Нам нужны были деньги. Ей, казалось, ничего не нужно, у неё и так всё было. Но когда она достала конверт и сняла свои тёмные очки, мы поняли: в этом доме есть кое-что дороже денег.
Чайник на плите свистел так, что закладывало уши, но никто из нас не двигался с места. Мы сидели за круглым столом, накрытым старой клеёнкой в мелкую ромашку, и смотрели друг на друга волками.
— Выключай уже! — не выдержала Наташка, младшая. Нервно дёрнула плечом, смахнула со стола несуществующие крошки.
Я встала, щёлкнула выключателем газа. Свист оборвался, и на кухню навалилась тишина. Тяжёлая, липкая. Такая бывает перед грозой или перед большой бедой. Но беда у нас уже случилась, сорок дней назад похоронили маму.
Папа ушёл ещё раньше, три года как. И вот мы остались. Три сестры. Три наследницы. И один старый, бревенчатый дом в пригороде, который вдруг стал яблоком раздора.
— Короче, — Наташка постучала наманикюренным ногтем по чашке с отбитым краем. — Мне деньги нужны. Срочно. У Даньки выпускной, потом институт платный, репетиторы эти… Я ждать не могу. Продаём. Прямо сейчас выставляем на Авито. Риелтор сказал, участок хороший, дом под снос, конечно…
— Под снос? — я аж поперхнулась воздухом. — Наташ, ты в своём уме? Это дом, который папа сам строил! Тут каждый гвоздь его руками вбит. Вон, наличники эти резные…
— Ой, Лен, ну не начинай, а? — Наташка закатила глаза. — Наличники! Кому нужны твои наличники? Сейчас время такое, земля стоит денег, а гнилушки эти только обуза. Ты посмотри на крышу, она течёт. Фундамент повело. Сюда миллионы вкладывать надо, чтобы жить. У тебя есть миллионы? У меня нет.
Я замолчала. Миллионов у меня не было. Я работала старшим библиотекарем, зарплата курам на смех, плюс муж-инженер, который вечно искал себя, но находил только диван.
Мы с Наташкой сцепились языками минут десять назад и никак не могли остановиться. Она кричала про ипотеку и долги, я про память и родовое гнездо.
А Людмила молчала.
Наша старшая. Железная леди. Она сидела у окна, спиной к свету, и я не видела её лица, только тёмный силуэт. Люда всегда была другой. Уехала в Москву двадцать лет назад, построила карьеру, бизнес какой-то логистический, деньги, квартира в центре, машина размером с танк. На похороны приехала вся в чёрном, в очках на пол-лица, распоряжалась, платила, но ни слезинки не проронила. Кремень, а не баба.
Сейчас она крутила в руках старую чайную ложку, алюминиевую, с завитушкой на черенке. Крутила и молчала, пока мы с Наташкой поливали друг друга ядом.
— Ну а ты чего молчишь? — Наташка резко повернулась к старшей. — Тебе-то вообще пофиг, наверное. У тебя денег куры не клюют. Откажись от доли, а? Ну зачем тебе эта треть? Мы с Ленкой поделим, мне хоть на первый взнос хватит
— Да, Люд, — тихо сказала я. — Тебе этот дом ни к чему. Ты сюда и при маме-то раз в год приезжала.
Людмила медленно положила ложку на стол. Звякнуло громко, как выстрел.
Она сняла свои тёмные очки. Я вздрогнула. Под глазами у неё залегли такие тени, будто их углём нарисовали. И морщины. Глубокие, резкие, каких ещё полгода назад не было.
— Вы закончили? — голос у неё был хриплый, какой-то надтреснутый. Не её обычный, командный, а уставший.
— Ну… — растерялась Наташка. — Мы решаем.
— Решальщицы, — усмехнулась Люда. Криво так, одним уголком рта. — Значит, так. Слушайте меня внимательно. Я предлагаю сделку.
Мы с Наташкой переглянулись. Сделки — это по Людиной части.
— Я забираю дом, — сказала она ровно.
Наташка открыла рот, чтобы возмутиться, но Люда подняла ладонь.
— Не перебивай. Я забираю дом целиком. Оформляем дарственную или куплю-продажу, как хотите, чтобы налогов меньше. Но взамен…
Она полезла в свою дорогую кожаную сумку, стоявшую на табуретке. Достала пухлый конверт. Бросила на клеёнку.
— Взамен я даю вам деньги. Здесь, в конверте, выписки со счетов. Я переведу каждой по пять миллионов рублей. Завтра же.
Тишина стала такой, что я услышала, как муха бьётся о стекло. Бззз… Шлёп. Бззз…
— Сколько? — прошептала Наташка. Глаза у неё стали круглыми, как те самые пять рублей.
— По пять, — повторила Люда. — Это в три раза больше рыночной цены вашей доли. Этот сарай с участком стоит максимум четыре миллиона целиком. Я даю десять на двоих.
— Ты… ты шутишь? — голос у меня дрогнул. — Люд, зачем? Ты же сама говорила — глушь, дыра, комары… Зачем тебе переплачивать такие деньжищи?
— Это моё условие, — отрезала она. — Но есть нюанс.
— Какой? — Наташка уже потянулась к конверту, руки у неё тряслись. — Мы на всё согласны! Да, Лен?
— Подожди, — я накрыла её руку своей. — Какой нюанс, Люд?
Людмила встала. Прошлась по кухне. Потрогала печку белёную, с трещинкой на боку, которую папа всё собирался замазать, да так и не успел. Провела пальцем по подоконнику, где стояли мамины герани. Засохшие уже. Мы их полить забыли в этой суматохе.
— Нюанс такой, — она повернулась к нам. — Вы забираете деньги. И больше никогда, слышите, никогда не приезжаете в этот дом. Пока я здесь. Вы не звоните мне. Вы не спрашиваете, как у меня дела. Вы просто исчезаете из моей жизни и из жизни этого дома. На год. Может, меньше.
— В смысле? — Наташка нахмурилась. — Ты нас выгоняешь? Из родительского дома? Совсем?
— За десять миллионов, Наташа, — жестко напомнила Люда. — Ты купишь квартиру сыну. Ты, Лена, сделаешь ремонт и съездишь наконец в свой санаторий. Вы получите то, что хотите. А я получу дом. И тишину. Полную тишину.
— Но почему? — я встала, подошла к ней. — Люд, что происходит? Ты нас пугаешь. Ты скрываешься от кого-то? Бандиты? Налоги?
Она посмотрела на меня. Долго так смотрела. И вдруг я увидела в её глазах не сталь, а… страх? Тоску? Такую бездонную, что у меня внутри всё похолодело.
— Садитесь, — сказала она. — И налейте мне чаю. Только не из пакетика, а того, маминого. С чабрецом. Он ещё остался в жестяной банке?
Я на автомате достала банку. Руки дрожали, чаинки просыпались на стол. Заварила. Разлила по чашкам. Пар поднимался, пахло летом, травами и детством.
Люда обхватила чашку обеими руками, будто грелась. Хотя на улице был июль, жара.
— У меня рак, — сказала она. Просто так, буднично. Как будто сказала «у меня хлеб кончился».
Наташка охнула и прижала ладонь ко рту. Я села мимо табуретки, больно ударившись бедром, но боли не почувствовала.
— Четвёртая стадия, — продолжила Люда, глядя в чашку. — Врачи в Израиле сказали — всё. Химия не помогла. Операцию делать поздно. Метастазы везде. Дали… ну, месяца три. Может, полгода, если повезёт.
— Людочка… — прошептала я. Слёзы брызнули из глаз сами, мгновенно. — Как же так? Ты же сильная, ты же…
— Сильная, — кивнула она. — Только раку плевать, сильная ты или слабая.
Она сделала глоток.
— Я не хочу умирать в хосписе, девочки. Не хочу среди белых стен, капельниц и чужих равнодушных лиц. Я не хочу, чтобы вы видели меня… такой. Когда я не смогу встать. Когда буду кричать от боли. Я хочу быть здесь.
Она обвела взглядом кухню.
— Я хочу смотреть на эту яблоню. Хочу слышать, как поезда вдалеке стучат. Хочу лежать на той кровати, где спала в детстве. И чтобы никто меня не жалел. Чтобы никто не сидел у койки с скорбным лицом и не ждал, когда я освобожу жилплощадь.
— Дура! — закричала Наташка. Вскочила, подбежала к сестре, схватила её за плечи. — Какая же ты дура, Любка! Мы же сёстры! Мы же…
Наташка заревела в голос, уткнувшись Люде в плечо. В её дорогой кашемировый кардиган.
Я тоже подошла. Обняла их обеих. Мы стояли втроём посреди кухни, три взрослые тётки, и ревели.
— Не возьмём мы деньги, — сказала я, вытирая нос рукавом. — Ни копейки не возьмём. Дом твой. Живи.
— Нет, — Люда отстранилась. Она тоже плакала, тушь потекла чёрными ручьями по щекам, и от этого её лицо стало простым, родным, беззащитным. — Нет, так не пойдёт. Вы меня знаете. Я не люблю быть должной. И я не хочу… не хочу жалости. Я хочу купить этот покой. Честно купить.
— Да пошла ты со своими деньгами! — рявкнула Наташка. — Ты что, думаешь, мы тебя тут одну бросим подыхать? Ага, щас! Я перееду. Буду уколы колоть. Я умею, я маме колола.
— И я, — подхватила я. — По очереди дежурить будем.
Люда покачала головой.
— Я знала, что вы так скажете. Поэтому и привезла конверт. Я не хочу, чтобы вы видели мой конец. Я хочу, чтобы вы запомнили меня… ну, вот такой. Стервой в очках. Богатой тёткой из Москвы. А не овощем.
— А нас ты спросила? — тихо спросила я. — Спросила, чего мы хотим? Может, нам плевать на твои деньги. Может, нам важнее сестру за руку подержать, когда страшно станет.
Она молчала.
Мы спорили до ночи. Чайник кипятили раз пять. Выпили мамину настойку, которую она от давления берегла.
В итоге договорились так.
Деньги она нам всё-таки перевела. Сказала: «Это моё наследство вам, берите, пока я жива, иначе потом государство откусит или муж мой бывший объявится».
Мы взяли. Но с условием.
Дом мы на неё не переписывали. Просто отдали ключи. И договорились: мы не лезем. Мы не приезжаем без звонка. Мы не душим её заботой. Но мы рядом.
— Если станет совсем плохо… — сказала Люда, уже стоя у калитки. — Если я пойму, что не справляюсь… Я позвоню. Обещаю.
— Кнопку тревожную поставим, — деловито сказала Наташка, шмыгая носом. — И сиделку я найму, профессиональную, чтобы она готовила и убирала. Но жить ты будешь одна, раз так хочешь.
Прошло два месяца.
Люда живёт там. Я не была у неё ни разу, держу слово. Но я вижу. Вижу по камерам, которые мы тайком повесили на участке (она знает, конечно, делает вид, что не замечает). Я вижу, как она выходит утром на крыльцо с чашкой кофе. Сидит долго, смотрит на яблони. Как она гладит соседского кота, который повадился к ней ходить.
Она похудела страшно. Сняла парик, теперь ходит в смешной вязаной шапочке.
Наташка звонит ей каждый вечер. Говорят ни о чём, о погоде, о ценах, о политике. Ни слова о болезни. Табу.
Вчера Люда позвонила мне.
— Лен, — голос слабый, как шелест листвы. — Яблони зацвели. Второй раз за год, представляешь? Чудеса…
— Приехать? — спросила я, сжимая телефон так, что пальцы побелели.
Пауза. Длинная, мучительная пауза.
— Приезжайте, — выдохнула она. — И Наташку бери. И Даньку. Хочу шашлыков. И… страшно мне, Ленка. Очень страшно.
Мы едем завтра. В багажнике маринованное мясо, в сумке морфий, который выписал врач.
Мы не знаем, сколько нам осталось быть втроём. Неделя? День? Час?
Но этот дом, который мы хотели продать, снести, поделить… Он вдруг стал самым важным местом на земле. Он держит нас. Он держит её.
И знаете, что я думаю? Деньги, квартиры, обиды — всё это такая шелуха.
Есть только старый чайник со свистком, запах чабреца и рука сестры в твоей руке. Пока она тёплая.
Квартиру я покупала не для того, чтобы твоя семья тут хозяйничала, — прошипела жена