— Это не еда, Лена, это биологическое оружие, которым ты медленно, но верно убиваешь моего сына.
Лена застыла в дверях собственной кухни, не успев даже снять сумку с плеча. В нос ударил резкий, въедливый запах хлорки, смешанный с ароматом чего-то вареного и пресного — так обычно пахнет в больничных столовых или в квартирах глубоких стариков. Вместо привычного полумрака и тихого гудения холодильника её встретил яркий свет люстры, включенной на полную мощность, и широкая спина Нины Ивановны, обтянутая трикотажной кофтой.
Свекровь стояла посреди кухни, словно генерал на захваченном плацдарме. Перед ней на столе высилась гора продуктов, извлеченных из недр холодильника, а мусорное ведро, обычно спрятанное под мойкой, теперь стояло посреди комнаты, вызывающе распахнув пластиковую пасть.
— Нина Ивановна, что вы делаете? — голос Лены прозвучал глухо, она слишком устала после десятичасовой смены, чтобы сразу включиться в скандал. — Почему вы снова здесь? Мы же договаривались.
Свекровь медленно повернулась. В руках она держала банку с дорогим соусом барбекю, который Кирилл купил буквально вчера. Её лицо выражало смесь брезгливости и торжествующей жалости.
— Договаривались мы, Леночка, о том, что ты будешь вести хозяйство, а не разводить помойку, — отчеканила она, свинчивая крышку с банки. — Я зашла проверить счетчики, а тут такое. У Кирилла гастрит с девятого класса, а ты ему суешь этот уксус с красителем.
— Не надо! — Лена дернулась вперед, но было поздно.
Густая коричневая жижа плюхнулась в мусорное ведро, прямо поверх замороженных пельменей, которые уже начали подтаивать и слипаться в единый ком. Лена с ужасом узнала упаковку — это были их любимые пельмени из крафтовой лепки, на которые они тратили неприлично много денег, чтобы иногда устраивать себе ленивые вечера.
— Вы выбросили пельмени? — Лена подошла к столу, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная злость. — Это полторы тысячи рублей. Вы хоть понимаете, что вы делаете?
— Я выбрасываю яд, — невозмутимо парировала Нина Ивановна, вытирая липкие пальцы о кухонное полотенце Лены. — Тесто — клейстер, мясо — соя с жиром. Я привезла вам нормального домашнего фарша и бульон сварила. Вон, в кастрюле стоит. Кирилл придет, поест горячего, как человек, а не как студент в общежитии.
Лена посмотрела на плиту. На её идеально чистой варочной панели, которую она протирала специальным средством, стояла старая, закопченная алюминиевая кастрюля, которую свекровь, видимо, притащила с собой. Крышка подпрыгивала, выпуская струйки пара, и этот запах вареного лука пропитывал всё: шторы, обои, волосы Лены.
— Убирайте это, — тихо сказала Лена, бросая сумку на стул. — Немедленно доставайте всё из ведра. Вы не имеете права распоряжаться нашими продуктами. Это наши деньги, наша жизнь и наши желудки.
— Твои деньги? — Нина Ивановна хмыкнула, и этот звук был страшнее любой пощечины. — Деточка, ты работаешь администратором в салоне, твоей зарплаты хватает разве что на колготки и вот эту химию. Ипотеку платит мой сын. Ремонт делал мой сын. А значит, я, как мать, обязана следить, чтобы его вложения не превратились в свинарник.
Она демонстративно взяла со стола палку копченой колбасы, осмотрела её, словно лаборант под микроскопом, и брезгливо поморщилась.
— Срок годности нормальный, но состав… Одни Е-шки. В мусор.
— Положите на место! — рявкнула Лена и схватила свекровь за запястье.
Кожа Нины Ивановны была сухой и горячей. Женщина замерла, её глаза сузились. В этом взгляде не было ни капли страха, только холодное, расчетливое презрение. Она не вырвала руку, а посмотрела на пальцы невестки так, будто к ней прилипла грязная салфетка.
— Убери руки, — произнесла она ровным, низким голосом. — Ты совсем одичала? На старших кидаешься? Я сейчас Кириллу позвоню, расскажу, как ты меня встречаешь. Я тут три часа спину гнула, отмывала твои полки от плесени, суп варила, а она мне руки выкручивает.
Лена разжала пальцы, отступила на шаг. Её трясло. Она оглядела кухню. Это больше не было её местом. На столешнице не было привычного набора специй — они исчезли. Губка для посуды лежала не в держателе, а просто на раковине. Даже магниты на холодильнике были перевешены в каком-то другом, «правильном» порядке. Нина Ивановна не просто убралась — она пометила территорию. Каждый сантиметр пространства теперь кричал о том, что здесь побывала чужая, властная рука.
— Я не просила вас отмывать полки, — сказала Лена, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя дыхание сбивалось. — У нас было чисто. Вы приходите сюда, когда нас нет, открываете своим ключом, роетесь в вещах… Это ненормально, Нина Ивановна. Это вторжение.
— Вторжение — это когда воры лезут, — свекровь вернулась к сортировке продуктов, откладывая в сторону кусок сыра, который, по её мнению, был «слишком желтым». — А мать к сыну приходит домой. Запомни это, Лена. Это дом моего сына. И пока он ест то, что я готовлю, и живет в квартире, за которую платит из своей зарплаты, я буду здесь наводить порядок. Не нравится — ищи себе другое место, где можно грязью зарастать.
Лена смотрела на то, как палка колбасы летит в ведро вслед за соусом. Она физически ощущала, как сжимается пространство вокруг. Стены давили. Запах хлорки выедал глаза. Это была не забота. Это была война на уничтожение, где главным оружием были кастрюля с супом и мусорное ведро. И сегодня Лена эту битву проиграла, даже не успев начать.
— Выньте колбасу, — повторила она механически, понимая бессмысленность просьбы.
— Я сказала — нет. Иди лучше руки помой, с улицы пришла, за все поручни хваталась, а теперь за стол лезешь, — Нина Ивановна повернулась к ней спиной и включила воду, начиная мыть, кажется, и без того чистую сковороду. — И скажи спасибо, что я в ванной еще не успела разобраться. Там у тебя тоже, небось, бардак.
Слово «ванная» сработало как триггер. Лена вспомнила, что утром, торопясь, оставила на стиральной машине косметичку открытой. А в корзине для белья лежало кружевное белье, которое она сняла вчера вечером.
Она молча развернулась и быстро вышла из кухни, оставляя свекровь наедине с её супом и победой над продуктами. Ей нужно было смыть с себя этот день. Смыть этот запах. И проверить, до куда еще добрались эти деятельные, хозяйские руки.
Лена включила душ на полную мощность, чтобы гул воды заглушил звяканье кастрюль на кухне. Она стояла под кипятком, уперевшись лбом в холодный кафель, и пыталась дышать ровно. Вода смывала пыль города, но не могла смыть липкое, гадкое ощущение чужого присутствия. Ей казалось, что даже здесь, за закрытой дверью ванной, она не одна. Что дверная ручка вот-вот повернется, и Нина Ивановна зайдет проверить, достаточно ли тщательно невестка моет шею, или решит переставить шампуни по росту и цвету.
Кожу жгло от горячей воды, но внутри Лены разрастался ледяной ком. Это был не первый визит свекрови, но сегодня количество перешло в качество. Выброшенная еда — это полбеды. Хуже было то, с каким хозяйским видом эта женщина трогала вещи, открывала шкафы, судила их жизнь по содержимому мусорного ведра.
Лена выключила воду. Тишина, наступившая в ванной, показалась зловещей. Из коридора не доносилось ни звука. Может быть, она ушла? Оставила свой вонючий суп и убралась восвояси? Надежда была слабой, но Лена ухватилась за неё. Она быстро вытерлась, замотала мокрые волосы в тюрбан и обернула тело большим махровым полотенцем. Халат остался в спальне, и идти за ним через всю квартиру голой не хотелось.
Она приоткрыла дверь, выпуская клубы пара в коридор. В нос снова ударил запах вареного лука, но теперь к нему примешивался аромат дешевых духов «Красная Москва» — тяжелый, сладковатый, удушливый.
— Нина Ивановна? — позвала Лена, ступая босыми ногами на ламинат.
Тишина. На кухне никого не было, только сиротливо булькала кастрюля на плите. Свет в гостиной был погашен. Лена сделала несколько шагов к спальне и замерла. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле.
Дверь в их с Кириллом спальню была распахнута настежь.
Это было святая святых. Место, куда гостям вход был заказан. Даже когда приходили друзья, дверь в спальню всегда была закрыта. Там был их личный мир: незаправленная постель, одежда на стуле, интимные мелочи на тумбочках.
Лена, придерживая полотенце на груди, бесшумно подошла к дверному проему. То, что она увидела, заставило кровь отхлынуть от лица.
Нина Ивановна стояла спиной к двери, склонившись над прикроватной тумбочкой Лены. Верхний ящик был выдвинут до упора. Свекровь не просто смотрела — она перебирала содержимое. Её пальцы цепко хватали упаковки, флаконы, какие-то бумаги. Она действовала методично, без спешки, словно проводила инвентаризацию на складе.
— Отойдите оттуда, — сказала Лена. Голос прозвучал пугающе тихо, но в нем было столько стали, что свекровь вздрогнула.
Нина Ивановна выпрямилась и обернулась. В руках она держала початую пластинку противозачаточных таблеток и маленький тюбик лубриканта, который Лена опрометчиво не убрала глубже. На лице свекрови не было ни тени смущения или вины. Только брезгливое удивление, будто она нашла в ящике дохлую мышь.
— Ты меня напугала, — буркнула она, не выпуская находки из рук. — Чего крадешься, как кошка?
— Положите вещи на место, — Лена шагнула в комнату. Ей было плевать, что она в одном полотенце. Стыд сгорел в доменной печи ярости. — Какого черта вы роетесь в моем белье?
— Я не роюсь, — Нина Ивановна поджала губы, кидая таблетки обратно в ящик, но тюбик продолжала вертеть в руках, читая этикетку. — Я искала тонометр. У меня давление скакануло, пока я вашу грязь разгребала. Думала, у вас тут аптечка. А тут… срам один. Неудивительно, что детей нет. Травишь себя химией, да еще и эти смазки… Здоровой бабе это не нужно, если муж нормальный. Или у Кирилла проблемы?
Это был удар ниже пояса. Наглый, грязный, рассчитанный на то, чтобы унизить. Лена почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.
— Вон из моей спальни, — процедила она. — Сейчас же.
— Не указывай мне! — взвилась Нина Ивановна, швыряя тюбик в ящик так сильно, что тот ударился о заднюю стенку. — Ты смотри, какая цаца выискалась! Я мать! Я имею право знать, чем живет мой сын и с кем он спит! Может, ты наркоманка? Может, ты его травишь чем? Я в тумбочке у Кирилла нашла чеки из бара — это ты его спаиваешь?
— Вы лазили и в тумбочку Кирилла? — Лена задохнулась от возмущения. — Вы совсем больная? Это личные вещи! Личное пространство! Вы слышали о таком?
— Нет у вас никакого личного от матери! — гаркнула свекровь, надвигаясь на Лену грудью. — Квартира на моем сыне записана, значит, и тумбочки его, и шкафы. А ты тут пока никто, приживалка с пропиской. Я буду проверять всё, что посчитаю нужным. Чтобы потом не выяснилось, что ты кредитов набрала или гуляешь.
Они стояли друг напротив друга — полуголая Лена, с мокрыми волосами и пылающими щеками, и грузная Нина Ивановна в своей синтетической кофте, пахнущая потом и кухней. Между ними было полметра пустоты, наэлектризованной ненавистью.
Лена увидела в руке свекрови связку ключей. Знакомый брелок в виде футбольного мяча, который подарил Кирилл. Дубликат, который они дали ей «на случай пожара или потопа». Этот металл в чужой потной ладони вдруг стал символом всего, что происходило. Символом взломанной жизни.
— Отдайте ключи, — сказала Лена. Теперь она не просила. Она требовала.
— Что? — Нина Ивановна инстинктивно сжала кулак, пряча связку.
— Ключи от квартиры. Сюда. Быстро. — Лена протянула руку ладонью вверх. — Вы больше никогда не войдете в этот дом без нашего ведома. Вы перешли черту. Рыться в моем белье, в моих лекарствах… Это конец, Нина Ивановна.
Свекровь рассмеялась. Коротко, лающе, злобно.
— Ишь чего удумала. Ключи ей отдать. А может, тебе еще дарственную на квартиру выписать? Ключи мне сын дал. И заберет их только он, если решит, что матери здесь не место. А ты, девочка, рот закрой и иди оденься, а то стоишь тут, бесстыдница, перед взрослой женщиной голая. Тьфу.
Нина Ивановна попыталась протиснуться мимо Лены к выходу, толкнув её плечом. Это было последней каплей. Лена не отступила. Она схватила свекровь за руку, в которой были зажаты ключи.
— Я сказала — отдай! — закричала она, теряя контроль. — Это мой дом! Я здесь хозяйка, а не ты!
— Руки! — взвизгнула свекровь, пытаясь вырваться. — Помогите! Убивают! Кирилл!
Они сцепились прямо в дверях спальни. Полотенце Лены опасно сползло, но ей было всё равно. Она вцепилась в кулак свекрови обеими руками, пытаясь разжать её пальцы. Нина Ивановна оказалась неожиданно сильной. Она упиралась ногами,
В тесной прихожей стало нечем дышать. Воздух сгустился, пропитавшись запахом агрессии, пота и того самого дешевого парфюма, который теперь казался Лене запахом войны. Борьба была некрасивой, жалкой и унизительной. Это не было похоже на киношную драку — это была возня двух уставших женщин, вцепившихся в кусок металла, словно от него зависела их жизнь.
Нина Ивановна, несмотря на возраст и грузную фигуру, стояла насмерть. Она уперлась ногами в коврик, сбив его в гармошку, и тянула руку к себе, пытаясь вырвать кулак из хватки Лены. Полотенце на груди невестки развязалось, но Лена перехватила его локтем, прижимая к ребрам, не разжимая при этом пальцев на руке свекрови.
— Отпусти, бешеная! Ты мне сустав вывернешь! — хрипела Нина Ивановна, ее лицо налилось нездоровым бурачным цветом, на лбу выступили капли пота. — Я милицию вызову! Ты нападаешь на мать!
— Отдай мне ключи! Я сказала, отдай ключи от нашей квартиры! Я больше не потерплю, чтобы ты врывалась к нам домой и проверяла, заправлена ли постель! Это мой дом, и я здесь хозяйка!
Она дернула руку свекрови на себя с такой силой, что Нина Ивановна пошатнулась и ударилась плечом о вешалку. Куртки качнулись, одна из них — Кирилла — соскользнула с крючка и упала на грязный пол, прямо под ноги борющимся женщинам.
— Твой дом? Ты здесь никто! Ты приживалка! — выплюнула свекровь, пытаясь свободной рукой оттолкнуть Лену за шею. Её ногти царапнули нежную кожу над ключицей, оставив белый, тут же покрасневший след.
В этот момент замок входной двери лязгнул. Звук был сухим и коротким, но он прозвучал громче любого крика. Дверь распахнулась, впуская в душную, пропахшую скандалом квартиру поток холодного подъездного воздуха.
На пороге стоял Кирилл.
Он замер, не переступая порог, держась одной рукой за ручку двери, а другой сжимая портфель. Его взгляд метнулся по коридору, фиксируя детали катастрофы. Сбитый коврик. Валяющаяся на полу куртка, по которой топталась его мать. Жена, полуголая, в одном сползающем полотенце, с красными пятнами на шее и безумными глазами. И его мать — растрепанная, потная, с перекошенным от злобы ртом, вцепившаяся в руку его жены.
— Что здесь происходит? — его голос был тихим, серым, как и его лицо после двенадцати часов работы в офисе.
Нина Ивановна мгновенно сменила тактику. Она не выпустила ключи, но перестала вырываться, превратившись из агрессора в жертву.
— Кирюша! Сынок! — заголосила она, тыча пальцем в лицо Лене. — Она на меня кинулась! Я пришла супчику вам принести, прибраться, помочь, а она… Она меня чуть не ударила! Посмотри на неё! Голая бегает, орет как резаная! Пьяная она, что ли? Или под наркотиками?
Лена отпустила руку свекрови и отступила на шаг, прижимая полотенце к груди. Её трясло так сильно, что зубы выбивали чечетку. Она смотрела на мужа, и в её глазах стоял немой вопрос: «Ты видишь? Ты ведь видишь это?»
— Кирилл… — выдохнула она. — Она рылась в моей тумбочке. Она выкинула еду. Она зашла в спальню, пока я была в душе… Забери у неё ключи. Пожалуйста.
Кирилл молча вошел в квартиру, аккуратно закрыв за собой дверь. Он не стал поднимать куртку. Он перешагнул через неё. Его взгляд упал на кулак матери, в котором всё еще были зажаты ключи с брелоком-мячом. Костяшки пальцев Нины Ивановны побелели от напряжения.
— Мама, — сказал он ровно, не повышая голоса. — Зачем ты зашла в спальню?
— Да что спальня! — отмахнулась Нина Ивановна, поправляя сбившуюся кофту. — Я тонометр искала! А там у неё… стыд и срам! Таблетки какие-то, тюбики! Я же о твоем здоровье пекусь! Ты посмотри на неё, истеричка натуральная. Я ей слово — она мне десять. Я ей говорю: грязь развели, а она мне — «пошла вон». Это благодарность? Это так вы мать встречаете?
Кирилл закрыл глаза на секунду. Он глубоко вдохнул, и Лена увидела, как раздулись крылья его носа. Он учуял этот запах. Запах вареного лука, хлорки и чужого присутствия, который убил уют его дома.
Он подошел к матери вплотную. Нина Ивановна, почувствовав неладное, немного отпрянула, но продолжала держать оборону.
— Сынок, ты ей не верь, она же накручивает… — начала она елейным голосом.
— Дай сюда ключи, — перебил её Кирилл. Это была не просьба. Это был приказ.
— Зачем? — Нина Ивановна прижала руку к груди. — Кирюша, это же мой дубликат. Мало ли что случится? Вдруг трубу прорвет, а вас нет? Вдруг пожар? Кто присмотрит? Я же мать!
— Мама, дай мне ключи, — повторил Кирилл, протягивая ладонь. Его рука не дрожала.
— Не дам! — взвизгнула вдруг свекровь, и маска заботы слетела с неё, обнажая уродливую гримасу собственницы. — Это моя квартира! Я на неё десять лет копила первоначальный взнос! Я тебе помогала! Ты не смеешь меня выгонять! Эта девка тебя окрутила, настроила против матери, а ты уши развесил!
Кирилл не стал спорить. Он просто сделал то, чего Лена никогда от него не ожидала. Он жестко перехватил запястье матери. Нина Ивановна ойкнула. Кирилл с силой, методично и безжалостно разжал её пальцы один за другим. Ключи со звоном упали в его ладонь. Металл был горячим и влажным от пота.
— Мне больно! Ты что творишь?! — заорала Нина Ивановна, пытаясь вырваться, но сын держал её крепко. — Ты руку матери ломаешь ради этой шлюхи?!
Лена прижалась спиной к стене, чувствуя холод обоев лопатками. Ей было страшно. Страшно не от криков свекрови, а от ледяного спокойствия мужа. В его движениях не было истерики, только глухая, тяжелая решимость человека, который слишком долго терпел.
— Я не ломаю, — сказал Кирилл, пряча ключи в карман брюк. — Я забираю то, что тебе больше не принадлежит. Ты потеряла право входить в эту дверь, когда начала рыться в грязном белье своей невестки.
— Да я для тебя старалась! — Нина Ивановна захлебнулась воздухом, её глаза наполнились злыми слезами обиды. — Я тебе жизнь спасаю! Она же тебя в гроб загонит своей едой и своим характером! Ты посмотри на неё, стоит, глазами лупает. Ни кожи, ни рожи, ни детей родить не может!
— Замолчи, — тихо сказал Кирилл.
— Не замолчу! Я мать! Я тебя вырастила! А ты меня — за порог? Как собаку?
Кирилл взял мать за плечи и развернул её лицом к выходу. Это было грубо. Это было страшно. Но это было необходимо.
— Ты не просто за порог, мама, — сказал он ей в затылок. — Ты перешла все границы. Ты влезла туда, куда даже самым близким вход воспрещен. Ты не уважаешь ни меня, ни мой выбор, ни мой дом.
Он толкнул её к двери. Не сильно, но настойчиво. Нина Ивановна уперлась ногами в порог, цепляясь руками за косяк.
— Не уйду! — взвыла она. — Я здесь прописана! (Хотя это было ложью, прописана она была в своей «двушке»). Я вызову полицию! Вы меня бьете!
— Вызывай, — Кирилл нажал на ручку двери, распахивая её настежь. — Вызывай кого хочешь. Но ключей у тебя больше нет. И ноги твоей здесь больше не будет.
Лена смотрела на эту сцену, не в силах пошевелиться. Ей казалось, что она смотрит жуткий спектакль, где актеры забыли текст и начали импровизировать на языке ненависти. Уютный коридорчик с обувницей и зеркалом превратился в поле боя, где сын вышвыривал мать, чтобы сохранить остатки своей семьи. Но сохранять, кажется, было уже нечего — воздух был отравлен навсегда.
Нина Ивановна уцепилась за косяк двери побелевшими пальцами, словно ее сносило ураганом. Она не верила. В ее картине мира матери не выставляли за дверь. Матери были святыми мученицами, которым прощалось любое хамство под соусом заботы, а сыновья — вечными должниками. Но сейчас этот мир трещал по швам.
— Ты пожалеешь, Кирилл! — выкрикнула она, и слюна брызнула на рубашку сына. — Когда эта вертихвостка тебя бросит, к кому приползешь? Ко мне! А я не открою! Слышишь? Я тебя прокляну!
Кирилл смотрел на нее сверху вниз. В его глазах не было ни жалости, ни сыновьей любви — только глухая, черная усталость человека, который годами тащил на себе мешок с камнями и наконец решил его сбросить, даже если при этом сломает себе позвоночник.
— Ты уже меня прокляла, мама, — сказал он. Голос звучал сухо, как треск ломающихся веток. — Десять лет назад.
— Что ты несешь? — Нина Ивановна попыталась переступить порог обратно, но Кирилл жестко уперся ладонью ей в плечо, удерживая дистанцию.
— Вика ушла не потому, что разлюбила, — он говорил медленно, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба их отношений. — Она ушла, потому что ты приходила к нам в спальню по утрам, «чтобы поправить одеяло». Потому что ты читала её переписки. Твоя гиперопека и твой эгоизм разрушили мой первый брак. Второй я тебе сломать не дам. Вон.
Лицо Нины Ивановны дернулось, словно от удара током. На секунду маска оскорбленной добродетели сползла, обнажив испуг старой, одинокой женщины, которая понимает, что перегнула палку. Но злость оказалась сильнее страха.
— Хам! Предатель! — взвизгнула она.
Кирилл больше не слушал. Он с силой толкнул дверь. Нина Ивановна успела отдернуть руку в последний момент. Тяжелое металлическое полотно захлопнулось, отрезая крик на полуслове. Кирилл провернул замок на два оборота. Щелк. Щелк. Эти звуки прозвучали в прихожей как выстрелы.
Наступила тишина. Не звенящая, не театральная, а душная, ватная тишина квартиры, в которой только что произошла катастрофа.
Кирилл прислонился лбом к холодной двери и закрыл глаза. Его плечи опустились. Он не выглядел победителем. Он выглядел как человек, который только что собственноручно ампутировал себе ногу, чтобы спастись от гангрены.
Лена стояла у стены, все еще прижимая к груди полотенце, которое теперь казалось её единственной защитой от внешнего мира. Ей казалось, что если она отпустит эту махровую ткань, то просто рассыплется на куски прямо здесь, на грязном от уличной обуви ламинате. Адреналин, который только что заставлял ее драться за ключи как львицу, схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и противную мелкую дрожь в коленях.
Она смотрела на мужа. Кирилл всё так же стоял, уткнувшись лбом в дверь, и его спина вздымалась тяжело и неровно, словно он только что пробежал марафон. Его пальцы все еще сжимали ключи в кармане брюк — трофей, добытый в битве, которой не должно было быть.
Лена сделала шаг вперед. Её босые ноги ступали бесшумно. Она наклонилась и подняла с пола куртку Кирилла, которую топтала Нина Ивановна. Отряхнула её машинально, повесила на крючок. Это простое действие — возвращение вещи на место — стало первым шагом к возвращению их жизни в нормальное русло.
— Ты как? — спросил Кирилл, не оборачиваясь. Голос у него был севшим, незнакомым.
— Живая, — тихо ответила Лена. Она подошла к нему сзади и осторожно, боясь спугнуть момент, положила руку ему на спину, между лопаток. Сквозь ткань рубашки она чувствовала, как напряжена каждая его мышца. — Она ушла, Кирилл. Всё закончилось.
Он медленно повернулся. Его лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени. Он посмотрел на Лену — на её мокрые волосы, торчащие из-под полотенца, на красные пятна на шее, оставленные пальцами его матери. В его взгляде смешались боль, стыд и безграничная усталость.
— Прости меня, — выдохнул он. — Я знал, что она… сложная. Но я не думал, что она опустится до такого. Я думал, если я буду молчать и сглаживать углы, она успокоится. Я идиот.
— Ты не идиот. Ты просто сын, — Лена потянулась и коснулась ладонью его щеки. Щетина кольнула кожу. — Ты поступил правильно. Сейчас ты поступил правильно.
Кирилл накрыл её руку своей. Его ладонь была ледяной.
— Я заменю замки завтра же, — сказал он твердо, глядя ей прямо в глаза. — Возьму отгул и вызову мастера с утра. Чтобы ни один старый дубликат, о котором я мог забыть, не подошел.
— Хорошо.
Внезапно тишину квартиры нарушило громкое, настойчивое бульканье. Оба вздрогнули. Звук доносился с кухни.
— Суп, — вспомнила Лена, и её лицо скривилось от отвращения. — Тот самый суп.
Они переглянулись. В этом взгляде было безмолвное соглашение. Кирилл отлип от двери, взял Лену за руку — крепко, по-хозяйски — и потянул за собой.
На кухне царил тот же хаос, что и полчаса назад. Вскрытая банка огурцов, мусорное ведро посреди комнаты, кастрюля на плите, исходящая паром и запахом вареного лука, который теперь казался запахом предательства.
Кирилл подошел к плите и резким движением выключил конфорку. Он взял кастрюлю за ручки, даже не ища прихватки, словно не чувствовал жара.
— Открой унитаз, — попросил он.
Лена кивнула. Они прошли в туалет как команда ликвидаторов последствий аварии. Лена подняла крышку. Кирилл, не колеблясь ни секунды, перевернул кастрюлю. Густая, сероватая жижа с кусками разваренного лука и жирными пятнами с тяжелым плеском устремилась в канализацию. Запах ударил в нос с новой силой, но теперь это был запах победы. Кирилл нажал на кнопку смыва. Вода зашумела, унося прочь «материнскую заботу».
Затем он вернулся на кухню, открыл мусорное ведро и начал методично сгребать туда всё, что принесла мать: банку с соленьями, пакет с пряниками, какую-то зелень сомнительной свежести. Он действовал молча, жестко, вычищая свое пространство от чужеродных элементов.
Лена наблюдала за ним, прислонившись к косяку. Она видела, как с каждым выброшенным предметом плечи мужа расправляются. Это был ритуал очищения. Экзорцизм с помощью мусорного пакета.
Когда с продуктами было покончено, Кирилл завязал пакет тугим узлом.
— Я вынесу это сейчас, — сказал он. — Не хочу ночевать с этим мусором в одной квартире.
Он вышел, и Лена услышала, как хлопнула входная дверь. На этот раз звук не пугал. Он означал безопасность.
Она осталась одна на разгромленной кухне. Но теперь воздух здесь менялся. Лена подошла к окну и распахнула створку настежь. Холодный вечерний ветер ворвался в помещение, выдувая тяжелый дух «Красной Москвы» и хлорки. Город за окном шумел, жил своей жизнью, мигал огнями, и этот шум был прекрасен.
Лена глубоко вдохнула. Легкие обожгло холодом, но дышать стало легко.
Вернулся Кирилл. Он вошел на кухню, уже без пиджака, закатав рукава рубашки. Он выглядел спокойнее.
— Есть хочется, — неожиданно сказал он, оглядывая пустой стол. — У нас вообще что-нибудь осталось? Она же всё выкинула.
Лена вдруг рассмеялась. Это был нервный, но искренний смех. Ситуация была абсурдной: два взрослых человека в собственной квартире, голодные, уставшие, без еды, но абсолютно свободные.
— У нас есть бутылка вина, которую мы прятали на Новый год, — сказала она, вытирая выступившие слезы. — Она стоит в верхнем шкафчике, туда Нина Ивановна не дотягивается без стула. И мы можем заказать пиццу. Самую вредную. С пепперони и двойным сыром.
Кирилл улыбнулся — впервые за этот вечер. Улыбка вышла кривой, но настоящей. Он подошел к Лене, обнял её — теперь уже без страха, прижимая к себе мокрое полотенце и её горячее тело.
— Заказывай, — шепнул он ей в макушку. — Две пиццы. И давай откроем вино.
Они сидели на полу в гостиной, потому что на кухне всё еще пахло войной. Лена надела футболку Кирилла, которая была ей велика на три размера, и теплые носки. Они пили вино из пузатых бокалов и ели горячую, жирную пиццу прямо из коробки.
Они почти не говорили о матери. Всё, что нужно, было сказано там, в коридоре. Теперь слова были лишними. Важнее было ощущение плеча рядом. Важнее было понимание, что граница проведена, и на этот раз она охраняется надежно.
Кирилл держал в руке пульт от телевизора, бездумно щелкая каналы, а второй рукой перебирал пальцы Лены. В какой-то момент он остановился и посмотрел на свою ладонь. Там, на безымянном пальце, блестело кольцо. А рядом, на журнальном столике, лежала связка ключей с брелоком в виде футбольного мяча.
Теперь они лежали там, где им и положено. Дома.
— Спасибо, — тихо сказала Лена, положив голову ему на плечо.
— За что? — удивился он.
— За то, что выбрал нас.
Кирилл поцеловал её в висок и крепче сжал её руку.
— Я всегда выбирал нас, Лен. Просто иногда мне нужно было время, чтобы понять, что этот выбор нужно защищать с кулаками. Теперь я знаю.
За окном начинался дождь, но внутри было тепло. Квартира, еще час назад казавшаяся оккупированной территорией, снова превращалась в крепость. Их крепость. И ключи от нее теперь были только у тех, кто действительно имел право называть это место домом…
– Ипотеку платила я! И решать, что делать с квартирой, буду только я, – отрезала Татьяна.