Поселок «Золотые ключи» никогда не был местом для дружбы. Здесь дружили заборами: чем выше кирпич и острее кованые пики, тем крепче добрососедство. Наш старенький домик, доставшийся от свекра, смотрелся в этом архитектурном параде как заплатка на кашемировом пальто. Слева — пятиметровые туи, справа — особняк Маргариты Сосновской.
Маргарита была женщиной из «высшего света», хотя никто толком не знал, откуда этот свет на неё пролился. Всегда в безупречном бежевом, с лицом, застывшим в легком пренебрежении, будто она постоянно ощущала неприятный запах. И этим «запахом» для неё были мы.
— Анна, уймите своих дикарей! — её голос, холодный и тонкий, как лезвие бритвы, доносился из-за забора каждое субботнее утро. — Мой йога-терапевт говорит, что вибрации детского крика разрушают ауру дома. Если этот балаган не прекратится, я исполню свое обещание. Опека давно мечтает проверить, в каких условиях живут дети, которым позволяют так деградировать на свежем воздухе.
Я прикусила губу, вытирая руки о фартук. Мои «дикари» — четырнадцатилетний Пашка и двенадцатилетний Денис — просто играли в футбол. Да, мяч пару раз попадал в её забор, отзываясь гулким «бум», но для Маргариты это было равносильно объявлению войны.
— Маргарита Николаевна, они же дети, — попыталась я в сотый раз воззвать к человечности. — У них каникулы.
— У них отсутствие воспитания и перспектив, — отрезала она, поправляя солнечные очки. — Нищебродство, Анечка, это не отсутствие денег. Это состояние души, когда человек не понимает границ чужого комфорта. Запомните это.
Она развернулась и ушла вглубь своего сада, где даже цветы, казалось, росли по линейке. Мои мальчишки замерли у ворот. Пашка сжимал мяч, его костяшки побелели.
— Мам, почему она нас так ненавидит? — тихо спросил Денис. — Мы же ей ничего не сделали.
— Она не нас ненавидит, Дениска, — вздохнула я, обнимая сына за плечи. — Она просто очень боится, что жизнь может быть не по правилам. Идите в дом, скоро гроза будет, небо совсем потемнело.
Вечер выдался душным. Муж был на смене в депо, я возилась с закатками, а сыновья затихли в своей комнате, обсуждая что-то за компьютером. Около одиннадцати ливануло. Гром гремел так, что дрожали стекла, а молнии разрезали небо над «Золотыми ключами», выхватывая из тьмы то шпиль соседской башни, то наши покосившиеся качели.
Я уже собиралась ложиться, когда свет в доме мигнул и погас.
— Опять подстанция, — проворчала я, нащупывая свечу.
Но через минуту в дверь ворвался Пашка. Он был босиком, глаза расширены от ужаса.
— Мама! Смотри в окно! У Сосновской горит!
Я отдернула занавеску. Огромный особняк Маргариты, обычно сияющий иллюминацией, стоял темным пятном, но из-под крыши правого крыла — как раз там, где была её спальня — выбивались злые, ярко-оранжевые языки пламени. Дождь хлестал с невероятной силой, но огонь, казалось, только подзадоривался этой водой.
— Где охрана? Где её муж? — закричала я, набрасывая куртку прямо на сорочку.
— Дядя Игорь в Москве, мы видели, как он уезжал утром, — быстро заговорил Пашка, уже натягивая кроссовки. — А охрана… мама, у них же в будке генератор, они, наверное, музыку включили или спят, они ничего не видят за углом!
Мы выскочили на крыльцо. Запах гари пробивался даже сквозь ливень. Огромный дом Сосновской превращался в ловушку. Окна второго этажа были затянуты едким дымом.
— Пашка, звони в пожарную! Денис, беги к воротам, ори, буди охрану! — скомандовала я, хотя голос дрожал.
Но мальчишки уже были у забора. Того самого забора, который Маргарита называла «границей между цивилизацией и хаосом».
— Мам, там решетки на первом этаже! — крикнул Денис. — А на втором — балкон открыт, но дым оттуда валит!
Я видела, как мой старший, Пашка, который еще вчера казался мне просто нескладным подростком, вдруг перемахнул через кованую ограду, разодрав штанину. Денис последовал за ним.
— Назад! Вернитесь! — закричала я, но мой голос потонул в очередном раскате грома.
Они не вернулись. Я видела, как Пашка схватил тяжелую садовую скамью — ту самую, на которой Маргарита любила пить свой «детокс-чай» — и с размаху швырнул её в панорамное стекло террасы. Раздался звон, который был громче грома.
Внутри дома что-то глухо ухнуло. Вспышка света на секунду озарила лица моих сыновей: они не колебались. Они прыгнули внутрь, в эту черную пасть, набитую дымом и дорогими вещами, которые теперь не стоили и ломаного гроша.
Я стояла у забора, вцепившись пальцами в холодный металл, и молилась так, как не молилась никогда в жизни. Я видела, как в глубине дома заметались тени. Огонь уже лизал шторы на втором этаже, и тут в окне показались они.
Пашка и Денис тащили что-то тяжелое. Вернее, кого-то. Маргарита была в белом шелковом халате, который теперь казался серым от копоти. Она была без сознания, голова бессильно откинута назад. Мальчишки буквально вывалились через разбитое окно на мокрую траву, волоча её за собой.
В этот момент из-за угла дома, наконец, выбежали заспанные охранники, завыла сирена пожарной машины, а соседи начали выглядывать из своих крепостей.
Но я видела только одно: как мои «невоспитанные» сыновья, кашляя и вытирая сажу с лиц, укладывают на траву женщину, которая еще утром обещала разрушить их жизнь. Пашка снял свою куртку и накрыл её голые плечи.
Дождь продолжал падать, смывая грязь с их лиц, но я знала: этот вечер смыл куда больше, чем просто пыль с дороги.
Утро после пожара выдалось пронзительно ясным, словно природа пыталась извиниться за ночное безумие. Воздух в «Золотых ключах» был напоен ароматом мокрой хвои и — отчетливо, едко — запахом горелой изоляции.
Особняк Сосновских больше не выглядел неприступным замком. Черные подтеки копоти над окнами второго этажа напоминали глазницы черепа, а разбитое панорамное стекло на террасе, через которое мальчишки вытаскивали хозяйку, было стыдливо прикрыто куском брезента.
В нашем доме пахло мятой и перекисью водорода. Пашка сидел на кухне, шипя от боли, пока я обрабатывала ему глубокий порез на предплечье — след того самого «окна в высший свет». Денис, бледный и притихший, пил уже третью кружку сладкого чая. Его брови были слегка опалены, а на щеке красовался багровый след от жара.
— Мам, а она жива? — тихо спросил Денис, глядя, как за окном проезжает дорогая иномарка. — Она так странно хрипела вчера.
— Жива, — я погладила его по вихрастой макушке. — Врачи сказали, вовремя вынесли. Еще пять минут в том дыму — и легкие бы просто сгорели.
Я не сказала им главного. Ночью, когда приехала скорая и полиция, муж Маргариты, Игорь, метался по участку, раздавая указания и пытаясь дозвониться до страховой. Он даже не подошел к моим ребятам, чтобы просто кивнуть. Для него они были частью спасательной операции, безликим инструментом, как пожарный шланг или лестница. А Маргариту сразу увезли в частную клинику.
Около полудня у нашего забора притормозил черный внедорожник. Из него вышел Игорь — высокий, лощеный, в костюме, который стоил как наш дом. Он не вошел в калитку. Он стоял у ворот, брезгливо обходя лужу, и ждал.
Я вышла к нему, вытирая руки о передник. Чувствовала я себя странно: не было ни злорадства, ни страха. Только глухая усталость.
— Анна, добрый день, — он кивнул, не снимая очков. — Я хотел поблагодарить… за содействие. Маргарита в порядке, отделалась легким испугом и ожогом первой степени.
Он полез во внутренний карман пиджака и достал пухлый конверт. Мое сердце екнуло. Не от жадности, а от нахлынувшей тошноты.
— Здесь компенсация за травмы ваших сыновей и… ну, в общем, благодарность. Думаю, этой суммы хватит, чтобы покрыть все ваши расходы и даже больше. Маргарита просила передать, что претензий по поводу разбитого стекла она не имеет.
Я посмотрела на конверт, потом на его холеные руки.
— Претензий за стекло? — переспросила я шепотом. — Вы серьезно? Мои дети прыгнули в огонь, пока ваша охрана смотрела сны в наушниках, а вы говорите о «претензиях за стекло»?
— Послушайте, Анна, не нужно драмы, — Игорь поморщился. — Мы люди деловые. Вы помогли нам, мы платим вам. Это честный обмен. Возьмите деньги, купите парням новые приставки или что там сейчас модно у… молодежи.
— Заберите это, — я отступила на шаг. — Нашим детям не нужны ваши подачки. Они лезли туда не за конвертом.
— Не будьте дурой, — в его голосе прорезался металл. — Вы же полгода за ипотеку не платите, я знаю. Маргарита хотела подать на вас в суд за нарушение тишины, чтобы выселить отсюда к чертовой матери. Эти деньги — ваш шанс начать жизнь в другом месте, где вашим детям будет… комфортнее.
В этот момент за его спиной хлопнула дверца машины. Из автомобиля, опираясь на руку водителя, вышла Маргарита. Она выглядела тенью самой себя: без макияжа, с перебинтованной рукой, в простом спортивном костюме, который висел на ней мешком. Волосы, которыми она так гордилась, были коротко обрезаны — видимо, подпалило в огне.
— Игорь, замолчи, — её голос был едва слышен, сорван дымом.
— Марго, тебе нельзя вставать, — муж бросился к ней. — Я всё улажу, иди в машину.
Она отстранила его руку. Медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом, она подошла к нашему старому штакетнику. Она смотрела на меня, и в её глазах не было привычного холода. Там была пустота, в которой зарождалось что-то пугающе человеческое.
Она перевела взгляд на крыльцо, где стояли Пашка и Денис. Пашка, заметив её, непроизвольно спрятал перебинтованную руку за спину. Он всё еще ждал от неё окрика или угрозы опекой.
Маргарита открыла рот, хотела что-то сказать, но только судорожно вдохнула. Она вдруг вцепилась пальцами в наши деревянные доски, те самые, которые она требовала заменить на «приличный забор».
— Они… они кричали, — прохрипела она, глядя на мальчишек. — Я слышала их сквозь сон. Я думала, это галлюцинация. Думала, это те самые крики, на которые я жаловалась. А они выбивали дверь.
Игорь попытался вложить конверт ей в руку:
— Дорогая, я уже всё предложил. Они капризничают, но это вопрос времени…
Маргарита посмотрела на конверт в руке мужа так, будто это была ядовитая змея. С резким, порывистым движением она выхватила его и швырнула обратно в салон машины.
— Ты ничего не понял, — сказала она мужу, и в её глазах блеснули слезы. Первая настоящая эмоция за все годы нашего соседства. — Ты вообще ничего не понял.
Она снова повернулась ко мне. Её губы дрожали.
— Анна… я… я вчера вечером звонила в социальную службу. Оставила заявку на проверку вашей семьи. Я сказала им, что дети у вас социально опасны.
Я почувствовала, как внутри всё похолодело.
— Зачем? — только и смогла выдавить я.
— Потому что мне было завидно, — она закрыла глаза, и по щеке потекла грязная дорожка слез. — У вас в доме всегда был смех. Шум, топот, крики… жизнь. А у меня — только эхо в пустых коридорах и йога по расписанию. Я хотела, чтобы вам было так же плохо, как мне в моей тишине.
Она всхлипнула, теряя равновесие. Игорь подхватил её, но она оттолкнула его.
— Сегодня утром я отозвала заявление. Сказала, что была в состоянии аффекта. Но это не искупит того, что я… что я…
Она не договорила. Она вдруг опустилась на колени прямо в ту самую лужу, которую так старательно обходил её муж. Прямо перед нашим «нищебродским» забором.
— Простите меня, — завыла она, закрыв лицо руками. — Господи, Паша, Денис… простите меня. Я же видела, как вы лезли в это пекло. Вы могли там остаться из-за такой дряни, как я.
Игорь стоял рядом, совершенно растерянный. Его мир, где всё покупалось и продавалось, рушился на глазах. Соседи из дома напротив прильнули к окнам. Шофер Маргариты деликатно отвернулся.
А мои мальчишки… они просто стояли на крыльце. Пашка посмотрел на Дениса, потом на меня. В его взгляде не было торжества. Только бесконечная жалость к этой маленькой, сломленной женщине на коленях.
— Мам, — тихо сказал Пашка. — Скажи ей, чтобы она встала. Простудится же, земля холодная.
Я подошла к калитке и открыла её. Впервые за пять лет я пригласила Маргариту Сосновскую войти.
— Вставайте, Маргарита Николаевна, — я протянула ей руку. — Пойдемте в дом. У нас чайник вскипел. Обычный, черный. С сахаром. Будете?
Она подняла на меня глаза — красные, полные боли и какого-то детского изумления.
— Буду, — прошептала она.
Игорь попытался вмешаться:
— Марго, это абсурд! Тебе нужно в клинику, к специалистам!
— Уйди, Игорь, — отрезала она, поднимаясь с моей помощью. — Поезжай в свою Москву. Решай вопросы. А я… я хочу просто посидеть на кухне, где пахнет мятой.
Прошел месяц. В «Золотых ключах» запах гари окончательно выветрился, сменившись ароматом прелой листвы и ранних яблок. Особняк Сосновских стоял в строительных лесах: рабочие спешно меняли кровлю и вставляли новые окна. Но что-то в этом доме изменилось безвозвратно. Исчезла та ледяная тишина, которая раньше окутывала их участок, словно невидимый саркофаг.
Маргарита стала частым гостем на нашей кухне. Сначала она приходила робко, принося с собой корзины дорогущих фруктов, к которым мои мальчишки боялись прикоснуться. Она сидела на краешке старого табурета, бережно прижимая к себе кружку с надписью «Лучшая мама в мире», и просто слушала. Слушала, как Пашка спорит с Денисом из-за компьютерных игр, как муж ворчит на сломанный кран, как я сокрушаюсь о подорожавшем сахаре.
Её муж, Игорь, в поселке больше не появлялся. Говорили, что они разошлись — тихо, без громких скандалов, но окончательно. Маргарита не комментировала слухи, но её лицо, избавленное от толстого слоя дорогой косметики, стало казаться моложе и… мягче.
В ту субботу я застала её у нашего забора. Она стояла и смотрела, как Пашка пытается починить свои старые ролики.
— Анечка, можно тебя на минуту? — позвала она меня.
Я вышла, вытирая руки о джинсы. Маргарита выглядела взволнованной. Она держала в руках папку с документами. Мое сердце невольно сжалось: неужели опека всё-таки прислала какое-то уведомление?
— Послушай, — начала она, запинаясь. — Я долго думала, как… как отблагодарить парней. Я знаю, вы не взяли деньги. Игорь тогда поступил как дурак, он мерил всё своими мерками. Но я не могу просто так это оставить.
— Рита, мы же договорились, — мягко прервала я её. — Соседская помощь не продается.
— Это не плата, — она протянула мне папку. — Это шанс. Посмотри.
В папке лежали буклеты престижного технического колледжа с углубленным изучением робототехники и программирования. Пашка бредил этим местом, но мы даже не заикались о поступлении — обучение там стоило столько, сколько мой муж зарабатывал за три года.
— Там есть гранты для талантливых ребят, — быстро заговорила Маргарита, видя, как я меняюсь в лице. — Но конкурс сумасшедший. Я… я оплатила им подготовительные курсы и летний лагерь при этом колледже. Это не деньги в конверте, Аня. Это их будущее. Пашка талантлив, я видела, как он разбирается в технике. Не лишай его этого из-за своей гордости.
Я смотрела на глянцевые страницы и чувствовала, как к горлу подступает ком. Это была не просто благодарность. Это была рука, протянутая через ту пропасть, которую она сама когда-то вырыла.
— Почему ты это делаешь? — спросила я, глядя ей прямо в глаза.
Маргарита горько усмехнулась и присела на скамейку, ту самую, которую Пашка швырнул в окно в ту ночь.
— Знаешь, почему я на самом деле жаловалась на шум ваших детей? — тихо спросила она. — Не из-за вибраций и не из-за йоги. У меня был сын. Его звали Костя. Ему было бы сейчас девятнадцать.
Я замерла. За пять лет соседства я никогда не слышала о ребенке.
— Мы жили в другом городе, — продолжала она, глядя куда-то сквозь меня. — Игорь тогда только начинал бизнес. Авария. Я была за рулем, Костя на заднем сиденье. Я отделалась царапинами, а он… После этого я запретила себе чувствовать. Запретила себе звуки жизни. Каждый раз, когда я слышала смех Паши и Дениса, мне казалось, что это Костя смеется надо мной из темноты. Мне было невыносимо больно. Проще было ненавидеть вас, чем признать, что жизнь продолжается, а я осталась там, в разбитой машине.
Она всхлипнула, но не отвела взгляда.
— В ту ночь, когда я проснулась в дыму и увидела твоего Пашку… он так был похож на него. В этих дурацких кроссовках, в саже. Он крикнул: «Держитесь, тетя Рита, мы здесь!». И я вдруг поняла, что Бог дает мне второй шанс. Не вернуть сына, нет. А просто… перестать быть мертвой при жизни.
Я села рядом и впервые обняла её. Она была такой хрупкой, почти прозрачной. Вся её спесь, её богатство, её заносчивость оказались лишь толстой коркой льда над незаживающей раной.
— Мальчишки примут подарок, — прошептала я. — Только ты сама им расскажи. Про лагерь. Про колледж. Они тебя теперь ниндзя называют — за то, что ты из пожара вышла и не сдалась.
Маргарита рассмеялась сквозь слезы. Это был странный звук — непривычный, немного скрипучий, но настоящий.
Через неделю строители по её приказу демонтировали высокий кирпичный забор между нашими участками. Вместо него Маргарита попросила посадить невысокую живую изгородь из жасмина.
— Чтобы слышать, как они спорят из-за футбола, — пояснила она рабочим.
Вечером того же дня мы устроили большой ужин на улице. Мой муж жарил шашлыки, Денис бегал с собакой, которую Маргарита взяла из приюта (она назвала её Угольком — в память о той ночи), а Пашка с горящими глазами рассматривал чертежи из колледжа.
Маргарита стояла у края нашего участка, там, где раньше была «стена пренебрежения». На ней было простое хлопковое платье, а на ногах — обычные кеды. Она больше не смотрела свысока. Она смотрела вперед.
— Знаешь, Аня, — сказала она, глядя на закатное солнце, золотившее верхушки сосен. — Я ведь всю жизнь думала, что богатство — это когда ты можешь отгородиться от мира. А оказалось, богатство — это когда тебе есть кому открыть калитку.
Я улыбнулась, глядя на своих сыновей. Они спасли не просто соседку из огня. Они спасли человека из гораздо более страшного пожара — того, что годами выжигал её душу изнутри.
В «Золотых ключах» по-прежнему было много высоких заборов. Но один из них рухнул навсегда, открыв дорогу свету, шуму и жизни, которая, вопреки всем планам и расписаниям, всегда берет свое.
Денег для вас у меня больше нет , как желания помогать — заявила Евгения родственникам