— Ты вообще головой думаешь, Ваня? Ты кого сюда притащил?! — Анна стояла босиком в коридоре, в халате, с мокрыми руками, и смотрела, как в её прихожую протискиваются чужие чемоданы.
— Ань, не начинай… — Иван втянул голову в плечи и сделал вид, что очень занят: придерживал дверь, чтобы не шарахнула по стене.
— «Не начинай»? — она кивнула на свекровь, уже снимающую пальто. — Валентина Петровна, вы… вы надолго?
— Ой, Анечка, ну что ты сразу как на допросе? — свекровь улыбнулась, но улыбка была такая, как у человека, который заранее всё решил. — Мы просто поживём чуть-чуть. У нас там… ну ты знаешь.
— Я не знаю. Я вообще ничего не знаю, — Анна повернулась к мужу. — Ты предупреждал? Ты спрашивал меня?
— Ань, мы потом поговорим, ладно? Сейчас неудобно, — Иван мельком глянул на отца, который уже заталкивал в квартиру огромную дорожную сумку и бубнил:
— Осторожнее, Валя, колесо у чемодана косит. Давай, Ваня, подхвати.
— Подхвати… — Анна почти рассмеялась, только смех вышел сухой. — Слушайте, вы не в гостиницу заезжаете. Это вообще-то моя квартира.
— Вот и отлично, что твоя, — вмешался Борис Михайлович, не повышая голоса. — Своя крыша — это счастье. А мы люди тихие. Мы не мешать.
— Пап, мам, проходите пока в комнату, — Иван торопливо, как школьник, который прячет дневник. — Ань, я сейчас.
— «Сейчас» у тебя всегда потом, — Анна шагнула вперёд и перекрыла проход в гостиную. — Нет. Сначала ответ. Почему они с вещами? Почему без звонка? Почему в середине недели, в январе, когда все работают и у всех свои дела?
Валентина Петровна вздохнула, как будто терпит капризы ребёнка.
— Анечка, не кипятись. Ты молодая, горячая. Мы же не чужие. У нас ремонт, пыль, шум, там жить невозможно. В хрущёвке и так воздуха нет, а тут ещё стены ломают… И Ваня сказал: «Мама, приезжайте». Всё.
Анна повернулась к Ивану медленно, чтобы не сорваться на крик.
— Ты сказал.
— Я… ну… — он замялся. — Я не мог им отказать. Куда им? В съём? В январе? Это деньги.
— А у нас, значит, деньги не деньги? — Анна ткнула пальцем в сторону кухни. — Я на этой неделе коммуналку оплатила. Сама. И холодильник набила. Сама. И ремонт тут делала — тоже сама, если уж честно.
— Ань, давай без этого, — Иван заговорил тише. — Ну не при них.
— А когда? Когда они уже разложат носки в моём шкафу?
— Ой, носки — это к Бореньке, — Валентина Петровна махнула рукой и пошла в спальню так уверенно, будто ключи у неё в кармане. — Ань, где у вас постельное? Я пока застелю в гостиной, да? Нечего вам тесниться, вы молодые.
— В гостиной? — Анна чуть не поперхнулась воздухом. — Вы уже решили?
— А что решать? — Борис Михайлович пожал плечами. — Диван есть. Мы на диване. Не переживай.
Иван, будто спасаясь, проскользнул на кухню. Анна за ним. Закрыла дверь.
— Сколько, Ваня? — она говорила тихо, но в этом тихом было хуже, чем в крике. — Сколько времени?
— Да… недели две, — он потер переносицу. — Может, три.
— Ты врёшь, — сказала Анна сразу, без паузы. — Я по твоему лицу вижу. Сколько?
— Ань, ну… — он отступил к окну. — Мама сказала… ну месяц-два. Ремонт, потом просушка, потом мебель… Ты же понимаешь.
— Я понимаю только одно: ты не спросил. — Анна опёрлась ладонями о стол. — Ты не сказал: «Аня, можно?» Ты просто привёл.
— Это мои родители.
— А я кто? — она ткнула себя в грудь. — Я тут мебель таскала, обои выбирала, с мастером ругалась. И это моя квартира, Ваня. Моя. От бабушки. До свадьбы.
— Не начинай опять «моя», — он вспыхнул. — Мы муж и жена.
— Муж и жена — это про уважение. А не про «я привёл, ты потерпи».
Из комнаты донёсся голос Валентины Петровны:
— Ваня! Аня! Где у вас свободная полка? У вас в шкафу половина пустая!
Анна пошла в спальню и увидела, как свекровь уже открыла дверцы и сдвигает её платья в сторону.
— Валентина Петровна, закройте, пожалуйста, шкаф.
— А чего? — свекровь даже не смутилась. — Я аккуратно. Я не люблю бардак.
— Это не бардак. Это мой порядок.
— Ну ладно, — свекровь поджала губы. — Видно, ты у нас хозяйка строгая.
— Я хозяйка у себя дома, — Анна сказала это ровно. — И я прошу: ничего не перекладывать без спроса.
— Ой, началось… — Борис Михайлович, стоявший в дверях, хмыкнул. — Валя, не трогай. Пускай у неё всё как ей нравится.
Анна уловила в его тоне: «пусть поиграет». И от этого внутри стало холодно.
Вечером они сидели за столом. Анна почти не ела. Иван ел, как всегда, быстро, будто прятался за вилкой. Свекровь говорила много.
— Аня, ты бы занавески на кухне поменяла. Эти какие-то… ну, как в офисе. Надо потеплее. Я завтра схожу на рынок, посмотрю.
— Не надо ходить на рынок, — Анна посмотрела ей прямо в глаза. — Ничего менять не надо.
— Да что ты всё «не надо»? — Валентина Петровна всплеснула руками. — Мы же помочь хотим.
— Помощь — это когда спрашивают, — Анна не отводила взгляда. — А не когда делают и ставят перед фактом.
Борис Михайлович откашлялся и заговорил с ленивой важностью:
— Анечка, ты не думай, мы тут не претендуем. Мы же понимаем: молодые. Но семейно надо. В тесноте, да не в обиде.
— В тесноте я уже, — тихо сказала Анна. — И обида тоже уже.
Иван резко поднял голову:
— Ань, хватит. Ты специально?
— Нет. Я просто говорю как есть.
Ночью Анна проснулась от шорохов: кто-то в коридоре возился с пакетами. Она вышла — Борис Михайлович в трусах и майке переносил что-то в гостиную.
— Вы чего не спите? — спросила она.
— Да я телевизор настрою. Тут каналы сбились. И роутер у вас слабый. Ваня сказал, можно подвинуть.
— Ваня сказал… — Анна стиснула зубы. — А меня вы спросили?
— Ну что ты всё про «спросили»? — свёкор нахмурился. — Не чужие же. Ладно, иди спи.
Она вернулась в спальню и долго смотрела в потолок. В голове крутилась одна мысль: «Это не случайность. Они приехали не “на пару недель”. Это чей-то план». И самым мерзким было то, что план, похоже, был не без Вани.
На третий день Валентина Петровна уже хозяйничала на кухне с утра.
— Аня, у тебя кофе как вода, — сказала она, пробуя из чашки. — Надо крепче. Мужику нужен нормальный кофе.
— Я пью так, как мне вкусно, — Анна взяла свою кружку. — Иван, если хочет, сам сделает.
— Ой, какие мы самостоятельные, — свекровь усмехнулась. — Ваня у меня с детства приучен: женщина — это дом.
Анна посмотрела на Ивана. Он молча уткнулся в телефон.
— Ваня, ты слышал? — спросила она.
— Ань, ну… мама просто… — он пожал плечами. — Не заводись.
— «Не заводись» — это твой ответ на всё.
Вечером Анна пришла с работы, замёрзшая: на улице мокрый снег, под ногами каша, автобусы забитые, люди злые. Она мечтала только о тишине и душе. Открывает дверь — а в гостиной мебель стоит иначе.
— Что это? — она застыла.
Валентина Петровна вышла из кухни, довольная.
— Ой, Анечка, мы чуть-чуть переставили. Так уютнее. Диван к окну — свет, воздух. А то у вас всё как-то… углом.
— Вы переставили без меня?
— А чего ждать? Ты на работе. Мы же не ломали стены. Просто передвинули.
Анна повернулась к Ивану, который сидел на диване — уже на «новом» месте — и смотрел в экран.
— Ваня. Ты это видел?
— Видел, — спокойно сказал он. — Нормально стало.
— Нормально? — Анна чувствовала, как у неё внутри поднимается что-то тяжёлое, как волна. — Это мой дом. Я хочу, чтобы здесь было так, как я решила.
Иван наконец отложил телефон, усмехнулся — и эта усмешка ударила сильнее слов.
— А чего ты выделываешься? Квартира всё равно теперь общая.
Тишина стала густой. Валентина Петровна замерла, будто ждала: ну, давай, скажи, что ты слабая. Борис Михайлович, не отрываясь от экрана, добавил:
— Вот. Правильно Ваня говорит. Семья — это общее.
Анна медленно прошла к стеллажу, провела пальцами по корешкам книг, словно проверяя: они ещё её? И сказала, почти спокойно:
— Иван, повтори.
— Что повторить? — он напрягся.
— Про «общая». Повтори ещё раз.
— Я сказал то, что сказал, — Иван встал. — Мы муж и жена. Всё общее. И родители мои — тоже.
Анна кивнула. И в этот момент почувствовала не истерику — ясность. Холодную, как январский воздух.
— Тогда слушайте все, — она повернулась к свёкру и свекрови. — Собирайте вещи. Сегодня.
— Ты что себе позволяешь?! — Валентина Петровна вспыхнула. — Это что за тон?
— Тон нормальный. — Анна посмотрела на неё твёрдо. — Я вас не звала. Вы приехали без разговора. Вы трогаете мои вещи, переставляете мебель, лезете в шкафы. И мой муж — вместо того чтобы хотя бы спросить меня — делает вид, что это нормально. Не нормально.
— Анна, ты сейчас наговоришь лишнего, — Иван шагнул к ней. — Давай без цирка.
— Цирк начался, когда ты привёл сюда людей с чемоданами, — Анна не отступила. — И ещё раз: собирайте вещи.
Борис Михайлович поднялся, тяжело, как будто ему мешала гордость.
— Ваня. Ты слышишь? — он посмотрел на сына. — Она нас выгоняет.
Иван сжал кулаки.
— Аня, ты перегибаешь.
— Нет, — Анна покачала головой. — Это вы перегнули. Все. И ты тоже.
Валентина Петровна вдруг заговорила быстро, сбивчиво, но уже с угрозой в голосе:
— Ты думаешь, ты тут королева? Ты думаешь, раз бумажка от бабки — всё? Ваня тут живёт. Он муж. У него права. И мы — его семья. А ты… ты…
— А я человек, которому надоело, что его топчут, — Анна перебила. — Давайте. Чемоданы. Дверь.
И в этой точке, когда свекровь уже побежала в спальню «за валидолом», а Иван стоял посреди комнаты, бледный и злой, Анна вдруг заметила на тумбочке в прихожей папку — чужую, серую, с резинкой. Папка была приоткрыта, и из неё торчал лист с печатью и крупным словом «ЗАЯВЛЕНИЕ…», и Анна, ещё не понимая, почему у неё леденеют пальцы, шагнула ближе — как раз в тот момент, когда Иван резко сказал:
— Не трогай. Это не твоё.
— Ага, — Анна усмехнулась. — В моей квартире на моей тумбочке лежит папка, а мне говорят: «не твоё». Ваня, ты сам себя слышишь?
Иван дёрнулся и попытался заслонить папку плечом.
— Ань, потом.
— Сейчас, — сказала Анна. И вытянула папку из-под его руки.
Валентина Петровна выглянула из спальни, с телефоном у уха.
— Ваня, ты с ней разберись, я тут… — и замолчала, увидев папку у Анны в руках.
Борис Михайлович подошёл ближе, уже без телевизионной ленцы в глазах.
— Положи на место, — сказал он тихо. — Это документы.
— А я что, чужая здесь? — Анна разжала резинку и вытащила первый лист. — «Заявление о регистрации по месту жительства…» Вы серьёзно?
Иван резко выдохнул.
— Это просто… на всякий случай.
— На какой «всякий»? — Анна подняла глаза. — Вы хотели тут прописаться?
Свекровь шагнула вперёд, голос дрожал, но не от слабости — от злости.
— А что такого? Мы же семья. Ваня наш сын. Мы тут живём. Что, нам на улице быть?
— Вы тут живёте третий день, — Анна потрясла листом. — И уже «мы тут живём». А дальше что? Удобно же: раз зарегистрировались — значит, «мы тут всегда были».
— Ань, успокойся, — Иван протянул руку. — Отдай.
— Нет, — Анна перелистнула. — О, а это что? Ксерокопии моих документов. Паспортные данные. Выписка… Откуда у вас это?
— Ваня принёс, — Валентина Петровна сказала просто, будто речь про соль и сахар. — Он же муж. Ему можно.
Анна повернулась к Ивану, медленно, по сантиметру.
— Ты взял мои бумаги?
— Ань, ну не драматизируй. Нужно было. Мама попросила.
— «Нужно было»… — Анна кивнула, как человек, который наконец понял, что спорит не с ситуацией, а с чужой системой. — То есть вы заранее собирались не «погостить». Вы заранее собирались закрепиться.
Борис Михайлович повысил голос, впервые за всё время:
— Не выдумывай. Это чисто формальность. Чтобы поликлиника, чтобы почта, чтобы… да много чего.
— Мне не надо ваших «много чего», — Анна свернула листы обратно. — Мне надо, чтобы меня перестали считать мебелью. Иван, ты был в курсе с самого начала?
— Аня… — Иван сглотнул. — Я просто хотел помочь родителям. Они старые. У них тяжело.
— А мне легко? — Анна шагнула к нему ближе. — Ты сделал это за моей спиной. Ты вообще понимаешь, что это такое — принести мои документы, пока я на работе, и отдать маме?
— Да никто ничего не «отдавал», — он сорвался. — Просто копии.
— Копии — для чего? Для регистрации. — Анна посмотрела на свекровь. — Вы же не сами до этого додумались, да? Вам кто-то подсказал.
Валентина Петровна выпрямилась.
— Адвокат подсказал. Сейчас все так делают. Жизнь такая. Ты думаешь, мы будем вечно в своей развалюхе? Мы тоже хотим нормально. А у тебя центр, транспорт, магазин под боком. Чего тебе жалко?
— Жалко? — Анна почувствовала, как у неё в горле встаёт ком, но она проглотила. — Мне не жалко стен. Мне жалко себя. Я тут должна была быть женой, а стала обслуживающим персоналом.
Иван вмешался, голос стал жёстче:
— Аня, хватит играть в святую. Ты тоже не подарок. Ты с моими родителями разговариваешь как с чужими.
— Они и есть чужие в моём доме, пока мы не договорились, — отрезала Анна. — А ты, оказывается, не просто «не договорился». Ты всё решил. В тихую.
Борис Михайлович шагнул к двери.
— Валя, собирайся. — Потом повернулся к Анне. — Сыну голову заморочила. А сама — мелочная. С бумажками носишься. Думаешь, одна умная?
— Борис Михайлович, — Анна сказала медленно, чтобы не дрожали губы, — я не умная. Я просто не хочу, чтобы меня обманывали. А вы меня обманывали.
Свекровь всплеснула руками:
— Ой, какие мы гордые! Обманывали! Мы к тебе, как к дочке, а ты…
— Не надо «как к дочке», — Анна подняла ладонь. — Дочка — это когда сначала спрашивают, а не лезут в шкаф.
Иван шагнул вперёд, встал между ней и родителями.
— Мам, пап, идите в спальню, собирайтесь. Я сейчас.
— Ты с нами? — спросила Валентина Петровна, цепляясь взглядом.
— Конечно, — быстро сказал Иван. И только потом повернулся к Анне. — Ты довольна?
— Нет, — Анна кивнула на папку. — Я в ужасе. Потому что ты мог бы просто поговорить. Сказать: «Аня, давай решим». А ты выбрал схему.
— Какая ещё «схема»? — Иван раздражённо махнул рукой. — Ты накрутила себе.
— Я ничего не накрутила. Вот бумага. — Анна постучала пальцем по папке. — Это не «в гостях». Это попытка зацепиться. И ты в этом участвовал.
Иван отвернулся, будто у него болела шея.
— Ты всегда всё усложняешь.
— Нет, Ваня. Я просто раньше молчала. А теперь — нет.
Из спальни донёсся грохот: Борис Михайлович вытаскивал чемоданы. Валентина Петровна всхлипывала громко, демонстративно.
— Господи, за что мне такая невестка… Ванечка, сынок, ты посмотри, как она…
Анна стояла в коридоре, и у неё в голове было странно пусто, только одна мысль стучала: «Он сейчас уйдёт. И, похоже, уйдёт не из-за родителей. А потому что ему удобнее быть сыном, чем мужем».
Иван вышел с сумкой, поставил у двери и сказал — уже спокойно, почти устало:
— Я заберу свои вещи. Не сегодня. Завтра.
— Забирай, — ответила Анна.
— И да, — он помолчал. — Я подам на развод.
— Подавай.
Валентина Петровна резко перестала плакать, словно щёлкнул выключатель.
— Слышишь, Анна? Вот. Сама разрушила.
— Разрушила не я, — Анна посмотрела на неё прямо. — Разрушили вы, когда решили, что можно без спроса. И ты, Ваня, когда согласился.
— Ань, ну ты тоже… — Иван попытался найти слова, но слова не находились.
— Я тоже что? — Анна подалась вперёд. — Я тоже должна была молча терпеть, пока вы оформляете тут всё под себя?
Борис Михайлович хлопнул дверцей шкафа в прихожей, будто ставил точку.
— Ваня, пошли. Тут разговаривать бесполезно.
Иван взял сумку. Остановился на пороге. В голосе прорезалось то, чего раньше Анна от него не слышала — не любовь, не уважение, а упрямство:
— Знаешь, Ань… ты думаешь, ты победила. А ты просто останешься одна. В январе. В пустой квартире. И будешь гордиться.
Анна молчала секунду. Потом сказала тихо, но так, что всем стало ясно — разговор закончился:
— Я лучше буду одна, чем в компании людей, которые улыбаются и одновременно готовят бумажки за спиной.
Дверь закрылась. Тишина ударила в уши. За окном скрипел снег, на стекле ползла влага — от тепла батарей. Анна стояла посреди коридора и смотрела на папку в руках, будто она весила килограммов десять.
Телефон завибрировал почти сразу. Сообщение от Ивана: «Я приеду завтра с отцом. Заберу своё. И давай без сцен».
Анна усмехнулась.
— Без сцен… — сказала она вслух пустой квартире. — Поздно.
Через час позвонила Света.
— Ну? — коротко спросила Света. — Живёшь?
— Живу, — Анна присела на край дивана. — Они ушли. Но, Свет… там такие бумажки… Они хотели… ну, короче, не просто пожить.
— Я так и знала, — Света фыркнула. — Ань, слушай меня внимательно. Не тяни. Завтра же — консультация. И замки поменяй.
— Замки? — Анна устало потерла лоб. — Я что, в кино?
— Ты в жизни, Ань. В нашей, родной. Январской. Слякотной. Где все улыбаются, а потом — сюрприз. Поменяй.
Анна встала, пошла в прихожую, посмотрела на дверь, на замок, на маленькую царапину у ручки — давно, ещё от бабушки.
— Ладно, — сказала она. — Поменяю.
— И не вздумай его жалеть, — продолжила Света. — Он уже выбрал. Ты просто поздно увидела.
— Я не жалею, — Анна говорила и сама не верила, как ровно звучит голос. — Я… как будто очнулась.
На следующий день Иван пришёл с Борисом Михайловичем. Как и обещал — «без сцен». Только сцена была в том, как Борис Михайлович, не разуваясь, шагнул на коврик и сказал:
— Мы быстро. Ваня, не тяни.
Анна стояла у стены. В руках — пакет с Ивановыми вещами, которые она собрала ночью: футболки, зарядки, документы.
— Вот, — сказала она. — Всё, что нашла. Остальное у тебя.
Иван взял пакет, посмотрел внутрь.
— Ты реально всё решила, да?
— Ты реально всё решил тогда, когда отдал мои бумаги маме, — ответила Анна. — Я просто догнала.
— Ань, — Иван понизил голос, — ты не понимаешь. Они давили. Они… у них страх. Они всю жизнь в той хрущёвке. Они хотят… ну… по-человечески.
— По-человечески — это когда приходят и говорят: «Аня, нам плохо, можно ли пожить?» — Анна посмотрела ему в глаза. — А не когда привозят чемоданы и затем готовят регистрацию.
Борис Михайлович кашлянул, раздражённо:
— Хватит морали. Ваня, пошли.
Иван, уже на пороге, обернулся.
— Ты правда думаешь, что я тебя предал?
— Я ничего не думаю, Ваня. Я знаю, — сказала Анна. — И знаешь, что самое противное? Ты даже не считаешь это предательством. Ты считаешь это «нормально».
Иван хотел что-то сказать — и не сказал. Дверь закрылась. В этот раз — без пафоса, без хлопка. Просто закрылась.
Через два дня Анна поменяла замки. Мастер — хмурый мужик в шапке — спросил:
— Муж ругался?
— Муж ушёл, — ответила Анна.
— Ну и правильно, — мастер буркнул, как будто обсуждал погоду. — Сейчас люди такие: улыбаются, а потом — хоп. Ладно, проверяй.
Вечером Анна поставила мебель обратно, как ей нравилось. Не потому что «надо», а потому что хочется дышать. На кухне она выбросила свекровины пачки дешёвого чая, который та успела купить «по акции», и заварила себе нормальный — крепкий, горьковатый.
Телефон снова вибрировал. Иван писал длинно, впервые длинно: про то, что «она жестокая», что «родители плачут», что «он не ожидал», что «можно было по-другому».
Анна читала и отвечала коротко:
— «Можно было по-другому. Но ты выбрал так».
И всё.
Потом пришло ещё одно сообщение, уже поздно ночью:
— «Я думал, ты проглотишь. Прости».
Анна смотрела на экран долго. И в голове вдруг ясно стало: он не просит прощения за то, что сделал. Он просит прощения за то, что не получилось.
Она набрала ответ. Стерла. Набрала снова. И отправила только одно:
— «Я не буду твоей привычкой».
Утром она проснулась рано, как будто кто-то внутри сказал: «Вставай». На улице был тот самый январь: серый, мокрый, честный. Она сварила кофе так, как любит. Открыла окно на щёлочку — холод ударил в лицо и отрезвил лучше любого разговора.
— Ну что, Аня, — сказала она себе вслух, — живём дальше.
И это «дальше» не звучало ни страшно, ни сладко. Оно звучало нормально. По-настоящему. Как жизнь без чужих чемоданов в прихожей и без улыбок, за которыми прячут папки с печатями.
«Ты выбрал её поездки вместо нашего дома»