Отец заболел в начале зимы. Татьяна поехала к нему в деревню на выходные и уговорила его хотя бы на время лечения перебраться в город.
Он согласился, и они тихо зажили вдвоем в ее двушке. Отец, не привыкший к городским шумам, поначалу вздрагивал от каждого звука, а потом ничего, привык.
Болезнь отняла у отца речь, но не разум. Он все понимал, только сказать не мог, слова застревали где-то внутри, выходили редко и с большим трудом. Правая рука его тряслась, он ходил с ходунками, но глаза смотрели ясно.
Татьяна научилась читать его взгляд лучше любых слов.
Первое время отец лежал. Потом начал потихоньку вставать, бродить по квартире, трогать вещи. Руки его, тяжелые, рабочие руки, которыми он всю жизнь клал печи, тесал бревна, копал огород, искали дела. А дела не было.
Татьяна уходила на работу в восемь, возвращалась в семь. Весь день она работала с цифрами, а в голове у нее было одно — как там отец, поел ли, не случилось ли с ним чего. Соседка Зинаида Павловна, бывшая медсестра, заглядывала к нему днем. Денег за это не брала, говорила, что ей нетрудно.
Однако Татьяна в знак благодарности приносила ей продукты, покупала лекарства. Так они и держались друг за друга.
Но большую часть дня отец все-таки оставался один. Сидел у окна, смотрел во двор. Там гуляли молодые мамы с колясками, бегали дети, старики сидели на лавочке…
Однажды Татьяна пришла с работы и увидела на кухне стопку вымытых тарелок. Отец сидел в комнате и смотрел телевизор. Услышав ее шаги, он обернулся и улыбнулся.
Она взяла тарелку и увидела жирные разводы и присохшие крошки. Слепой бы лучше вымыл, но отец смотрел на нее с такой надеждой, что она сказала:
— Спасибо, пап. Хорошо помыл.
Он кивнул довольно и снова отвернулся к телевизору. Вечером, когда отец заснул, Татьяна потихоньку перемыла посуду.
***
Так у них и повелось.
Каждый день отец чем-нибудь занимался. Складывал книги, и Татьяна потом долго переставляла их. Сортировал лекарства и путал упаковки, вытирал пыль и оставлял разводы на полировке.
А еще он завязывал узелки на бельевой веревке.
Зачем это ему, Татьяна не понимала. Когда она спрашивала об этом отца, он мычал что-то невнятное и показывал на свою голову.
— Чтобы не забыть, — поняла наконец Татьяна.
Что именно он не хочет забыть, было неясно.
К вечеру на веревке висело три-четыре узелка. Татьяна развязывала их, когда отец засыпал, а наутро он завязывал новые.
Это стало их молчаливым разговором. Он завязывал, она развязывала. Он пачкал, она мыла. Он путал, она раскладывала. На первый взгляд, все это было бессмысленно. Но отец просыпался каждое утро и шел искать работу, а это значило, что он жил.
Так прошло четыре года.
***
Сестра Татьяны Вероника звонила раз в неделю, а приезжала раз в месяц. Привозила дорогие фрукты, хороший чай, целовала отца, фотографировала его на телефон и выкладывала снимок на свою страничку.
— Ты неправильно его кормишь, — как-то сказала она Татьяне. — Почему он такой худой?
— Он ест плохо. Глотать ему трудно.
— Так надо протирать!
— Я и протираю.
— Значит, неправильно протираешь.
Вероника уезжала, а Татьяна оставалась с уверенностью, что она все делает не так. Отец смотрел в окно вслед Вероникиной машине и улыбался.
Он любил обеих дочерей одинаково.
***
Как-то раз Вероника приехала в компании нотариуса.
— Я ненадолго, — сказала Вероника, проходя в квартиру, — просто нужно кое-что оформить.
Она прошла в комнату, поцеловала отца и села рядом.
— Пап, ты меня слышишь? — нарочито громко спросила она. — Мне нужна твоя подпись! Я доверенность на твой деревенский дом хочу оформить.
Отец смотрел на нее, не понимая, о чем речь.
— На твой дом, пап, — повторила Вероника. — Там яблони у тебя растут, помнишь? Я уже нашла покупателя на него, он дает хорошие деньги. Тебе будет на лечение.
— Погоди, — остановила ее Татьяна, — ты собралась продавать родительский дом без его согласия?
— Ой, да подумаешь, это же все равно чистая формальность, — Вероника даже не посмотрела на сестру, — покупатель уже внес залог. Если сделка сорвется, я потеряю деньги.
— Папа не может подписывать документы, — сказала Татьяна.
— Почему? Он в своем уме. Правда, пап?
Отец переводил взгляд с одной дочери на другую и явно не понимал, что происходит.
— Он не говорит, — стояла на своем Татьяна, — и не может выразить свою волю.
— А говорить не обязательно. Подписать он может? Может! — Вероника махнула нотариусу. — Проходите.
Нотариус нерешительно вошла и принялась раскладывать бумаги на столе.
— Я не позволю ему это подписать, — решительно сказала Татьяна.
Вероника вскинула голову и наконец посмотрела на нее.
— Что, прости?
— Не дам, — повторила Татьяна, — потому что папа не понимает, что подписывает.
— С чего ты взяла? Все он понимает. Ты сама говорила, что голова у него ясная.
— Голова ясная. Но это не значит, что он хочет продавать дом.
— А ты знаешь, чего он хочет?
— Я знаю, чего хочешь ты.
Какое-то время сестры молча смотрели друг на друга. Наконец Вероника сказала:
— Слушай, я просто хочу позаботиться о папе.
— Позаботиться о папе? — хохотнула Татьяна. — Да не смеши ты меня! Ты бываешь тут раз в месяц!
— Я работаю!
— Я тоже работаю.
— У тебя другая работа.
— У меня точно такая же работа с десятичасовым графиком. Только после работы я еще его кормлю, мою, переодеваю. А ты приезжаешь сюда с фруктиками и фотографируешь его для своей соцсети.
В комнате стало тихо.
— Ты его настраиваешь против меня, — сказала Вероника, в упор глядя на Татьяну.
— Я его не настраиваю против тебя, я за ним ухаживаю. Каждый день, без выходных и отпуска, в течение четырех лет. А ты хочешь продать дом, в который он, может быть, мечтает вернуться.
— Да никуда он не вернется! — рассмеялась Вероника. — Ты только посмотри на него, он же овощ!
— Это не тебе решать.
Вероника вскочила.
— Хорошо. Не хочешь по-хорошему, значит, будет по-плохому. Я подам в суд. На признание тебя ненадлежащим опекуном. И посмотрим, как ты тогда запоешь.
Она схватила пальто и кивнула нотариусу. Та с явным облегчением принялась собирать бумаги.
И тут отец поднял руку.
Все замерли. Он потянулся к столу, взял карандаш. Рука тряслась, карандаш плясал в пальцах. Отец придвинул к себе салфетку и начал писать.
Это длилось долго. Минуту, может, две. Все молчали, смотрели. Наконец отец закончил писать и протянул салфетку Татьяне. На ней было написано только одно слово:
«ТЕБЕ».
Вероника подалась вперед, прочитала, и ее лицо окаменело.
— Что это значит? — спросила она.
Отец смотрел на нее ясными, спокойными глазами. Он все сказал.
Вероника и нотариус наконец ушли, Татьяна села рядом с отцом и взяла его за руку.
— Спасибо, пап, — прошептала она.
Он накрыл ее ладонь своей. Они долго сидели так и молчали. За окном темнело. По телевизору шла какая-то передача, потом она закончилась, и диктор заговорил о погоде.
Вечером Татьяна снова перемыла посуду, развязала узелки на веревке, разложила лекарства. Все было, как и всегда, но уже по-другому.
***
Вероника больше не приезжала. Она обзвонила родственников и нажаловалась на Татьяну, что она настроила отца против нее, захватила его имущество, не дает им общаться. Но ей не верили.
Потом Татьяна оформила дарственную на дом. Отец подписал ее при враче и при нотариусе, все как положено. А вскоре после этого его не стало…Вероника на похороны не приехала.
Не приходи на юбилей к отцу, не порти праздник своим видом. Стыдно перед гостями будет», — сказала мне мать.