил на улицу без копейки за то, что я пыталась защитить девочку!
Виктор смотрел это видео на экране планшета, и жила на его виске вздулась так, что казалось, она сейчас лопнет.
— Она пошла ва-банк, — тихо сказал он.
— Папа, они же ей верят! — Аня с ужасом читала комментарии под видео. «Громов — мясник», «Бедная женщина», «Девочку надо спасать от отца-психопата».
— Пусть верят, — Виктор встал, поправляя пиджак. — Катерина совершила одну ошибку. Она забыла, что я никогда не играю в обороне.
В полночь в номер Громовых постучали. На пороге стоял молодой человек в помятом костюме. Аня узнала его — это был Марк, младший юрист из компании Виктора, которого Катерина когда-то пыталась соблазнить, чтобы шпионить за мужем.
— Виктор Сергеевич, я принес то, что вы просили, — Марк выглядел напуганным, но решительным. — И еще… Катерина Львовна звонила мне час назад. Она предлагала мне деньги, чтобы я подтвердил её слова о вашем «безумии». Она не знает, что я записывал разговор.
Виктор взял флешку.
— Аня, — повернулся он к дочери. — Завтра у тебя выступление в консерватории. Ты пойдешь туда с этой стрижкой. Ты будешь играть так, как никогда не играла. А я в это время займусь «похоронами» одной репутации.
— Она хочет забрать дом, папа?
— Она хочет забрать мою жизнь. Но она получит только правосудие, о котором так громко кричит в своем интервью.
Ночью Аня не могла уснуть. Она вышла на балкон, подставив коротко стриженную голову ледяному ветру. Впервые она чувствовала, что мир вокруг неё не просто декорация к папиному богатству, а поле битвы. И на этом поле она больше не была трофеем.
Она взяла телефон и открыла страницу Катерины в соцсетях. Там висело свежее фото: Катерина в слезах, с подписью «Правда восторжествует».
Аня нажала кнопку «Написать сообщение».
«Ты срезала мои волосы, Катя, но ты забыла, что вместе с ними ты срезала и мой страх перед тобой. Жди завтрашнего вечера. Мы подготовили для тебя сюрприз».
Аня нажала «Отправить» и удалила аккаунт. Завтра начиналась новая игра.
Зал консерватории был переполнен. Слухи в высшем свете распространяются быстрее лесного пожара, и сегодня здесь собрались не столько любители Шопена, сколько стервятники, жаждущие увидеть падение империи Громова. В ложах шептались, передавая из рук в руки телефоны с тем самым интервью Катерины.
Виктор Громов сидел в первом ряду. Его выбритая голова и строгий черный костюм создавали образ человека, которому нечего терять. Он не оборачивался, хотя чувствовал на затылке сотни жгучих взглядов.
За кулисами Аня стояла перед зеркалом. На ней было платье из тяжелого черного шелка с открытой спиной. Короткая стрижка «пикси» подчеркивала хрупкость шеи и лихорадочный блеск глаз. Она больше не была той тихой девочкой, чья красота пряталась за каскадом волос. Теперь ее красота была обнажена и остра, как клинок.
Катерина появилась в дверях концертного зала в середине первого отделения. Она выбрала самый драматичный наряд: белое платье, символизирующее чистоту и невинность, и шляпку с вуалью. Она шла по проходу, изображая глубокое страдание, и присела в нескольких метрах от Виктора.
Она была уверена в своей победе. Юристы подтвердили: видео с передачей пакета уже проверяет прокуратура. Общественное мнение на ее стороне. Оставалось лишь эффектно появиться на концерте падчерицы, чтобы на глазах у всех «попытаться примириться» и быть отвергнутой «жестоким тираном».
Когда на сцену вышла Аня, зал на мгновение задохнулся. Шепот превратился в гул. Ультракороткая стрижка девушки выглядела вызывающе, почти скандально.
Аня подошла к роялю, но не села. Она взяла микрофон.
— Добрый вечер, — ее голос прозвучал удивительно твердо. — Сегодня я должна была играть Шопена. Но музыка требует правды, а правда в том, что вчера мой мир пытались состричь вместе с моими волосами.
В зале воцарилась мертвая тишина. Катерина замерла, ее пальцы судорожно сжали сумочку.
— Моя мачеха, Катерина Громова, считает, что красота — это то, что можно отрезать ножницами, — продолжала Аня, глядя прямо в глаза женщине в белом. — Она думает, что достоинство — это блеск в соцсетях. Но мой отец показал мне другое. Он разделил со мной моё «уродство», чтобы оно стало нашей силой. Катя, ты хотела, чтобы я спряталась? Смотри. Я здесь. И я никогда не была свободнее.
Аня села за рояль и ударила по клавишам. Это был не Шопен. Это была импровизация — яростная, рваная, полная боли и очищающего огня. Каждая нота была обвинительным приговором.
Пока Аня играла, Виктор спокойно достал телефон и отправил одно сообщение: «Запускай».
На огромном экране над сценой, который обычно использовался для трансляции партитур или имен исполнителей, внезапно сменилось изображение. Проектор, взломанный Марком по приказу Виктора, начал показывать не ноты.
Это была запись с камер видеонаблюдения в спальне Ани. Ночная съемка в инфракрасном цвете.
Весь зал увидел, как Катерина в темноте, с перекошенным от ненависти лицом, склоняется над спящей девушкой. Зрители увидели холодный блеск портновских ножниц. Услышали отчетливый, омерзительный щелк металла. Увидели, как Катерина сгребает отрезанные пряди, пиная их ногами, и как она улыбается, глядя на дело своих рук.
— Боже мой… — выдохнул кто-то в третьем ряду.
Катерина вскочила, ее лицо из фарфорово-белого стало землисто-серым.
— Выключите это! Это монтаж! — закричала она, но ее голос потонул в мощном аккорде рояля.
Экран обновился. Теперь на нем пошли скриншоты банковских выписок. Те самые «серые схемы», которыми Катерина пыталась шантажировать Виктора. Только вот на документах стояла не подпись Громова. Там стояла подпись Катерины и ее любовника — того самого Игоря, которому она звонила ночью. Оказалось, что за спиной мужа она годами выводила средства на офшорные счета, используя поддельные доверенности.
Виктор медленно встал и повернулся к жене.
— Ты говорила о правосудии, Катя? — громко произнес он. — Оно здесь. В дверях.
В зал вошли двое мужчин в штатском. Катерина попыталась броситься к боковому выходу, но путь ей преградила охрана консерватории.
Когда полиция вывела Катерину из зала под свист и крики возмущенной публики, Аня закончила играть. Последняя нота еще долго дрожала в воздухе.
Зал встал. Это были самые искренние аплодисменты в жизни Ани. Не из вежливости к фамилии Громовых, а из уважения к человеку, который превратил свое унижение в триумф.
Позже, когда они стояли на ступенях консерватории, вдыхая холодный ночной воздух, Виктор накинул на плечи дочери свое пальто.
— Что теперь, папа? — спросила Аня.
— Теперь — тишина, — ответил он. — Я ухожу из бизнеса. Заречье, тендеры, бетон — всё это останется в прошлом. У меня достаточно средств, чтобы мы могли уехать к морю. Ты будешь учиться в консерватории в Ницце. А я… я просто буду твоим отцом. Тем, кто больше никогда не пропустит ни одного твоего выступления.
Аня коснулась своей короткой стрижки и улыбнулась.
— Знаешь, я даже рада, что она это сделала.
— Почему?
— Раньше я была просто «красивой дочерью Громова». А теперь я — это я.
Они сели в машину и уехали, оставляя позади вспышки камер и шум большого города. На полу пустой спальни в их старом особняке все еще лежали каштановые волосы, припорошенные пылью, но они больше не имели значения.
В ту ночь в семье Громовых закончилась эпоха декораций и началась настоящая жизнь. Жизнь, где любовь не требует длинных волос, а верность не доказывается бриллиантами.
— Жена спряталась за дверью и случайно узнала подлую задумку мужа и деверя. Рассказ