— Мой статус — жена, а не безлимитная касса для твоей мамы и твоей сестры! — Яна сказала это так резко, что ложка в Диминых пальцах звякнула о край кружки. — И не надо делать вид, будто ты не понял.
Дима сидел на кухне, на подоконнике, как всегда, когда ему было неудобно: спиной к стеклу, коленями к груди, будто собирался стать незаметным. На столе — два стакана с чайными пакетиками, которые уже отдали всё и теперь выглядели как мокрые тряпки. И вот эта его привычная мина: «я между двух огней», как будто он не взрослый мужчина, а курьер с чужой посылкой.
— Яна, ну… — он сглотнул. — Ты же знаешь, мама просто… переживает.
— Переживает? — Яна усмехнулась. — Дима, твоя мама не переживает. Твоя мама организует. Она не спрашивает, она назначает. А ты потом приносишь мне это назначение, как платежку за коммуналку.
Он отвёл глаза. На его щеке дрогнул нерв — единственное живое движение.
— У Марины реально тяжело сейчас. Аня…
— Аня — не мой ребёнок. — Яна подняла ладонь, как стоп-сигнал. — Я не против помогать, если речь о беде. Болезнь, пожар, похороны, да хоть зуб, который развалился пополам. Но когда взрослые люди устраивают себе «тяжело» — потому что привыкли, что кто-то сверху компенсирует — это уже не беда. Это их стиль жизни. И мне не надо туда встраиваться.
Дима нервно постучал ногтем по стеклу.
— Ты говоришь так, будто они специально…
— Они не «специально». Они так живут. И ты так живёшь рядом с ними. Просто раньше я не была в их списке ресурсов. А теперь, оказывается, я «наша Яночка». Смешно, да? До этого я была «эта, что работает в офисе». А теперь — «родная». Но только когда разговор о деньгах.
Он попытался улыбнуться.
— Ну ты тоже… остро.
— Я не остро. Я вовремя.
Всё это началось в тот день, когда Галина Петровна позвала её «на чай». Не «к нам в гости», не «заходи, поболтаем», а именно так — деловым тоном, будто вызывала в кабинет.
И Яна поехала. Потому что так учили: «не накаляй», «будь умнее», «это же его мама». Потому что она всё ещё надеялась, что если терпеть аккуратно, то тебя перестанут проверять на прочность.
Квартира свекрови была в пригороде, в доме с облезлым подъездом и вечно перегоревшей лампочкой на площадке. Там пахло кипячёным молоком, стиральным порошком и тем особым «домашним», которым обычно пахнут женщины, для которых чужая жизнь — тоже их хозяйство.
— Садись, Яночка, не стой столбом, — Галина Петровна суетилась у плиты, шуршала салфетками, как медсестра в процедурной. — Вот оладьи, кабачковые. Ты же любишь. Или теперь у вас там только эти… семена да траву грызёте?
— Спасибо, — Яна улыбнулась тем лицом, которым улыбаются на собеседовании, когда тебя уже внутренне выбрали, но ты ещё надеешься. — Дима скоро будет?
— Ой, без него ты как без переводчика, — свекровь фыркнула и села напротив. — Ничего, я сама с тобой поговорю. По-женски.
«По-женски» у Галины Петровны означало: «я сейчас залезу тебе под кожу и сделаю это так, чтобы ты сама потом извинилась».
Она выдержала паузу, внимательно посмотрела на Яну, как будто оценивая, где у той слабое место.
— Скажи мне, Яночка, честно… Зачем тебе столько денег?
Яна поставила вилку. Медленно.
— Простите, а…
— Не надо изображать невинность, — голос у свекрови стал мягким, но глаза — нет. — Ты работаешь. У тебя зарплата приличная. И ты… копишь. Причём так, что никто не видит. Это странно. Мы же семья.
Слово «семья» она произнесла как печать: поставила — и всё, сопротивление незаконно.
— Я коплю на жильё, — ровно сказала Яна. — Мы снимаем, это дорого. Я хочу своё.
— Своё… — свекровь прищурилась. — А у нас, значит, не своё? Ты думаешь, мне легко? Я сына одна тянула. На трёх работах! А теперь, когда ему трудно, ты сидишь на своих цифрах и молчишь.
— Ему трудно? — Яна нахмурилась. — Дима мне не говорил, что у него какие-то долги.
— А он тебе что, всё обязан докладывать? — Галина Петровна улыбнулась так, что Яне стало холодно. — Марина вот вчера звонила, плакала. Анечка в секцию хочет. Там оплата… ну, ты сама понимаешь. Ребёнку надо развиваться, а у Марины сейчас не до того.
— У Марины — тридцать пять, — спокойно сказала Яна. — И она работает. Или уже нет?
— Работает! — свекровь резко хлопнула ладонью по столу. — Но это всё копейки! Ты думаешь, так просто одной? Мужик-то… ну, какой ей попался, сама знаешь. И вообще, Яночка, у тебя что, вместо сердца — банковское приложение?
Яна почувствовала, как у неё горят уши. Не от стыда. От злости: её уже поставили в позицию «оправдывайся», хотя она ничего не брала.
— Галина Петровна, — она старалась говорить тихо, чтобы не сорваться, — я не против помочь в сложной ситуации. Но вы сейчас не просите. Вы предъявляете.
— Потому что так и должно быть! — свекровь подалась вперёд. — В семье всё общее. У тебя есть — у нас нет. Значит, делишься. Это нормально.
— А моё «общее» кто-то спросил? — Яна тоже наклонилась. — Или с момента брака меня автоматически назначили спонсором?
В этот момент в прихожей хлопнула дверь. Дима вошёл, усталый, с серыми кругами под глазами. Он на секунду замер в кухонном проёме — и по лицу было видно: понял всё сразу.
— Мам… — он выдохнул. — Ну мы же договаривались.
— Ой, договаривались! — свекровь резко повернулась к нему. — Ты посмотри на него. Он ещё и договариваться начал! Ты, Дима, что, под каблуком? Мать тебе чужая стала?
— Мама, не начинай… — он опустил плечи. — Яна сама решает.
— Она решает! — Галина Петровна подняла голос. — А мать решать не должна? Сестра решать не должна? Мы что, чужие?
Яна встала. Внутри уже всё звенело.
— Я вам отвечу прямо. Я не переведу деньги Марине на «секцию». Не потому что мне жалко. А потому что вы считаете это моей обязанностью.
— То есть ты отказываешь ребёнку? — свекровь вытянула слова, как обвинение в суде.
— Я отказываюсь играть роль кошелька. И хватит переворачивать. Ребёнок не погибнет, если мама взрослой жизнью займётся, а не рассылкой жалобных сообщений.
Дима шагнул к Яне, будто собирался закрыть собой.
— Яна, давай поедем.
— Катитесь! — свекровь уже кричала. — Только запомни, Яночка: деньги тебя выдадут. Любая жадность всплывает!
В машине Дима молчал. Руки на руле были белые — так он сжимал. Яна смотрела на мокрые фонари и думала, что она устала не от свекрови. От того, что Дима — всегда «не сейчас», «потом поговорим», «ну ты же умная».
Дома он сел на тот же подоконник, будто у него там прописка.
— Прости, — выдавил он. — Я не хотел, чтобы так.
— А как ты хотел? — Яна поставила сумку на пол и не сняла куртку. — Чтобы я тихо согласилась? Чтобы мне было стыдно? Чтобы мама успокоилась?
— Я просто… обмолвился, что ты откладываешь, — признался он. — Месяц назад. Она спросила про планы, про ипотеку… я сказал.
— Ты сказал «откладывает» — и дальше они дорисовали: «значит, есть лишнее», — Яна кивнула сама себе. — Отлично. Значит, теперь я не жена. Я ресурс.
Он поднял на неё глаза.
— Не говори так.
— А как говорить? — она наконец сняла куртку, но легче не стало. — Я отказалась от лишнего. Я сидела ночами, считала, где урезать. Я перестала ездить на такси. И знаешь, что больше всего бесит? Что ты в этой истории — как мебель. Ты не за меня. Ты за то, чтобы не было шума.
Он помолчал, потом тихо сказал:
— Я боюсь с ними ругаться.
— А со мной не боишься? — Яна усмехнулась. — Удобно.
Утром ей пришло сообщение от Марины. Без «привет как дела», без нормального разговора — сразу по делу.
«Яна, Дима сказал, что у тебя есть накопления. Очень надо оплатить Ане занятия. Переведи хотя бы 10к. Спасибо».
Яна перечитала — и впервые почувствовала не обиду, а ясность. Вот оно. Никаких сомнений, никаких «может, я перегнула». Всё предельно честно: тебя увидели как банкомат с ногами.
Она стерла сообщение и набрала Лену.
— Лена, можно я у тебя поживу пару дней?
— Конечно. Что случилось? — голос у Лены был сонный, но мгновенно бодрый в конце: она такие новости любила больше сериалов.
— Меня начали делить. Не как человека. Как деньги.
Лена встретила её вечером в халате, с мокрыми волосами и тем выражением лица, которое говорит: «ну наконец-то ты перестала играть в хорошую девочку».
— Заходи, — протянула она. — Снимай обувь, снимай чувство вины и проходи.
— Обувь сняла, — Яна криво улыбнулась. — Вина пока цепляется.
Они устроились на кухне. Лена, не спрашивая, налила вина и достала сыр.
— Ну давай, бухгалтер семейного счастья, — сказала она. — По пунктам. Кто и сколько с тебя хочет?
Яна коротко пересказала всё — «женский разговор», «семья всё общее», Марина с её сообщением, Дима с его «обмолвился». Пока говорила, заметила странное: ей не хотелось плакать. Ей хотелось рассмеяться — от абсурдности.
— Видишь? — Лена ткнула пальцем в воздух. — Они даже не пытаются это облечь в человеческую просьбу. Сразу берут тебя за горло моралью. «Ребёнок», «семья», «ты обязана». Это не про помощь, Яна. Это про дрессировку.
— А Дима… — Яна потерла виски. — Он как будто реально не понимает, что делает.
— Он понимает, — спокойно сказала Лена. — Просто ему удобнее притворяться. У него стратегия выживания: «переждать». Только пережидает он за твой счёт.
На следующий день Яна прослушала голосовое от Галины Петровны. Там были и «я за тебя горой стояла», и «женщина должна отдавать», и «ты нам не семья». Парадоксально, но последнее прозвучало как подарок.
«Не семья» — значит, и обязательств нет.
Через три дня Яна вернулась в их съёмную квартиру за вещами. Дима сидел на кухне, как наказанный. Встал, когда увидел её, неуклюже, будто ему стыдно даже за собственные колени.
— Привет, — сказал он.
— Здравствуй. Я за своим, — ответила она и сразу почувствовала, как внутри всё становится каменным.
— Я правда не знал, как это разрулить, — начал он торопливо. — Мама, Марина… они давят. Всегда давили. Я думал, само рассосётся.
Яна посмотрела на него долго. В этой паузе было больше, чем в часах их разговоров.
— У нас ничего не «рассасывается», Дима. У нас всё копится. Молчание, уступки, стыд. И в какой-то момент это становится твоим способом жить.
Он опустил голову.
— Я боялся, что ты уйдёшь.
— И ты выбрал ничего не делать, чтобы я не ушла, — Яна кивнула. — Гениально.
Он подошёл ближе.
— Я могу поговорить с ними. Сказать, чтобы отстали. Только не уходи.
И вот тут, впервые за всё время, Яна ощутила, что у неё внутри щёлкнул переключатель: «поздно».
— Нет, — сказала она. — Завтра подам на развод.
— Яна… — у него дрогнул голос. — Ты сейчас на эмоциях.
— Нет. Я сейчас на трезвости.
Она начала собирать вещи. Дима помогал, как будто искупал. Держал молнию на чемодане, пока она давила на крышку, складывал футболки, которые ещё вчера были «их». И молчал — потому что любые слова выглядели бы жалко.
Когда она уже взялась за ручку, он тихо спросил:
— Ты совсем меня разлюбила?
Яна остановилась на секунду. И честно — не нашла внутри ни ярости, ни жалости. Только усталость.
— Я устала, Дима. А любовь без защиты превращается в обслуживание.
Она вышла.
На следующий день, после заявления, город казался особенно равнодушным: мокрый асфальт, маршрутки, люди с пакетами. И в этом равнодушии было что-то облегчённое — никто не лез, никто не требовал.
Прошло девять месяцев. Ровно столько времени нужно, чтобы выносить новую жизнь. Яна вынашивала свою — без пафоса, без манифестов, просто делала шаги.
Её квартира была маленькой однушкой на девятом этаже: старая плитка в ванной, окно на контейнеры и детскую площадку, где по вечерам подростки орали матом так, будто им платят за убедительность. Но это была её однушка. Её документы. Её тишина.
Тишина, в которой не звенят чужие просьбы под видом приказов.
И именно в эту тишину, как специально, пришло письмо — бумажное, из почтового ящика. Почерк размашистый, уверенный: так пишут люди, которые не сомневаются, что им должны.
«Яна. Мы тебя помним. Аня поступила в музыкальную школу, и нам снова нужна помощь. Мы к тебе — как к родной. Не беги. Докажи, что ты человек».
Подпись: Галина Петровна.
Яна перечитала и рассмеялась — коротко, зло. «Докажи, что ты человек» в их переводе означало: «отдай деньги и не задавай вопросов».
Она положила письмо на стол, рядом с квитанциями, и в этот момент телефон вибрировал: входящий вызов. Неизвестный номер.
— Алло?
— Яна? — голос был знакомый до боли, как запах старого подъезда. — Это… Дима.
Она закрыла глаза и на секунду подумала: «Не бери». Но взяла. Потому что финальные разговоры всё равно приходят — вопрос лишь в том, когда.
— Что тебе нужно, Дима?
Он помолчал, затем выдохнул:
— Мама… она нашла твой адрес. И Марина… они хотят с тобой поговорить. По-хорошему.
Яна усмехнулась. «По-хорошему» у них звучало как «мы пока без скандала, но не расслабляйся».
— Пусть хотят, — сказала Яна. — Только я больше не участвую.
И именно в этот момент, когда она уже собиралась отключить звонок, Дима добавил тихо, почти шёпотом:
— Я должен тебе сказать одну вещь… Они не просто хотят попросить. Там… там всё сложнее.
Яна замерла.
— Что значит «сложнее»?
Дима сглотнул, и в голосе впервые за долгое время прорезалась не привычная мямля, а страх.
— Они уже кое-что сделали. И я не знаю, как это остановить…
Она стояла посреди своей кухни — в своей тишине, в своей квартире, — и понимала: прошлое не ушло. Оно просто затаилось, чтобы вернуться не просьбой, а ударом.
И, не успев ответить, Яна услышала в домофоне резкий, уверенный сигнал — как выстрел.
Домофон пищал настойчиво, без пауз, словно на том конце не человек, а система уведомлений: «внимание, сейчас будет вторжение».
Яна посмотрела на телефон. Дима всё ещё был на линии, слышно, как он дышит — тяжело, рвано.
— Это они? — спросила Яна.
— Да, — выдохнул он. — Я пытался… Я правда пытался…
— Не надо, — отрезала Яна. — Скажи конкретно: что они «уже сделали»?
Дима замялся. И эта пауза была хуже любых слов. Потому что если человек мнётся, значит, там не «недоразумение». Там уже действие.
— Яна… — он заговорил быстро, будто боялся, что его перебьют. — Мама подала заявление… ну, в полицию. Она сказала, что ты… что ты обманом выманила у нас деньги. Что ты обещала помочь, взяла…
Яна сначала не поняла. Слова звучали как чужие — слишком абсурдные для реальности.
— Что? — она даже рассмеялась. — Подожди. Какие деньги? Какие «выманила»?
— Я не знаю, как она это сформулировала… — у Димы голос сорвался. — Она сказала, что вы жили вместе, что были общие планы, и что ты… копила «на общее», а потом исчезла и всё забрала. И что ты… должна вернуть.
Яна почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Не страх — ярость. Такая, когда внутри всё собирается в точку.
— То есть она решила не просить. Она решила объявить меня преступницей?
— Яна, я… — Дима задохнулся. — Я пытался отговорить. Она сказала: «пусть побегает, пусть узнает, каково это». Марина… Марина там тоже разошлась.
Домофон снова пискнул. Потом ещё раз. А затем — звук, которого Яна не ожидала: кто-то с той стороны нажал кнопку и не отпускал, превращая писк в непрерывный визг.
Яна подошла к двери, посмотрела в глазок — и увидела знакомую фигуру в тёмном пальто. Галина Петровна стояла как на посту: подбородок вверх, сумка на локте, лицо — как у человека, который пришёл за справедливостью и сдачей. Рядом — Марина, с телефоном в руке, и девочка лет десяти, в шапке с помпоном, усталая и явно не понимающая, зачем её сюда притащили.
Яна не открыла. Не потому что боялась. Потому что открывать — значит впустить их ритуал: они войдут, займут пространство, начнут говорить громко, давить, цепляться за стыд. Они так умеют. Это их профессия.
Она нажала кнопку домофона.
— Что вам нужно?
Галина Петровна даже не стала притворяться мягкой.
— Открывай, Яна. Не устраивай цирк. Нам поговорить.
— Говорите здесь.
— Здесь у нас не разговор, а базар, — вмешалась Марина. — Открывай. Мы с ребёнком на морозе стоим.
Яна посмотрела на девочку. Та переступала с ноги на ногу, глядя в сторону, как будто мечтала провалиться в снег. Яна вдохнула и сказала спокойно:
— Марина, ты могла бы не таскать ребёнка в свои разборки.
— Ой, началось! — Марина всплеснула рукой. — Сразу «ребёнок», «не таскай». А когда тебе надо было, ты чего не думала? Ты же у нас вся правильная.
— Открывай, — повторила Галина Петровна, — или мы сейчас поднимемся с участковым. Думаешь, ты тут королева?
Яна почувствовала, как внутри поднимается горячая волна — не паника, а ясность. Её пытались загнать туда, где она должна оправдываться. Но она больше не жила в этом месте.
— Поднимайтесь, — сказала она. — Я жду.
Она положила трубку домофона и тут же набрала Лену.
— Лена, ты можешь подъехать? Сейчас.
— Что опять? — Лена моментально включилась.
— Они у меня у двери. И говорят про участкового. И про заявление.
Лена коротко выругалась — без украшений, по делу.
— Я через двадцать минут. Не открывай им. И если придёт полиция — спокойно. Слышишь? Спокойно.
Яна отключилась и села на табурет, потому что колени вдруг стали ватными. «Спокойно» — это не слово, это работа. Она заставила себя открыть шкаф, достать папку с документами — привычка после развода: всё важное должно быть под рукой. Кредит, договор купли, выписки — всё, что доказывает, что её жизнь реальна и оформлена. А не «выманила и сбежала».
В дверь позвонили. Потом постучали. Потом снова позвонили.
— Яна! — голос Галины Петровны прорезал подъезд. — Хватит прятаться! Ты думаешь, мы не знаем, как ты живёшь? Мы всё узнаём! Всё!
«Мы всё узнаём» — это не угроза. Это диагноз.
Яна подошла к двери и сказала через неё:
— Я ни от кого не прячусь. И разговаривать в таком тоне не буду.
— В каком таком? — Марина засмеялась. — В нормальном? Да мы вообще культурно! Это ты у нас всё в себя, всё себе. Сидит там, хозяйка жизни.
— Марина, — сказала Яна, — ты хочешь денег. Скажи это прямо. Без спектакля.
— Я хочу справедливости! — Марина заорала так, что, кажется, даже лифт вздрогнул. — Ты в семье жила, пользовалась! А теперь — «я сама». Ты вообще нормальная?
— Пользовалась чем? — Яна не повысила голоса. — Тем, что мы с Димой платили аренду и жили отдельно от вас? Или тем, что я работала и откладывала?
— А Дима что, не работал? — Марина язвительно растянула. — Ты всё время как будто одна тащила. А он кто, мебель?
Яна почти улыбнулась: вот оно, привычное перекладывание. Если мужчина не защищает — виновата женщина, что «не так построила». Если женщина не отдаёт — виновата женщина, что «жадная». У них все дороги ведут к одному: отдай и молчи.
Снова звонок. Потом в коридоре — шаги. Чужие, тяжёлые. И голос мужчины:
— Открывайте, пожалуйста. Участковый.
Яна открыла — но только цепочку, оставив щель.
На площадке стоял молодой участковый, рядом — Галина Петровна, сияющая, как будто получила медаль. Марина — с телефоном, уже готовая снимать «позор». Девочка — всё так же в стороне.
— Добрый вечер, — участковый сказал устало. — Поступило заявление… тут семейный конфликт. Можем поговорить спокойно?
— Спокойно — можем, — сказала Яна. — Только без этих людей в квартире.
Галина Петровна попыталась вклиниться:
— Да чего там разговаривать! Она у нас деньги…
— Галина Петровна, — участковый поднял ладонь. — Давайте без крика. Яна… отчество?
— Викторовна.
— Яна Викторовна, — он кивнул. — В заявлении написано, что вы обещали передать деньги на нужды ребёнка, взяли часть средств «на хранение» и отказались возвращать. Есть доказательства передачи? Расписки? Переводы?
Галина Петровна на секунду зависла. Марина тоже. И в этой паузе стало слышно, как в подъезде кто-то шуршит пакетом и закрывает дверь у себя: соседям тоже хотелось шоу, но не хотелось участвовать.
— Ну… — начала Марина, — это всё было… устно. По-семейному. Она же обещала. А потом…
— Обещала кому? — спросила Яна. — Покажите хоть одно сообщение, где я обещаю. Хоть одно.
Марина метнулась в телефон, листая переписку так яростно, будто хотела выдернуть из экрана нужные слова силой. Потом подняла глаза:
— Вот! — она ткнула. — Вот она пишет: «Подумаю».
Яна посмотрела на участкового.
— «Подумаю» — это не обещание. Это, знаете, слово, которым люди часто вежливо заканчивают давление.
Участковый вздохнул, как человек, который видел это сто раз.
— Галина Петровна, Марина… без подтверждений уголовной составляющей тут нет. Это гражданско-правовой спор, если вообще спор. Понимаете?
— То есть вы её покрываете? — Галина Петровна развернулась к нему, и голос стал хищным. — Вы обязаны!
— Я обязан соблюдать закон, — сухо сказал участковый. — И ещё: прекратите давить на человека. Иначе уже у Яны Викторовны будет повод для заявления — о преследовании.
Яна почувствовала, как внутри стало легче. Не потому что «победила». А потому что реальность снова встала на место: крики — это не власть, а шум.
Галина Петровна побледнела.
— Яна… — она вдруг сменила тон на медовый, но слишком поздно. — Мы же как лучше хотели. Мы же семья.
— Мы не семья, — сказала Яна тихо. — Вы сами так сказали, помните? Когда вам отказали.
Марина резко шагнула вперёд, но участковый поднял руку.
— Разошлись, — коротко сказал он. — И без цирка. Девочку заберите домой. Ей тут не место.
Девочка наконец подняла глаза на Яну. Взгляд был взрослый, усталый — как у детей, которых используют как аргумент. Яна поймала этот взгляд и вдруг поняла: Аня — заложница не меньше, чем была она сама.
— Аня, — сказала Яна, обращаясь не к Марине, а к девочке, — ты не виновата. Хорошо?
Марина дёрнулась.
— Не смей с ней разговаривать!
— Она человек, — спокойно ответила Яна. — В отличие от ваших схем.
И тут Галина Петровна сделала ход, который Яна не ожидала. Она повернулась к участковому и выпалила:
— А вы знаете, что она с моим сыном развелась, а теперь с другим мужиком крутит? И квартиру себе купила! На чьи деньги? На наши!
Участковый даже не моргнул.
— На какие «ваши»? — спросил он ровно. — Вы переводили ей деньги?
— Нет, но… — свекровь запнулась.
— Тогда спокойной ночи, — участковый кивнул Яне. — Если что — звоните.
Он ушёл. И вместе с ним ушла их «официальность». Остались только они — три женщины и девочка. И подъезд, который слушал.
Галина Петровна резко наклонилась к двери, почти прижалась к щели.
— Думаешь, ты выиграла? — прошипела она. — Ты думаешь, раз бумажку купила и дверь закрыла, ты стала выше? Ты всегда будешь одна. Всегда. Потому что ты только про себя.
Яна смотрела на неё — и неожиданно увидела не монстра, а пожилую женщину, которая всю жизнь держалась контролем. Если контроль уходит — ей страшно. Но её страх не оправдание чужим разрушениям.
— Я не «только про себя», — сказала Яна. — Я про справедливость. Про уважение. Про то, что взрослые должны отвечать за себя.
Марина фыркнула:
— Ой, начиталась психологов.
— Нет, — сказала Яна. — Я просто устала платить за вашу привычку.
Она закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла. И в этом было больше силы, чем в любом крике.
Через двадцать минут приехала Лена. Влетела на этаж, как буря, с пакетиком из аптеки и глазами, готовыми к войне.
— Они ушли? — спросила она.
— Ушли, — Яна кивнула. — Но это ещё не конец.
Лена усмехнулась:
— Знаешь, конец обычно начинается, когда ты перестаёшь реагировать. Они будут пытаться вернуть старую версию тебя. Но она уже умерла.
Яна вдруг поняла, что руки дрожат. Не от страха — от выхода адреналина. Она села на кухне, налила воды. Лена молча села рядом.
— А Дима? — спросила Лена.
Яна посмотрела на телефон. Там было три пропущенных от него и сообщение: «Я виноват. Я всё понял».
Она прочитала — и почувствовала пустоту.
— Он всё понял тогда, когда стало опасно ему, — сказала Яна. — До этого ему было удобно.
И тут телефон снова зазвонил. Дима.
Яна подняла.
— Говори.
— Они были у тебя? — голос у него был сдавленный.
— Были. С участковым. Поздравляю, Дима. Твоя мама перешла в новый жанр.
Он застонал:
— Я не знал, что она так… Яна, я… я хочу всё исправить.
— Исправить что? — Яна говорила спокойно, но каждое слово было как стекло. — То, что ты рассказал им про мои накопления? То, что ты молчал, когда меня давили? То, что ты позволил им написать на меня заявление?
— Я пытался остановить… — он захлебнулся. — Я сейчас с мамой поругался. Я сказал, что так нельзя. Она сказала, что я предатель. Марина… она сказала, что я «подкаблучник». Я… я устал, Яна.
Яна слушала и неожиданно поняла: он впервые говорит не «они», а «я». Поздно — но впервые.
— И что ты хочешь от меня? — спросила она.
— Я хочу… — он замолчал, потом выдавил: — Я хочу, чтобы ты сказала, что я не окончательно… что я могу быть нормальным.
Лена, сидя рядом, закатила глаза так выразительно, что это можно было сфотографировать и отправлять как реакцию на любые мужские страдания.
Яна закрыла глаза.
— Дима, — сказала она тихо, — ты можешь быть нормальным. Но уже не со мной. Я не твой тренировочный полигон.
Он всхлипнул — и Яна не почувствовала удовлетворения. Только усталость, смешанную с облегчением: наконец-то точка.
— Прости, — сказал он.
— Поздно, — ответила Яна. — И знаешь что? Передай маме: если ещё раз придёт — я уже не буду слушать. Я буду действовать.
Она отключила.
Лена подалась вперёд:
— Так. А теперь ты делаешь то, что они ненавидят: не живёшь их жизнью. Идём, я тебе нормальный ужин сделаю. И без нравоучений.
Яна вдруг рассмеялась — впервые за весь вечер, по-настоящему.
— Лена, ты сейчас звучишь как адекватная версия моей бывшей свекрови.
— Я и есть адекватная версия любого кошмара, — Лена подняла бровь. — Запомни.
Прошла неделя. Тишина вернулась, но стала другой: настороженной. Яна работала, ходила за продуктами, выносила мусор, слушала соседские ссоры через стену — всё как у людей. Только внутри всё время держался тонкий слух: не вернутся ли.
И однажды, в обычном магазине у дома, между стиральным порошком и кассой самообслуживания, она услышала:
— Яна?
Она обернулась — и увидела Сергея. Первую любовь. Того самого, «до всего». Он стоял с корзиной, в пуховике, слегка поседевший — и такой живой, что Яне стало смешно: жизнь, оказывается, не заканчивается на чужих требованиях.
— Серёжа… — выдохнула она. — Ты откуда?
— Я тут рядом офис снял, — он улыбнулся. — Долго думал: подойти или нет. А потом вспомнил, что мы взрослые. Мы можем просто поздороваться, без драм.
— Без драм — это прямо новая роскошь, — Яна усмехнулась.
Они выпили кофе в маленькой забегаловке, где пахло корицей и мокрыми куртками. И Яна вдруг поймала себя на том, что рассказывает — не жалуясь, не оправдываясь, а как факт: была такая жизнь, закончилась.
Сергей слушал внимательно, без «сама виновата» и без «ну ты потерпи».
— Ты знаешь, — сказал он наконец, — ты очень изменилась. Стала прямой.
— Я просто перестала быть удобной, — ответила Яна. — Оказалось, это полезно для здоровья.
Он улыбнулся:
— Слушай… если тебе когда-нибудь снова понадобится плечо — не «по-семейному», не «ты должна», а по-человечески — скажи. Я не спасатель. Но рядом быть могу.
Яна посмотрела на него и ощутила странное: спокойствие. Не «вот он, новый муж», не «вот оно, счастье». А спокойствие взрослого человека, который наконец выбирает сам — кого подпускать, кого нет.
Вечером, вернувшись домой, Яна увидела, что в почтовом ящике ничего нет. Ни писем, ни угроз. Только реклама доставки воды и квитанция.
Она поднялась на девятый этаж, открыла дверь, вошла в свою квартиру и включила свет.
И в этой обыденности — чайник, тапки, тишина — было самое важное. Не победа над свекровью. Не наказание Димы. А то, что она больше не дрожит от чужих звонков.
Телефон лежал на столе. И молчал.
Яна подошла к окну. Во дворе подростки всё так же орали матом, кто-то тащил пакеты, соседка выгуливала собаку. Обычная жизнь. И в этой обычности вдруг стало ясно: конфликт закончился не тогда, когда она ушла от мужа. И не тогда, когда к ней пришли с участковым.
Он закончился сейчас — когда она внутри себя сказала: «со мной так больше нельзя».
Она усмехнулась, тихо, самой себе:
— Ну что, Яна Викторовна. Живём дальше. Без спектаклей.
И впервые за долгое время ей не нужно было доказывать, что она «хорошая». Ей достаточно было быть собой.
Отплатила родне тем же