— Ты зачем взяла йогурт с вишней? Я же русским языком просил: только натуральный, без сахара. Или у тебя проблемы с восприятием информации?
Роман держал пластиковый стаканчик двумя пальцами, словно это была дохлая мышь, которую кот притащил на ковер, и с брезгливостью рассматривал яркую этикетку. Он сидел во главе стола, отодвинув от себя тарелку с недоеденным рагу. Екатерина стояла у раковины, спиной к нему, и с остервенением терла сковороду жесткой стороной губки. Шум воды заглушал часть слов, но интонацию мужа она улавливала безошибочно — этот тон, спокойный, тягучий и пропитанный ядом, она слышала каждый вечер последние пять лет. Это был тон учителя, отчитывающего нерадивого второгодника.
— Там не было натурального той марки, которую ты любишь, — ответила она, не оборачиваясь, чувствуя, как от горячей воды краснеет кожа на руках. — Я взяла тот, что был свежим. Дети вишневый любят, съедят, если ты не будешь.
— Дети, — передразнил Роман, швыряя стаканчик на стол так, что тот покатился и уткнулся в деревянную хлебницу. — При чем тут дети? Я просил для себя. Я зарабатываю деньги, на которые мы все тут едим, и, кажется, имею право получить то, что заказывал. Или это слишком сложно для твоего понимания? Сходить в магазин и просто купить по списку, не включая самодеятельность?
Екатерина выключила воду. В кухне стало тихо, только натужно гудел старый компрессор холодильника, да тикали часы над дверью, отмеряя секунды её терпения. Она вытерла руки о передник и медленно повернулась. Роман смотрел на неё с тем выражением лица, с которым смотрят на плохо вымытое окно — смесь скуки, раздражения и легкой гадливости. Он был в домашней футболке, но даже в ней умудрялся выглядеть как директор банка, проводящий неприятную планерку по сокращению штата.
— Ром, я была в трех магазинах, — сказала она глухим, усталым голосом, стараясь не смотреть ему в глаза, а фокусируясь на переносице. — После работы. С двумя тяжелыми пакетами. Я просто физически не успела найти твой особенный греческий йогурт. Съешь этот или не ешь вообще. В конце концов, это просто еда.
Роман усмехнулся. Уголок его губ дернулся вверх, но глаза остались холодными, как лед в бокале виски. Он вальяжно откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Этот жест Екатерина знала наизусть. Он означал начало его любимой игры под названием «Вечерний аудит».
— «Тяжелые пакеты», «после работы», — медленно, с расстановкой повторил он, словно пробовал слова на вкус и находил их гнилыми. — Ты так это произносишь, будто шпалы укладывала на морозе. Катя, давай будем честными хоть на секунду. Твоя работа — это перекладывание бумажек в душном офисе с перерывами на кофе и бабские сплетни. А тяжелые пакеты… Ну, давай посмотрим чек. Где он?
— В мусорке, — соврала Екатерина. Ей физически не хотелось этого разговора. Ей хотелось упасть на диван и смотреть в одну точку, пока мозг не отключится.
— Доставай, — коротко, как собаке, приказал он.
— Рома, прекрати. Я устала.
— Доставай, я сказал. Я хочу видеть, на что ушли пять тысяч, которые я перевел тебе утром. Потому что в холодильнике я вижу только этот химозный йогурт и кусок сыра, который по виду напоминает оконную замазку. Мне интересно, куда делся мой бюджет.
Екатерина сжала зубы так, что заболели скулы. Внутри зашевелился горячий, колючий комок обиды, но она привычно проглотила его. Она подошла к мусорному ведру под раковиной, нагнулась — в пояснице предательски стрельнуло — и выудила скомканную белую ленту. Расправила её дрожащими пальцами и молча положила перед мужем на стол.
Роман брезгливо разгладил чек ладонью, достал свой дорогой смартфон последней модели и включил калькулятор.
— Так… Порошок стиральный. Зачем такой дорогой? Есть же акции. Я видел рекламу, можно было взять в два раза дешевле.
— У младшего аллергия на дешевый, ты забыл? Мы это обсуждали месяц назад, когда он весь пятнами пошел, — голос Екатерины звучал сухо.
— Не забыл. Просто думаю, что его аллергия — это часто твоя психосоматика от избытка бестолковой опеки. Ладно, проехали. Курица, овощи… А это что? «Салфетки влажные, большая упаковка»? Катя, у нас в доме воду отключили? Тряпки кончились? Зачем выбрасывать двести рублей на одноразовый мусор, который засоряет планету?
— Чтобы вытирать детям руки на улице. Они лезут в песочницу, трогают кошек.
— Водой можно помыть дома. Минус двести рублей в трубу. Дальше. Кофе… Ты купила себе кофе?
Он поднял на неё глаза. Взгляд был пронизывающим, сканирующим, не оставляющим места для укрытия.
— Да, купила. У нас закончился.
— У нас закончился мой, зерновой. А ты купила какую-то растворимую бурду, судя по цене. Я это пить не буду, это пойло для нищих. Значит, ты купила его себе. С моих денег.
— Я тоже здесь живу, Рома, — тихо сказала Екатерина, вцепившись пальцами в край столешницы. — И я тоже работаю. И я тоже хочу утром выпить кофе.
— Работаешь, — он хохотнул, но глаза оставались пустыми. — Давай не будем называть твою деятельность работой в присутствии людей, которые реально пашут и строят бизнес. Твоя зарплата покрывает, дай бог, твои же обеды в столовой и проезд на маршрутке. Весь этот дом, ипотека, еда, одежда, летний отпуск — всё это на мне. Я — фундамент. А ты — так, декоративная штукатурка, которая ещё и трескается постоянно. И сыпется.
Он снова уткнулся в чек, водя пальцем по строчкам.
— Так, а где сдача? Тут итоговая сумма четыре двести. Я давал пять. Где восемьсот рублей?
Екатерина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от еды, а от унижения. От того, как он методично, словно патологоанатом, вскрывает её самоуважение.
— Я положила на проездной. И купила себе капроновые колготки. Порвались сегодня на работе, зацепила за тумбочку.
Роман медленно, театрально поднял брови.
— Колготки? С продуктов? Катя, у нас есть утвержденные статьи расходов. Еда — это еда. Одежда — это одежда. Если ты не умеешь планировать бюджет, то, может, мне самому ходить в магазин? Ах да, у меня нет времени, я занят тем, что обеспечиваю твою безбедную жизнь, пока ты рвешь колготки.
Он отодвинул чек мизинцем, словно тот был заразным.
— Восемьсот рублей — это не мелочь. Это деньги. Мои деньги. Которые я заработал головой и нервами, пока ты сидела в соцсетях. В следующий раз согласовывай такие траты. Мне не нравится, когда мои ресурсы утекают в черную дыру твоей бесхозяйственности и неумения носить вещи аккуратно.
— Я не бесхозяйственная, — процедила она сквозь зубы. — Я просто пытаюсь выжить в этом дурдоме, где каждый рубль нужно выпрашивать и обосновывать.
— В «дурдоме»? — Роман медленно встал. Он был высоким, крупным мужчиной, и в маленькой кухне сразу стало катастрофически тесно. Он навис над столом, опираясь на него кулаками. — Этот «дурдом» — трехкомнатная квартира в центре, которую купил я. Еда, которую ты портишь своей готовкой, куплена мной. Ты живешь на всем готовом, Катя. Тебе нужно только поддерживать порядок, готовить съедобно и не транжирить. А ты даже с этим справиться не можешь. Йогурт не тот, сдача исчезла, еда — пресная. Знаешь, за такие деньги, что я вкладываю в содержание семьи, можно было бы нанять профессиональную домработницу. Она бы хоть не огрызалась, знала бы свое место и чек предоставляла до копейки.
Екатерина смотрела на жирное пятно соуса на его тарелке. Ей вдруг захотелось взять эту тарелку и с размаху надеть ему на голову. Но она стояла неподвижно, сжимая в руке край передника так, что побелели костяшки.
— Я устала, Рома. Я пришла в семь, сразу встала к плите. Дети уроки не сделали, орут, ты сидишь, ждешь персонального обслуживания. Я не робот, у меня тоже есть предел.
— Устала она, — пренебрежительно фыркнул он, выпрямляясь и направляясь в сторону гостиной. — От чего? От сидения на офисном стуле жопой ровно? Пойди полежи, страдалица. Только сначала со стола убери. И чай мне завари. Нормальный, листовой, а не ту пыль в пакетиках, что ты себе купила. И в чашку мою не наливай, возьми другую. Не люблю, когда трогают мои вещи.
Он вышел, не оглядываясь, оставив её одну среди грязной посуды, запаха остывшего рагу и липкого ощущения собственной никчемности. Екатерина посмотрела на чек, лежащий на столе как судебный приговор. «Салфетки влажные — 200 рублей». Она скомкала бумажку и швырнула её обратно в раковину, прямо в грязную воду. Вода тут же пропитала бумагу, превращая её в серый, бесформенный комок. Такой же серый, как её жизнь в этом доме.
Екатерина вошла в гостиную, стараясь ступать неслышно, хотя внутри неё всё клокотало, как в забытом на плите чайнике. В руках она несла чашку с чаем — именно тем, листовым, как он требовал, заваренным по всем правилам, чтобы ни одна чаинка не плавала на поверхности. Роман сидел в глубоком кресле, вытянув ноги на пуфик, и листал ленту новостей в планшете. Свет от торшера падал на его лицо, делая черты еще более жесткими и заостренными. Он даже не повернул головы, когда жена поставила чашку на журнальный столик.
— Ром, нам нужно обсудить еще один вопрос, — начала она, чувствуя, как голос предательски садится. Ей приходилось буквально выталкивать из себя слова, преодолевая липкий страх перед очередной лекцией.
— У меня время отдыха, Катя, — не отрываясь от экрана, бросил он. — Я весь день решал проблемы глобального масштаба, чтобы ты могла спокойно существовать в своем маленьком мирке. Неужели это не может подождать до утра?
— Не может. На следующей неделе обещают минус десять. Мише куртка мала, рукава по локоть, а у Лены молния разошлась окончательно, ремонту не подлежит. Им нужна зимняя одежда.
Роман наконец опустил планшет. Он снял очки, медленно протер их краем футболки и посмотрел на жену так, словно она предложила ему инвестировать в строительство песчаных замков во время прилива.
— И? — коротко спросил он.
— Что «и»? Нужно выделить деньги. Я смотрела цены, на двоих нужно около пятнадцати тысяч, если брать не самое дорогое, но качественное.
Роман рассмеялся. Это был короткий, лающий смешок, лишенный всякого веселья.
— Выделить деньги? Катя, ты, кажется, забыла, что у нас в семье два работающих человека. Формально, конечно. У тебя есть твоя зарплата. Карточка, на которую тебе падают деньги. Вот и возьми оттуда. Или ты считаешь, что твои доходы — это твоя личная неприкосновенная заначка, а мои — это общий котел, из которого можно черпать без дна?
Екатерина судорожно вздохнула. Этот аргумент всплывал каждый раз, когда речь заходила о крупных тратах.
— Рома, ты прекрасно знаешь мою бухгалтерию. Мой аванс ушел на коммуналку — семь тысяч, интернет, школьные обеды и продленку. Остатки я потратила на логопеда для Миши. У меня на карте сейчас триста рублей до зарплаты.
— Логопед, — поморщился Роман, словно от зубной боли. — Очередная блажь. Если бы ты занималась с ребенком дома, а не тупила в сериалы, никакой логопед бы не понадобился. Ты просто перекладываешь свои материнские обязанности на чужих теток за мои деньги. Или за свои, неважно. Бюджет-то, по сути, формирую я.
— Я занимаюсь с ним! — выкрикнула Екатерина, но тут же осеклась под его тяжелым взглядом. — Я делаю с ними уроки каждый вечер. Но я не специалист. А моя зарплата…
— Твоя зарплата — это слезы, — перебил он её жестко, чеканя каждое слово. — Давай называть вещи своими именами. То, что ты приносишь в дом, — это статистическая погрешность. Этого не хватит даже на бензин для моей машины. Ты называешь это работой? Сидение в офисе с девяти до шести, перекладывание бумажек? Это не работа, Катя. Это хобби для неудачниц, чтобы дома не скучно было сидеть. Имитация бурной деятельности.
— Я работаю главным специалистом в отделе кадров! — голос Екатерины задрожал от обиды. — Я устаю не меньше твоего!
— Не смеши меня, — Роман поднялся с кресла. Теперь он возвышался над ней, подавляя своим авторитетом и физической массой. — Ты не принимаешь решений. Ты не несешь ответственности. Ты ничем не рискуешь. Ты просто винтик, который легко заменить. Я содержу эту семью. Я купил эту квартиру. Я оплачиваю твою еду, твои тряпки, твои «хотелки». А ты приходишь и требуешь еще пятнадцать тысяч, потому что не удосужилась отложить со своих копеек на куртки собственным детям?
— Я не откладывала, потому что мы договаривались: ты платишь за крупные покупки, я — за текущие расходы!
— Договаривались? — он подошел к ней вплотную, заставив отступить назад. — Я пересмотрел условия договора. Мне надоело тянуть на себе балласт. Ты паразитируешь на моем успехе, Катя. Ты удобно устроилась. «Я устала», «я работала». А дома что? Нажать кнопку на стиральной машине — это труд? Закинуть продукты в мультиварку — это подвиг? Миллионы женщин делают это и не ноют. А ты возвела быт в ранг героического эпоса.
Екатерина почувствовала, как внутри что-то обрывается. Каждое его слово было как пощечина. Он обесценивал всё: её бессонные ночи, когда дети болели, её беготню по магазинам, уборку, готовку, её попытки сохранить уют в этом холодном, враждебном доме.
— Я не паразит, — прошептала она, глядя ему в глаза, в которых не было ни капли сочувствия. — Я твоя жена. Мы семья. Или я для тебя просто обслуживающий персонал, который еще и приплачивать должен за проживание?
— Пока что ты убыточный актив, — холодно отрезал Роман. — Твоя эффективность стремится к нулю. Ты не развиваешься, ты деградируешь. Посмотри на жен моих партнеров — ухоженные, фитнес, свой бизнес, глаза горят. А ты? Вечно кислая физиономия, вечные претензии, вечное «дай денег». Ты превратилась в домашнюю клушу, Катя. И еще смеешь открывать рот и требовать?
Он вернулся к креслу, взял чашку с чаем, сделал глоток и скривился.
— Сахар не положила. Как всегда. Даже такую мелочь запомнить не можешь. О чем с тобой вообще говорить?
Екатерина стояла посреди комнаты, чувствуя себя оплеванной. Ей хотелось кричать, крушить мебель, выцарапать ему глаза, но тело сковал паралич бессилия.
— Значит, денег на куртки ты не дашь? — спросила она мертвым голосом.
— Заработай, — бросил он, снова беря планшет. — Или продай что-нибудь ненужное. Хотя всё ценное в этом доме куплено мной, так что продавать тебе нечего. Решай свои проблемы сама, раз ты такая «независимая» и «работающая». Я пас.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только звуком его пальцев по экрану. Это был звук полного, тотального безразличия. Роман вычеркнул её из уравнения, как только разговор перестал быть ему удобен. Он снова был хозяином жизни, а она — досадной помехой, жужжащей мухой, которую лень прихлопнуть, проще отмахнуться. Но Екатерина больше не могла просто уйти на кухню. Внутри неё, где-то очень глубоко, начала подниматься темная, горячая волна, сметающая на своем пути остатки страха и благоразумия.
Екатерина вернулась на кухню не потому, что ей нужно было что-то делать, а потому что ноги сами принесли её в привычное убежище. Здесь, среди кастрюль и запаха моющего средства, она чувствовала себя хотя бы в относительной безопасности, словно за баррикадами. Она подошла к раковине, включила воду на полную мощность и подставила руки под ледяную струю. Холод немного отрезвлял, но жар унижения, пылающий в груди, не утихал. В голове билась одна мысль: «Как мы до этого дошли? И как сказать детям, что они будут ходить в старых куртках, потому что папа решил проучить маму?»
За спиной послышались тяжелые шаги. Роман не оставил её в покое. Ему было мало победить в споре, ему нужно было добить поверженного противника, растоптать его, чтобы даже мыслей о бунте больше не возникало.
— Ты не положила сахар, — произнес он, входя в кухню. В его голосе звучало ленивое презрение. — И не надо делать вид, что ты оглохла. Я говорю с тобой.
Екатерина закрыла кран. Она медленно вытерла руки о кухонное полотенце — тяжелое, вафельное, мокрое насквозь после мытья горы посуды. Она сжала его в кулаке, чувствуя, как влажная ткань холодит ладонь.
— Сахар в сахарнице, Рома. Руки у тебя есть, — тихо ответила она, не оборачиваясь.
— Повернись, когда я с тобой разговариваю! — рявкнул он. — Что за манера стоять ко мне спиной? Я, кажется, ясно выразился насчет твоего места в этой пищевой цепи. Ты живешь за мой счет, ты ешь мой хлеб, так имей уважение смотреть на того, кто тебя кормит.
Екатерина резко развернулась. Её лицо было бледным, губы дрожали, но в глазах застыло что-то темное и страшное, чего Роман в своем самодовольстве просто не заметил.
— Я мать твоих детей, — сказала она твердо. — Я не приживалка. И я не позволю тебе издеваться над ними из-за твоих амбиций. Если ты не дашь денег на одежду, я займу. Я возьму кредит. Но я не буду унижаться.
Роман расхохотался. Он смеялся искренне, запрокинув голову, словно услышал лучший анекдот года.
— Кредит? Ты? Да тебе даже микрозайм не одобрят с твоей смешной зарплатой и кредитной историей, которую ты испортила просрочками по своей кредитке. Ты ничто без меня, Катя. Пустое место. Ноль.
Он сунул руку в карман домашних брюк и достал бумажник. Толстый, кожаный, распираемый купюрами. Медленно, с наслаждением, он вытащил несколько оранжевых пятитысячных купюр. Хруст новой бумаги в тишине кухни прозвучал оглушительно.
— Тебе нужны деньги? — спросил он вкрадчиво, подходя к ней вплотную. — Ты так сильно хочешь денег? Ну так бери. Я же щедрый. Я же кормилец.
Он размахнулся и с силой швырнул скомканные купюры ей прямо в лицо. Бумага больно хлестнула по щеке, ударила в нос и разлетелась по грязному полу, падая в лужицы воды у раковины.
— На, купи себе мозги! — заорал он, и лицо его исказилось злобной гримасой. — Может, хоть тогда поймешь, кто здесь хозяин! Подбери и скажи спасибо! Ползай и собирай, нищебродка!
Время остановилось. Екатерина смотрела на купюру, которая плавно опускалась на её домашний тапочек. В ушах зазвенело, словно рядом взорвалась граната. «Купи себе мозги». «Ползай».
Что-то внутри неё, натянутое до предела все эти годы, лопнуло с громким, отчетливым звоном. Пружина, которую он сжимал годами, распрямилась. Красная пелена застелила глаза. Она больше не видела перед собой мужа, отца своих детей. Она видела врага. Чудовище, которое питается её болью.
Екатерина перехватила мокрое, тяжелое полотенце поудобнее, скрутив его в жгут.
— Тварь… — выдохнула она.
И прежде чем Роман успел понять, что происходит, она с размаху, вкладывая в удар всю свою ненависть, всю обиду за каждую непрошеную слезу, хлестнула его полотенцем по лицу.
Тяжелая мокрая ткань ударила с звуком, похожим на выстрел. Удар пришелся по глазам и носу. Роман взвыл, схватившись за лицо руками, и отшатнулся назад, врезавшись бедром в стол.
— Ты что, совсем оху… — начал он, но договорить не успел.
Екатерина шагнула вперед. Она действовала, как в трансе. Второй удар пришелся по шее и уху. Мокрая ткань жгла кожу, как крапива, оставляя багровые полосы.
— Не смей! — визжал Роман, пытаясь закрыться руками. — Я тебя убью!
— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — кричала она в ответ. Это был не ее голос. Это был голос зверя, загнанного в угол.
Она била его методично, исступленно. По рукам, которыми он закрывал голову, по плечам, по спине, когда он попытался отвернуться. Брызги воды с полотенца летели во все стороны, смешиваясь с его слюной и её слезами, которые наконец-то брызнули из глаз.
— Это за «нищебродку»! Это за «клушу»! — выкрикивала она с каждым ударом, и дыхание срывалось на хрип. — Это за то, что ты меня уничтожил! Ненавижу! Ненавижу тебя!
Роман, привыкший только к моральному насилию, оказался совершенно не готов к физическому отпору. Он был крупнее и сильнее, но ярость жены была такой концентрированной и неожиданной, что он растерялся. Он пятился, спотыкаясь о собственные ноги, пока не уперся спиной в холодильник.
— Катя, стой! Ты больная! Стой! — вопил он, получая очередной хлесткий удар мокрым узлом по предплечью.
— Я больная?! Я?! — она остановилась на секунду, тяжело дыша, волосы прилипли к потному лбу, грудь ходила ходуном. — Да, я больная, потому что жила с тобой! Потому что терпела это!
Она снова замахнулась, и Роман инстинктивно сжался, закрыв голову руками, вжимаясь в белый металл холодильника. Он выглядел жалким. Вся его спесь, все его величие «хозяина жизни» слетело вместе с очками, которые валялись где-то под столом. Перед ней стоял испуганный, побитый мокрой тряпкой мужчина в домашней футболке.
Екатерина опустила руку. Полотенце шлепнулось на пол, в лужу воды, рядом с разбросанными пятитысячными купюрами. Она смотрела на мужа и не узнавала его. И себя не узнавала. Руки тряслись мелкой дрожью, в висках стучало, но в груди вдруг стало пусто и звонко. Страх исчез. Его выжгло адреналином.
— Не подходи ко мне, — прошипел Роман, убирая руки от лица. На щеке у него наливался ярко-красный рубец, глаз начал припухать. Он смотрел на неё с дикой смесью страха и ненависти. — Ты за это ответишь. Я тебя в порошок сотру. Ты сдохнешь под забором без моих денег.
Екатерина молча перешагнула через валяющиеся деньги. Она наступила на одну из купюр, оставив на ней мокрый след от тапочка, и даже не посмотрела вниз.
— Я ухожу, — сказала она тихо, но этот шепот прозвучал громче, чем все её крики до этого. — Прямо сейчас.
— Вали! — заорал он ей в спину, чувствуя, что опасность миновала, и пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. — Далеко ты уйдешь? К мамочке в хрущевку? С двумя прицепами? Да я детей отсужу, ты их больше не увидишь!
Екатерина остановилась в дверях кухни. Она медленно повернула голову.
— Только попробуй, — произнесла она ледяным тоном. — Только попробуй подойти к нам. Я сниму побои. Я расскажу всем твоим партнерам, какой ты «фундамент». Я устрою тебе такой ад, Рома, что ты будешь жалеть, что не купил этот чертов йогурт сам.
Она вышла в коридор, оставляя его одного в разгромленной кухне, среди разбросанных денег, которые теперь казались просто цветной бумагой, не стоящей ничего на фоне того, что только что разрушилось окончательно.
Екатерина ворвалась в детскую, резко щелкнув выключателем. Свет ударил по глазам, вырывая из темноты разбросанные игрушки и спящие фигуры детей. Она действовала как солдат во время боевой тревоги — четко, быстро, без лишних движений, хотя руки всё еще мелко дрожали после драки.
— Миша, Лена, подъём! — громко скомандовала она, сдергивая одеяло с сына. — Быстро встаем. Мы уезжаем.
Миша, щурясь, сел на кровати, ничего не понимая. Лена захныкала, натягивая одеяло обратно на голову.
— Мам, ну ты чего… Завтра же в школу… — протянул сын сонным голосом.
— В школу не пойдешь. Вставай, я сказала! Одевайся, бери всё, что видишь теплое. Джинсы, свитера, носки. Быстро!
Екатерина метнулась к шкафу, выгребая оттуда охапки одежды. Она не складывала вещи аккуратно, а просто запихивала их в большую спортивную сумку, которую вытащила с антресоли. Туда же полетели документы: паспорта, свидетельства о рождении, медицинские полисы. Это было самое главное. Всё остальное — наживное.
В дверном проеме появился Роман. Он держал у лица пакет с замороженным горошком, который достал из морозилки. Его левый глаз уже начал заплывать, а на шее багровели полосы от ударов. Он выглядел помятым, но в его позе всё еще сквозило то самое высокомерие, которое не могло выбить даже мокрое полотенце. Он не пытался её остановить физически — гордость не позволяла марать руки о «сумасшедшую», — но он загородил проход своим телом.
— Ты устроила этот цирк, чтобы напугать меня? — спросил он, кривя губы. — Думаешь, я побегу за тобой, умоляя остаться? Катя, ты жалка. Куда ты пойдешь на ночь глядя? К маме в двушку, где от старости пахнет нафталином? Там же повернуться негде.
Екатерина не отвечала. Она натягивала на сонную, вялую Лену колготки, практически рывком поднимая дочь с кровати.
— Ай, мама, больно! — пискнула девочка.
— Терпи. Сейчас уйдем, и всё будет хорошо, — отрывисто бросила Катя, застегивая на дочери кофту не на ту пуговицу.
— Ты травмируешь детей, — философски заметил Роман, прислонившись плечом к косяку. — Тащишь их в ночь, в холод, лишаешь комфорта. И всё из-за своей истерики. Из-за того, что не смогла признать свою неправоту. Ты эгоистка, Катя. Ты думаешь только о своей уязвленной гордости, а не о благополучии семьи.
Екатерина выпрямилась. Сумка была набита битком. Дети стояли одетые, испуганно переводя взгляд с отца с подбитым глазом на взвинченную мать.
— Миша, возьми Лену за руку и идите в коридор. Обувайтесь. Живо, — скомандовала она.
Дети, чувствуя, что происходит что-то страшное и непоправимое, шмыгнули мимо отца. Роман даже не посмотрел на них. Его взгляд был прикован к жене.
— Ты же понимаешь, что назад дороги не будет? — произнес он, когда дети вышли. — Если ты сейчас переступишь этот порог, я сменю замки. Завтра же. Ты сюда больше не войдешь. Ты останешься на улице, без копейки денег. Ты приползешь ко мне через неделю, когда у тебя закончатся средства на еду, но я тебя не пущу. Я тебя уничтожу юридически, я отберу детей, потому что у тебя нет условий для их содержания.
Екатерина застегнула молнию на сумке с таким звуком, будто взвела курок. Она подошла к Роману вплотную. В её глазах больше не было страха, только холодная, кристальная ясность. Она видела перед собой не мужа, а чужого, неприятного человека, с которым по какой-то чудовищной ошибке прожила столько лет.
— Ты всё еще думаешь, что меня можно купить или запугать деньгами? — тихо спросила она. — Ты настолько убог, Рома, что даже сейчас, когда семья рушится, ты говоришь только о бабках.
Она толкнула его плечом, проходя в коридор. Роман пошатнулся, но устоял. Он пошел за ней, продолжая свой монолог.
— Да потому что ты ноль без моих бабок! Ты никто! Посмотри на себя — старое пальто, дешевые сапоги. Всё, что на тебе есть приличного, купил я! Ты должна мне ноги целовать за ту жизнь, которую я тебе обеспечил, а ты устроила бунт на корабле!
В коридоре дети уже кое-как натянули куртки и жались к входной двери. Екатерина накинула пуховик, сунула ноги в ботинки, даже не зашнуровывая их. Она схватила сумку, тяжесть которой приятно оттягивала плечо — это была тяжесть свободы.
Роман стоял в проходе в гостиную, сжимая в руке пакет с горошком, по которому стекали капли конденсата.
— Ну давай, вали! — крикнул он, видя, что она берется за ручку двери. — Иди побирайся! Только не рассчитывай на алименты, я сделаю так, что официально буду получать копейки. Ты с голоду сдохнешь!
Екатерина замерла. Её рука сжалась на дверной ручке до побеления костяшек. Она медленно повернулась к мужу. В этот момент она выплеснула всё, что копилось в ней годами, всё, что она боялась сказать.
— Ты сказал, что моя зарплата — это слёзы, и я сижу на твоей шее? Я тяну весь быт, детей и работу, а ты только указываешь! Забирай свои деньги и подавись ими! Мы уходим!
Она швырнула на тумбочку связку ключей от квартиры. Звон металла о дерево прозвучал как финальный гонг.
— Подавись своим комфортом, своим йогуртом и своей квартирой! Живи здесь один, гний в своем величии! А мы справимся. Мы выживем. А вот ты без своей «прислуги» сдохнешь от собственной желчи!
Роман открыл рот, чтобы ответить, чтобы снова унизить, уколоть, но не успел.
Екатерина распахнула дверь. В лицо пахнуло холодом и сыростью подъезда.
— Выходим, — сказала она детям.
Они вышли на лестничную площадку. Екатерина шагнула последней. Она не оглянулась. Она с грохотом захлопнула за собой тяжелую металлическую дверь, отсекая прошлое.
Роман остался стоять в полутемном коридоре. Тишина навалилась на него мгновенно, плотная и ватная. Где-то в глубине квартиры капала вода из крана, который Катя забыла закрыть до конца. На полу в кухне всё так же валялись размокшие пятитысячные купюры и грязное полотенце. Его щека нестерпимо горела, но еще сильнее жгло где-то внутри, в груди, где разрасталась черная дыра одиночества, которую он пока еще отказывался признавать. Он пнул тумбочку, с которой на пол упали ключи жены, и, застонав от бессильной ярости, швырнул пакет с горошком в стену. Пакет лопнул, и зеленые горошины посыпались на паркет, раскатываясь по пустой, холодной квартире, в которой он остался полновластным хозяином…
— Это вы испортили нам отпуск, а не мы вам, — не выдержала невестка