Утро в квартире на Остоженке всегда пахло одинаково: свежемолотым кофе, дорогим парфюмом Вадима и едва уловимым ароматом лилий, которые Марина обновляла каждый четверг. Эта квартира была её крепостью, её гордостью. Досталась от бабушки — коренной москвички с тонкими запястьями и стальным характером. Марина вложила сюда пять лет жизни, вымеряя каждый сантиметр дизайнерского ремонта.
Вадим вошел в кухню, когда солнечный луч как раз эффектно подсветил грани хрустальной вазы. Он выглядел безупречно — накрахмаленная сорочка, легкая улыбка. Но Марина, прожившая с ним семь лет, почувствовала фальшь. Так он улыбался, когда разбил её любимую машину или когда забыл про годовщину свадьбы.
— Маришка, — начал он, присаживаясь к столу и нарочито медленно размешивая сахар в чашке. — Ты же знаешь, как я ценю твой уют. И как я ценю то, что ты сделала для нашей семьи.
Марина замерла с чайником в руках. Слово «семья» в устах Вадима часто предваряло просьбу о кредите или оправдание за поздний ужин «с партнерами».
— К чему прелюдии, Вадим? Говори прямо.
Он вздохнул, приняв вид мученика.
— Маме плохо. Совсем плохо, Марин. Врачи в Костроме разводят руками. Говорят, нужно обследование здесь, в Москве, в институте Герцена. Но ты же знаешь нашу бюрократию… Чтобы её прикрепили к профильной клинике и поставили в очередь на квоту, нужна московская регистрация. Хотя бы временная, но официальная.
Марина поставила чайник на подставку. Звук получился неоправданно громким. Антонина Петровна, свекровь, была женщиной крепкой, как подмосковный дуб. Еще месяц назад она бодро копала картошку и слала в мессенджерах видео, где она поет в местном хоре.
— Временная регистрация делается в МФЦ за полчаса, Вадим. Для этого не нужно разыгрывать драму за завтраком.
Вадим замялся, и в этот момент маска «заботливого сына» дала трещину.
— Понимаешь, там возникли сложности с документами на её дом в Костроме. Какие-то суды по межеванию. Юрист сказал, что для страховки и для получения расширенного социального пакета ей лучше иметь… постоянную прописку. Здесь. У нас.
В кухне повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Постоянная прописка в квартире, которая принадлежала Марине до брака. В квартире, где каждый кирпич стоил как половина той самой Костромы.
— Вадим, ты же понимаешь, что ты сейчас предлагаешь? — тихо спросила она. — Постоянная регистрация дает право проживания. Твоя мама… скажем прямо, мы с ней не в самых близких отношениях.
— Марин, ну как ты можешь! — Вадим вскочил, картинно всплеснув руками. — Речь идет о жизни и смерти! Она мать, которая меня вырастила. Неужели эти квадратные метры, эти стены дороже человеческой жизни? Я думал, мы одно целое. А ты… ты считаешь доли и риски, когда родной человек угасает!
Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Через минуту послышался рев мотора его внедорожника.
Марина осталась стоять у окна. Её трясло. Неужели она действительно такая черствая? Или это тонкая манипуляция? Она вспомнила взгляд Антонины Петровны на их свадьбе — оценивающий, холодный, словно та присматривалась к товару на рынке. «Ничего, — шепнула тогда свекровь на ухо невесте, — Москва и не таких перемалывала».
Телефон пискнул. Сообщение от Вадима: «Я поехал в клинику за результатами анализов. Вечером привезу маму. Она не может больше оставаться там одна. Надеюсь, в тебе осталось хоть капля сострадания».
Марина опустилась на стул. Вечером? Сегодня? Без обсуждения, без её согласия?
Она взяла телефон и набрала номер своей подруги Кати, адвоката по бракоразводным процессам.
— Кать, привет. Скажи, если я пропишу свекровь «по состоянию здоровья», смогу ли я её потом выписать, если… ну, если она вдруг «выздоровеет»?
На том конце провода послышался тяжелый вздох.
— Маринка, ты в своем уме? Какое «выздоровеет»? Если там начнется деменция или она станет инвалидом, ты её по суду не выставишь даже с приставами. Это «билет в один конец». Что у вас произошло?
Марина вкратце обрисовала ситуацию.
— Послушай меня, — голос Кати стал стальным. — Вадим — бизнесмен. Он знает цену недвижимости. Предлог с квотой — это чушь. Квоты дают по месту жительства, а не только по постоянной прописке, временной достаточно. Здесь что-то другое. Не вздумай ничего подписывать.
Марина положила трубку. Сердце колотилось в горле. В этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял курьер с огромной корзиной цветов и запиской: «Прости, что вспылил. Я просто очень напуган за маму. Давай начнем с чистого листа. Мы же семья. Твой В.»
Она смотрела на цветы и чувствовала, как в душе разгорается пожар. Это не была нежность. Это был инстинкт самосохранения. Что-то в этой истории не сходилось. Если свекровь так больна, почему она едет не на скорой, а обычным поездом? И почему именно сейчас, когда Вадим начал настаивать на расширении его бизнеса за счет залога «общего» имущества?
Вечер обещал быть долгим. Марина решила: она не будет устраивать скандал. Она станет идеальной женой. Она встретит Антонину Петровну с распростертыми объятиями. Но прежде… она заглянет в кабинет мужа. Там, в сейфе, всегда лежали документы, к которым он её никогда не подпускал.
Она знала код. День рождения его первой любви, которую он якобы забыл. 12-05-90.
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Внутри, среди договоров аренды и страховок, лежал невзрачный конверт. В нем — справка из той самой клиники в Костроме на имя Антонины Петровны.
Марина быстро пробежала глазами по тексту. «Диагноз: Практически здорова. Возрастные изменения в норме».
И следом — другой документ. Проект договора дарения доли в квартире на имя… Вадима. С пометкой юриста: «После регистрации матери процедура упрощается».
Марина почувствовала, как комната поплыла перед глазами. Её не просто просили помочь — её планомерно грабили, используя самое святое: сострадание.
Внизу послышался звук открывающейся двери.
— Мариночка, дочка! Мы приехали! — раздался в прихожей бодрый, совсем не похожий на голос умирающей, бас Антонины Петровны.
Марина медленно закрыла сейф. Игра началась.
Марина стояла на вершине лестницы, чувствуя, как ледяной холод сменяется обжигающей решимостью. Она поправила волосы, натянула на лицо маску радушной хозяйки и начала спускаться.
В прихожей было тесно от чемоданов. Вадим бережно поддерживал мать под локоть, а Антонина Петровна, закутанная в театрально-серый платок, издавала тихие, натужные вздохи. Но Марина заметила, как цепко взгляд «больной» обшаривает прихожую, задерживаясь на антикварном консольном столике и итальянской люстре.
— Мама, осторожнее, здесь ступенька, — ворковал Вадим. — Маришка, ну что ты стоишь? Помоги маме раздеться, ей тяжело.
— Конечно, конечно, — Марина подошла ближе, лучезарно улыбаясь. — Антонина Петровна, дорогая, как же я напугана! Вадим так красочно описал ваши страдания. Давайте пальто, проходите на кухню, я как раз заварила травяной сбор… для укрепления сосудов.
Свекровь бросила на невестку быстрый, подозрительный взгляд. В её глазах не было и тени немощи — лишь острый расчет.
— Ох, Мариночка, — проскрипела она, — ноги совсем не держат. Думала, до Москвы не доеду. Но сыночка сказал: «Мама, только Марина нас спасет, у неё сердце золотое».
«И квартира в центре», — мысленно добавила Марина.
Вечер превратился в виртуозный спектакль. Антонина Петровна сидела во главе стола, попивая чай и жалуясь на «стреляющие боли в боку», которые странным образом утихали, стоило Вадиму заговорить о переоформлении документов.
— Завтра утром съездим в МФЦ, — как бы между прочим сказал Вадим, подкладывая матери лучший кусок пирога. — Чтобы не затягивать. Маме нужно направление на МРТ, а без штампа в паспорте — сама понимаешь…
— Ой, Вадим, — Марина всплеснула руками, — я совсем забыла! Я же сегодня говорила с Катей, ну, моей подругой-адвокатом. Она сказала, что сейчас правила ужесточились. Просто прописки мало для квоты. Нужно подтверждение родства и… — она сделала паузу, глядя мужу прямо в глаза, — справка о доходах собственника, чтобы государство видело, что я смогу содержать «иждивенца».
Вадим поперхнулся чаем.
— Какая справка? Какой иждивенец?
— Ну как же, — Марина невинно захлопала ресницами. — Раз мама больна и не работает, она переходит на моё попечение. Государство должно быть уверено, что я не выкину её на улицу. Кстати, Антонина Петровна, вам же придется отказаться от костромских льгот, чтобы получить московские. Вы готовы?
Свекровь на мгновение забыла о роли умирающей лебеди.
— Как это — отказаться? У меня там ветеранские, и за отопление субсидия…
— Мама, это мелочи! — перебил её Вадим, явно раздраженный тем, что разговор уходит в сторону. — Марина, не усложняй. Мы просто поставим штамп. Мама будет прописана постоянно, это даст ей статус москвички.
— Постоянно? — Марина задумчиво прикусила губу. — Знаешь, я тут подумала… Раз уж мы такая крепкая семья, может, нам сделать всё еще более официально? Давай, Вадим, я пропишу маму, но при одном условии.
Вадим подался вперед, в его глазах вспыхнул азарт хищника, почуявшего добычу.
— Какое условие, любимая?
— Ты же говорил, что твой новый проект вот-вот принесет миллионы. Давай оформим на меня долю в твоем бизнесе. Ну, чтобы в случае чего, если я вдруг… не дай Бог… останусь с твоей мамой одна в этой квартире, у меня были средства на её дорогостоящее лечение. Ведь лечение в Москве — это миллионы, правда, Антонина Петровна?
В кухне воцарилась гробовая тишина. Вадим не ожидал такого хода. Его бизнес был его «священной коровой», тщательно защищенной от притязаний жены офшорами и подставными лицами.
— Марин, ну зачем эти юридические дебри? — голос Вадима стал вкрадчивым. — Ты мне не доверяешь?
— Доверяю, — Марина накрыла его ладонь своей. — Так же, как ты доверяешь мне судьбу своей мамы. Это же честный обмен: я даю ей право на мою квартиру, ты даешь мне уверенность в завтрашнем дне. Или… — она грустно опустила глаза, — или ты не планируешь лечить маму? Может, ты просто хочешь её прописать, а потом отправить доживать в санаторий?
— Как ты можешь такое говорить! — взвизгнула Антонина Петровна, забыв притворяться слабой. Она даже подскочила на стуле. — Вадимка ради меня на всё готов!
— Вот и отлично, — отрезала Марина. — Тогда завтра: ты, Вадим, идешь к нотариусу и готовишь документы на передачу мне доли в компании. А я в это время иду в МФЦ и готовлю заявление на регистрацию Антонины Петровны. Встречаемся в полдень. Идет?
Вадим смотрел на жену так, словно видел её впервые. Эта тихая, покладистая женщина вдруг проявила зубы, о которых он и не подозревал. Он не знал, что Марина уже отправила Кате фото документов из его сейфа. Он не знал, что она знает правду о «смертельной болезни».
— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — В полдень.
Ночью Марина не спала. Она слышала, как за стеной, в гостевой спальне, шушукались муж и свекровь.
— Она что-то почуяла, — шипел Вадим. — Откуда она узнала про долю?
— Ничего она не узнала, просто жадность проснулась, — успокаивала его мать. — Пропиши меня, а потом мы эту квартиру через суд на две части распилим. Прописка — это власть, сынок. Главное — зайти в крепость, а там разберемся.
Марина лежала в темноте, сжимая в руке телефон. Ей было больно? Да. Семь лет жизни оказались ложью. Но на смену боли приходила холодная, расчетливая ярость. Она поняла: её не просто хотят обмануть, её хотят стереть, превратить в обслуживающий персонал для этой парочки.
Утром Вадим ушел «к нотариусу». Антонина Петровна, приободрившись, начала по-хозяйски расставлять свои баночки с кремами в ванной Марины.
— Ты, милочка, зря зубки показываешь, — бросила она, когда Марина зашла за полотенцем. — Вадим тебя любит, пока ты удобная. А прописка… это ведь просто формальность. По закону, член семьи имеет право на кров.
— Вы правы, Антонина Петровна, — спокойно ответила Марина. — По закону. Только закон иногда работает в обе стороны.
В 11:30 Марина вышла из дома. Но она поехала не в МФЦ. Она направилась в частное детективное агентство, где её уже ждал человек с папкой.
— Марина Игоревна? — спросил сухой мужчина в сером костюме. — У нас есть результаты. Ваш муж не просто хочет прописать мать. Он уже выставил вашу квартиру на закрытые торги в качестве залога под очень крупный заем. Но без согласия всех прописанных лиц сделка висела. Как только там появится его мать, она даст согласие как «заинтересованное лицо, представляющее интересы нетрудоспособного члена семьи».
— То есть, они хотят заложить мой дом?
— И забрать деньги. А когда вы не сможете платить по кредиту, который Вадим оформит на фирму-однодневку, банк заберет квартиру. Вы окажетесь на улице, а они — с капиталом где-нибудь в теплых краях. Справка о болезни матери — это просто способ надавить на вашу жалость, чтобы вы не задавали вопросов при регистрации.
Марина глубоко вздохнула. Руки больше не дрожали.
— Скажите, а информация о его любовнице и втором ребенке подтвердилась?
Детектив молча протянул ей пачку фотографий. На них Вадим — нежный, заботливый, совсем другой — выходил из роддома с молодой блондинкой. В руках он держал конверт с голубой лентой.
— Это было три месяца назад, — добавил детектив. — Похоже, ему очень нужны деньги на «новую жизнь».
Марина посмотрела на часы. 11:55.
— Что ж. Пора идти на свидание к нотариусу.
Она вошла в здание бизнес-центра ровно в полдень. Вадим уже ждал её у входа, выглядя триумфатором.
— Ну что, Марин, всё готово? Идем подписывать?
— Конечно, дорогой, — Марина достала из сумочки папку. — Только я внесла небольшие правки в наш договор. Тебе понравится.
В холле нотариальной конторы пахло дорогим паркетом и казенным спокойствием. Вадим выглядел как человек, который вот-вот сорвет банк. Он покровительственно приобнял Марину за плечи, направляя её к массивному столу, за которым их ждал нотариус — старый знакомый Вадима, судя по их беглому, понимающему обмену взглядами.
— Ну что, приступим? — бодро сказал Вадим. — Вот проект договора о передаче доли в моей компании Марине Игоревне. А вот — заявление на постоянную регистрацию моей мамы, Антонины Петровны. Подписываем одновременно, как и договаривались?
Марина медленно положила свою папку на стол. Она чувствовала на себе взгляд мужа — хищный, нетерпеливый. Он уже видел, как захлопывается ловушка.
— Знаешь, Вадим, — начала она, медленно листая документы, — я сегодня утром заехала в клинику. Ну, в ту самую, московскую, куда ты якобы собирался везти маму. Хотела заранее оплатить палату люкс, чтобы ей было комфортно.
Вадим напрягся. Его пальцы, барабанившие по столу, замерли.
— И что? Зачем это сейчас? Мы же договорились…
— А то, — Марина подняла на него глаза, в которых не осталось ни капли тепла, — что там о пациентке с такой фамилией даже не слышали. Более того, я связалась с главврачом клиники в Костроме. Оказывается, твоя мама — настоящая легенда их отделения. Она ежегодно проходит диспансеризацию и обладает здоровьем, которому позавидуют тридцатилетние. Справка в твоем сейфе — грубая подделка, Вадим. Как и всё в нашей жизни за последний год.
Вадим побледнел, но тут же взял себя в руки. Его лицо исказилось в презрительной усмешке.
— Ну и что? Да, я преувеличил. Я хотел, чтобы она была рядом! Имею я право позаботиться о матери? Марин, не делай из этого трагедию. Да, она здорова, слава Богу. Разве это плохо? Подписывай бумаги, не тяни время.
— О, я подпишу, — Марина выложила перед ним фотографии из детективного агентства. — Но сначала давай обсудим твою «вторую смену». Как зовут мальчика, Вадим? Артем? Или ты назвал его в честь своего отца?
Фотографии веером рассыпались по столу. Счастливый Вадим у роддома, Вадим, покупающий детскую кроватку, Вадим в обнимку с той самой блондинкой. Нотариус деликатно кашлянул и уставился в окно.
Вадим смотрел на снимки, и в его глазах страх сменился яростью.
— Ты за мной следила? Дрянь… — прошипел он, теряя весь свой лоск. — Значит так. Раз ты всё знаешь, церемониться не буду. Эта квартира фактически куплена на мои деньги, хоть и оформлена на твою бабку. Я вложил в ремонт миллионы! Я имею право на эту площадь. Если ты сейчас не пропишешь мать, я вытрясу из тебя всё через суд. Я разорю тебя, Марина. У меня лучшие адвокаты, а ты останешься ни с чем.
Марина спокойно достала из сумочки еще один лист.
— Твои адвокаты не предупредили тебя об одном, Вадим. Квартира — это наследство. По закону она не подлежит разделу при разводе, сколько бы ты в неё ни вкладывал. А вот твои долги, которые ты набрал под залог имущества своей фирмы, — это твоя личная головная боль. Кстати, о залоге…
Она сделала паузу, наслаждаясь моментом.
— Твой «секретный» план выставить мою квартиру на торги провалился. Я сегодня утром подала заявление в полицию о попытке мошенничества. К нему приложены копии твоих фиктивных справок и проект договора, который ты подготовил для банка, подделав мою подпись на согласии. Да-да, Вадим, я видела и это.
Вадим вскочил, опрокинув стул.
— Ты блефуешь!
— Проверь телефон, — посоветовала Марина.
В этот момент телефон Вадима разразился звонком. Он схватил трубку, послушал несколько секунд, и его лицо приобрело землистый оттенок. Звонили из банка. Сделка была заблокирована из-за «юридической нечистоты объекта».
— А теперь — мои условия, — голос Марины зазвучал как металл. — Мы подписываем соглашение о разводе. Ты уходишь из моей квартиры в течение двух часов. С собой берешь маму и её чемоданы с льготами. Взамен я не даю ход делу о мошенничестве и подделке документов. Твоя «новая семья» ведь не хочет ждать тебя из тюрьмы, правда?
Вадим тяжело дышал. Он понял, что проиграл. Крепость, которую он пытался взять хитростью, оказалась неприступной, а его собственный подкоп обрушился на него самого.
Два часа спустя Марина стояла в прихожей, наблюдая, как Антонина Петровна, уже не притворяясь больной, с невероятной скоростью застегивает молнии на сумках. Свекровь брызгала слюной и сыпала проклятиями.
— Змея! — кричала она. — Пригрели на груди! Вадик для неё всё, а она… Копейки за ремонт не вернешь, подавишься этой квартирой! Ничего, он еще найдет себе нормальную бабу, которая и пропишет, и уважать будет!
— Удачи ему, — холодно ответила Марина. — И вам, Антонина Петровна. Берегите здоровье, оно у вас, судя по всему, богатырское.
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире воцарилась звенящая тишина. Марина прошла на кухню, налила себе воды и посмотрела на пустую хрустальную вазу. Лилии завяли.
Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, Вадим заталкивал чемоданы в багажник. Он выглядел суетливым и мелким. Где-то там, в другом районе Москвы, его ждала молодая женщина и ребенок, не подозревающие, что их благополучие было построено на фундаменте из лжи, который сегодня рухнул.
Марина взяла телефон и набрала номер.
— Катя? Всё закончилось. Они ушли.
— Ты как? — голос подруги был полон сочувствия.
— Знаешь… — Марина улыбнулась своему отражению в стекле. — Никогда не чувствовала себя лучше. Воздух в квартире наконец-то стал чистым.
Она открыла окно настежь. Февральский ветер ворвался в комнату, выметая остатки чужого парфюма и запах фальшивой заботы. Марина знала: впереди суды по разделу имущества, которое действительно было общим, долгие разговоры с юристами и, возможно, попытки Вадима отомстить. Но главное она защитила. Свой дом. Своё достоинство. И своё право больше никогда не верить в «надуманные предлоги».
Вечером она заказала доставку самых красивых цветов. Не лилий — они напоминали о прошлом. Она выбрала яркие, дерзкие ирисы.
На следующее утро в почтовом ящике она нашла записку от соседа снизу, пожилого профессора: «Мариночка, у вас вчера было так шумно. Надеюсь, вы наконец-то выставили этот шум за дверь?»
Марина рассмеялась. Москва действительно не верит слезам. Она верит действиям.
Спустя полгода Марина сидела в том же кресле, читая новости. Компания Вадима обанкротилась — без её поддержки и связей её отца он не смог удержаться на плаву. Антонина Петровна вернулась в Кострому, где, по слухам, теперь судится с соседями за ту самую межу, которая стала предлогом для её «смертельной болезни».
А Марина… Марина просто жила. В своей квартире. В своей крепости. И больше никто не мог войти в её дверь без искреннего намерения остаться в её жизни навсегда — без всяких прописок.
Родственники безжалостно выставили коробку с котятами на улицу. Собачка сама пошла за ними и категорически отказалась возвращаться назад.