— Ты решил устроить банкет для своих коллег у нас дома, потому что в ресторане дорого? Тридцать человек?! И ты думаешь, я буду три дня стоять у плиты, нарезая салаты для твоей бухгалтерии? Я тебе не бесплатная кейтеринговая служба!

— Ты решил устроить банкет для своих коллег у нас дома, потому что в ресторане дорого? Тридцать человек?! И ты думаешь, я буду три дня стоять у плиты, нарезая салаты для твоей бухгалтерии? Я тебе не бесплатная кейтеринговая служба! Я сейчас закажу пиццу, одну штуку, и это всё, что они получат! Отменяй этот балаган! — кричала жена, увидев список продуктов на три листа.

Елена швырнула распечатанный на плотной офисной бумаге листок на кухонный стол. Бумага проскользила по лакированной поверхности и уперлась в сахарницу. Борис, стоявший у холодильника с бутылкой минералки, даже не поморщился. На его лице, лоснящемся после рабочего дня и выпитой по дороге банки пива, играла самодовольная улыбка победителя. Сегодня его утвердили начальником отдела логистики, и этот факт, по его мнению, автоматически давал ему право на любые капризы, включая эксплуатацию жены в промышленных масштабах.

— Лен, ну чего ты сразу в штыки? — Борис сделал большой глоток и лениво почесал живот под рубашкой. — Это же не просто пьянка. Это статусное мероприятие. Замдиректора обещал заглянуть, главбух будет, Вероника Павловна… Не могу же я таких людей в забегаловку вести, где музыка орет и официанты хамят. А дома — уютно, интеллигентно. Твоя стряпня, между прочим, любой ресторан за пояс заткнет.

Он говорил это с такой уверенностью, будто делал ей комплимент, за который она должна была немедленно расцеловать его руки. Елена смотрела на мужа и чувствовала, как внутри закипает холодная, тягучая злость. Она только что вернулась с работы, где провела девять часов за монитором, сводя дебет с кредитом, и мечтала только о горячем душе и тишине. А вместо этого получила перспективу стать кухаркой для толпы малознакомых людей.

Она снова взяла список в руки. Шрифт был мелким, убористым. Борис подошел к делу основательно, видимо, составлял меню в рабочее время.

— Ты вообще читал, что тут написано? — спросила она тихо, пробегая глазами по строчкам. — «Холодец домашний, три лотка». Ты понимаешь, что холодец варится шесть часов, а потом его еще нужно разбирать руками? «Утка с яблоками, три штуки». У нас духовка одна, Боря. Мне их по очереди запекать? С ночи начинать? «Салат «Гранатовый браслет», салат «Царский» с красной икрой, жюльен грибной…» Жюльен? Ты серьезно? У нас нет тридцати кокотниц. И мыть их потом кто будет? Твой замдиректора?

— Кокотницы я у соседей спрошу, или одноразовые купим, фольгированные, — отмахнулся Борис, пропуская мимо ушей суть претензии. — А насчет готовки… Ну, Лен, сегодня вторник. Гости в пятницу. У тебя три вечера. Сваришь овощи заранее, нарежешь потихоньку. Мясо замаринуешь. Делов-то — организовать процесс. Ты же у меня умница, хозяйственная.

Он подошел к ней, попытался приобнять за плечи, но Елена дернула плечом так резко, что его рука соскользнула.

— Ты считал, сколько это будет стоить в ресторане? — продолжал увещевать Борис, не теряя благодушия. — Минимум пять тысяч с носа, если с алкоголем. Это сто пятьдесят тысяч, Лен! А так мы в тридцатку уложимся, ну в сорок максимум. Экономия больше сотни! На эти деньги можно в отпуск слетать. Или тебе сапоги купить новые, о которых ты ныла.

Слово «ныла» резало слух. Елена выпрямилась. Усталость как рукой сняло, осталось только четкое, кристаллическое понимание: он не просто хочет сэкономить деньги. Он хочет сэкономить за её счет. Ему плевать на её время, на её силы, на то, что она тоже работает и тоже устает. Для него её труд ничего не стоит, он идет «бесплатным приложением» к штампу в паспорте.

— Значит так, экономист, — произнесла она ледяным тоном. — Если ты хочешь сэкономить сто тысяч, ты встаешь к плите сам. Берешь вот этот замечательный список, надеваешь фартук и начинаешь варить свиные ноги на холодец. Прямо сейчас.

— Не говори ерунды, — фыркнул Борис, теряя терпение. Его лицо начало наливаться краской. — Я мужик. Мое дело — мамонта добыть, деньги в дом принести. А твое дело — очаг поддерживать и гостей встречать. Не позорь меня. Что люди скажут, если узнают, что жена начальнику отдела стол накрыть не может? У всех жены как жены, помогают, стараются, а ты… Тебе сложно пару салатов покрошить?

— Пару салатов? — переспросила Елена, чувствуя, как пульс стучит в висках. — Здесь еды на роту солдат. Здесь работы на двое суток без сна. Ты хочешь проставиться перед коллегами? Пожалуйста. Заказывай кейтеринг. Нанимай повара. Веди их в ресторан. Но я к этому списку не прикоснусь.

— Это капризы, — жестко отрезал Борис. Его добродушный тон испарился. — Я уже пригласил людей. Я сказал, что будет домашний прием. Отменять я ничего не буду, я не клоун, чтобы менять решения. Продукты я завтра начну завозить. И я очень надеюсь, что к пятнице у тебя включится мозг и совесть.

Он демонстративно отвернулся и потянулся к шкафчику за стаканом, всем своим видом показывая, что разговор окончен и обсуждению не подлежит. Он был уверен в своей правоте. В его картине мира жена могла поворчать для порядка, но в итоге всегда делала то, что нужно семье. А семьей в данный момент был он и его карьерные амбиции.

Елена посмотрела на его широкую спину, обтянутую голубой рубашкой. Она посмотрела на список, лежащий на столе. Буквы плясали перед глазами: «буженина», «язык отварной», «корзиночки с паштетом». Каждая строчка была часом её жизни, который он присвоил себе без спроса.

Она медленно взяла листок со стола. Сжала его в кулаке, чувствуя, как жесткая бумага сминается, острые углы впиваются в ладонь. Затем она шагнула к мужу.

— Боря, — позвала она тихо.

Он обернулся, держа стакан в руке.

— Ну что еще? Успокоилась?

Елена подошла к нему вплотную. Она не кричала, не размахивала руками. Она просто подняла руку с зажатым в кулаке бумажным комом и резким, точным движением засунула его Борису за шиворот, прямо между шеей и воротником рубашки.

Борис поперхнулся воздухом, выронил стакан — тот, к счастью, не разбился, а гулко покатился по столешнице. Он дернулся, пытаясь достать царапающий кожу комок бумаги, его глаза округлились от шока.

— Ты что творишь, дура?! — взвизгнул он, выуживая из-за спины смятый список.

— Это твое меню, — сказала Елена, глядя ему прямо в переносицу. — Можешь его съесть. Можешь в рамку повесить. Но на моей кухне по этому списку готовить никто не будет. Я тебя предупредила.

Она развернулась и вышла из кухни, оставив мужа с открытым ртом и смятым листом бумаги в руке. В коридоре она накинула плащ.

— Ты куда? — донеслось ей в спину растерянное и злое мычание Бориса. — А ужин?

— В ресторан, — бросила она через плечо, открывая входную дверь. — Там дорого, зато готовить не надо.

Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным звуком, отсекая Елену от квартиры, где пахло мужским эгоизмом и предстоящей катастрофой. Она знала, что это только начало. Борис был упрям, как баран, и жаден, как ростовщик. Он не поверил ни одному её слову.

На следующий день квартира превратилась в продовольственный склад. Борис, верный своему решению, действовал с напором танка, у которого отказали тормоза. Около семи вечера в замке заскрежетал ключ, дверь распахнулась от удара ноги, и в прихожую ввалился муж, обвешанный пакетами, как новогодняя елка игрушками. Пакеты были повсюду: в руках, под мышками, даже в зубах он зажимал сетку с луком.

— Принимай снабжение! — гаркнул он, сгружая ношу прямо на пол в коридоре. Пластик шуршал, стекло звякало. Из одного пакета предательски потекла розоватая сукровица, оставляя на ламинате липкую лужицу. — Все свежее, с рынка! Утку еле урвал, фермерская, жирная!

Елена вышла из комнаты, держа в руках книгу. Она остановилась в дверном проеме, брезгливо разглядывая гору провизии, которая перегородила проход на кухню. Из надорванного пакета торчала синюшная куриная лапа с длинными когтями, рядом вывалились грязные, в комьях земли, морковки и свекла. Запах сырого мяса и подвальной сырости мгновенно заполнил тесное пространство прихожей.

— И куда ты это свалил? — спросила она ровно, не делая попытки помочь.

— Как куда? На кухню неси! — Борис вытер пот со лба, сияя от гордости за совершенный подвиг. — Там три курицы, утка, пять кило свинины, овощи на винегрет и оливье. Язык говяжий еще взял, деликатес! Давай, Лен, разгребай, а то мясо потечет. Его бы промыть сразу и замариновать, чтоб пропиталось.

Елена перевела взгляд с грязной моркови на мужа. В его глазах не было ни тени сомнения. Он реально считал, что вчерашний разговор был просто «выпуском пара», и теперь, увидев добычу, в Елене должен проснуться первобытный инстинкт хранительницы очага.

— Я же тебе сказала, Боря, — произнесла она с ледяным спокойствием. — Я это готовить не буду. Убирай сам.

— Ой, ну хватит уже! — Борис раздраженно махнул рукой, снимая ботинки. — Повыделывалась и будет. Продукты куплены, деньги потрачены. Не выкидывать же? Давай, включайся. Я устал, как собака, тащил это все на пятый этаж, лифт не работает. Мне еще отчет доделывать.

Он протиснулся мимо нее в ванную, уверенный, что, когда выйдет, жена уже будет звенеть ножами. Но когда он вернулся через десять минут, гора пакетов лежала на том же месте. Лужа сукровицы растеклась шире. Елены в коридоре не было. Она сидела на диване в гостиной и листала ленту в телефоне.

— Ты издеваешься? — Борис встал над ней, уперев руки в боки. — Мясо портится!

— У тебя есть руки, — не поднимая головы, ответила Елена. — И есть холодильник. Если поторопишься, не испортится.

Весь вечер прошел в атмосфере холодной войны. Борис, матерясь под нос и громыхая кастрюлями, распихивал продукты. Холодильник был забит под завязку, кастрюли с овощами громоздились на подоконнике, мешок с картошкой так и остался стоять у батареи, источая запах сырой земли. Кухня стала похожа на подсобку овощебазы. Борис демонстративно оставил на столе размороженную утку, словно немой укор совести жены.

Четверг стал апогеем противостояния. До банкета оставались сутки. По расчетам Бориса, работа на кухне должна была кипеть с самого утра. Холодец должен был уже вариться, овощи — шинковаться, мясо — шкварчать.

Вечером, вернувшись с работы, Борис застал квартиру в идеальной тишине. Никаких запахов еды. Только тяжелый дух сырого мяса, которое начало «задыхаться» в тепле. На кухонном столе, среди хаоса из немытых овощей и банок с горошком, сидела Елена и ела лапшу вок из картонной коробочки.

Это зрелище подействовало на Бориса как красная тряпка на быка. Его жена, вместо того чтобы стоять у плиты в поте лица, спокойно ужинала заказной едой, игнорируя тонны продуктов вокруг.

— Ты что делаешь? — прошипел он, подходя к столу. — Ты совсем ополоумела? Завтра люди придут! Тридцать человек! Где холодец? Где заготовки? Почему утка до сих пор сырая валяется в миске?

— Потому что ты её не приготовил, — Елена намотала лапшу на палочки и отправила в рот, даже не взглянув на мужа. — Я же говорила: кухня закрыта. Я устала после работы, готовить не хочу. Вот, заказала себе ужин. Будешь? А, прости, ты же на диете из экономии.

— Какая к черту экономия?! — заорал Борис, ударив ладонью по столу так, что банка с горошком подпрыгнула. — Это саботаж! Ты специально меня подставляешь! Я же мужикам пообещал! Замдиректора придет! Ты хочешь, чтобы меня уволили? Чтобы меня посмешищем выставили?

— Боря, твои обещания — это твоя ответственность, — Елена отставила коробочку и посмотрела на него тяжелым, немигающим взглядом. — Ты решил похвастаться перед коллегами, какая у тебя жена-служанка? Не вышло. Бывает. У тебя есть еще ночь. Интернет полон рецептов. Гугл в помощь: «как запечь утку и не сжечь квартиру».

— Мы семья! — Борис перешел на визг, его лицо пошло красными пятнами. — Семья должна помогать друг другу! А ты ведешь себя как… как враг народа! Тебе сложно? Сложно помочь мужу? Я же для нас стараюсь, карьеру строю, деньги в дом несу!

— Ты несешь в дом грязь и проблемы, — отрезала Елена. — Ты завалил мою кухню гнилой картошкой и требуешь, чтобы я радовалась. Ты решил сэкономить на мне, Боря. Ты оценил мой труд в ноль рублей ноль копеек. Так вот, за ноль рублей ты получаешь ровно ноль услуг.

— Да я… Да я принципиально пальцем не пошевелю! — Борис в бешенстве пнул мешок с картошкой. Клубни раскатились по полу, как пушечные ядра. — Посмотрим, как ты завтра запоешь, когда гости придут в пустую квартиру. Тебе же стыдно будет! Ты же хозяйка! Все на тебя смотреть будут, как на безрукую! Это твой позор будет, не мой!

— Мне не будет стыдно, — спокойно ответила Елена, вставая из-за стола и выбрасывая пустую коробку в ведро. — Меня здесь не будет. Я записалась в спа, а потом мы с девочками идем в караоке. Я тебе говорила.

— В какое спа?! — Борис задохнулся от возмущения. — Ты никуда не пойдешь! Ты останешься здесь и будешь готовить! Я запрещаю! Слышишь? Я муж, я сказал — дома сидеть!

Елена лишь усмехнулась — коротко, зло, уголком рта. Она перешагнула через рассыпанную картошку и направилась в спальню.

— Я не спрашивала твоего разрешения, Борис. Я поставила тебя перед фактом. Завтра в шесть вечера здесь будет толпа твоих голодных коллег. У тебя есть ровно двадцать четыре часа, чтобы придумать, чем ты будешь кормить тридцать человек. Мой тебе совет: начни чистить картошку прямо сейчас. Её много.

Она захлопнула дверь спальни, провернула ключ в замке. Борис остался стоять посреди разгромленной кухни, окруженный молчаливыми свидетелями его провала — синюшными курами, грязной свеклой и укоризненно глядящей на него мутными глазами мертвой уткой. Он все еще не верил. Он был убежден, что это блеф, женская истерика, которая пройдет к утру. «Никуда она не денется», — подумал он, пиная картофелину под гарнитур. — «Встанет утром как миленькая и все сделает. Стыд — лучший мотиватор».

Утро пятницы встретило Бориса тишиной, которая была страшнее любого крика. Он проснулся от собственного сердцебиения, которое гулко отдавалось в ушах. Первым делом он метнулся на кухню, надеясь на чудо. Надеясь, что женское сердце дрогнуло, что совесть или страх перед общественным порицанием заставили Елену встать ночью к плите.

Чудо не произошло. Кухня встретила его запахом застоявшегося теплого воздуха и легким душком начинающего портиться мяса. Утка, все так же лежащая в эмалированном тазу, приобрела сероватый оттенок и смотрела на мир пустыми глазницами с немым укором. Картошка, раскатившаяся по полу вчерашним вечером, так и валялась под ногами, словно камни в саду камней сумасшедшего дизайнера. На столе в липкой лужице сока от размороженных ягод сидела жирная муха.

Борис почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. До прихода гостей оставалось девять часов. Тридцать человек. Замдиректора. Главбух. Все они уже предвкушали «знаменитое домашнее застолье», которое он красочно описывал в курилке всю неделю.

Он бросился в спальню. Елена сидела перед туалетным столиком в халате и невозмутимо накладывала макияж. В воздухе пахло не жареным луком и ванилью, а дорогими духами и лаком для волос. Она тщательно прокрашивала ресницы, глядя в зеркало с такой сосредоточенностью, будто готовилась к приему у английской королевы, а не к катастрофе семейного масштаба.

— Лена, ты что делаешь? — голос Бориса сорвался на фальцет. Он подбежал к ней и схватил за спинку стула. — Десять утра! У нас конь не валялся! Ты почему не на кухне?!

Елена медленно опустила кисточку, повернулась к нему и посмотрела так, словно он был назойливым коммивояжером, ворвавшимся в ее будуар.

— Доброе утро, Борис. Я делаю макияж. У меня запись в спа на двенадцать, потом обед с девочками. Я же тебе говорила.

— Какое к черту спа?! — заорал он, хватаясь за голову. — Ты видишь, что творится? Ты понимаешь, что через несколько часов здесь будет толпа? Ты хочешь меня уничтожить? Вставай! Вставай немедленно и иди резать салаты! Я помогу, ладно, я почищу эту проклятую картошку, но ты должна готовить!

Он попытался схватить её за руку, потянуть вверх, но Елена резко одернула локоть и встала сама. Она сбросила халат. Под ним оказалось элегантное коктейльное платье глубокого винного цвета — то самое, которое она надевала только по большим праздникам. Она выглядела великолепно и абсолютно чужеродно в этой квартире, пропитанной запахом надвигающегося позора.

— Я не буду ничего резать, Боря, — сказала она спокойно, поправляя прическу. — Я не нанималась к тебе в кухарки. Ты хотел сэкономить? Ты решил, что мое время ничего не стоит? Вот теперь плати. Плати своим позором, своими нервами, своей репутацией. Это твой выбор.

— Ты мстишь… — прошептал Борис, пятясь к двери. Его лицо посерело. — Ты просто мстишь мне за то, что я успешен. За то, что меня повысили. Ты завидуешь! Ты хочешь, чтобы я облажался перед начальством!

— Мне плевать на твое начальство, — холодно бросила Елена, надевая туфли. — Мне плевать на твоего замдиректора и его вкусовые предпочтения. Мне просто надоело быть удобной функцией. Я человек, Борис. А ты этого не заметил.

Она взяла сумочку и направилась к выходу из спальни. Борис преградил ей путь, растопырив руки в дверном проеме. Он выглядел жалко: в мятых семейных трусах и растянутой майке, с всклокоченными волосами и безумными глазами.

— Ты не выйдешь отсюда! — взвизгнул он. — Я запру дверь! Ты будешь сидеть здесь, пока не накроешь стол! Слышишь? Я муж, я приказываю!

Елена остановилась в шаге от него. Она была выше его на полголовы из-за каблуков.

— Отойди, — сказала она тихо, но в ее голосе звенела сталь. — Если ты сейчас же не отойдешь, я устрою тебе такой скандал прямо здесь, что соседи вызовут не полицию, а санитаров. И поверь, когда твои гости придут, они увидят не накрытый стол, а твое лицо, расцарапанное в кровь. Ты этого хочешь?

Борис дрогнул. Он увидел в ее глазах что-то такое, чего никогда раньше не замечал — абсолютное, ледяное безразличие. Ей было все равно. Она действительно могла пройти сквозь него. Его власть, построенная на привычке и ее терпении, рассыпалась в прах. Он медленно опустил руки и отступил в сторону, прижимаясь спиной к косяку.

Елена прошла мимо, даже не задев его плечом. В коридоре она надела плащ, проверила наличие ключей и телефона. Борис выбежал за ней в прихожую, спотыкаясь о разбросанную обувь.

— Ленка, ну нельзя же так! — взвыл он, меняя тактику с угроз на мольбу. — Ну хочешь, я на колени встану? Ну пожалуйста! Ну выручи! Я же сгорю со стыда! Что я им скажу? Что мне делать с этой уткой?!

— Засунь её в духовку, Боря. Целиком. Вместе с перьями, — посоветовала она, открывая входную дверь. — И про картошку не забудь. У тебя отличный шанс проявить свои кулинарные таланты. Ты же говорил, что это просто. «Пару салатов покрошить», помнишь? Вот и кроши.

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Борис остался один в гулкой тишине квартиры. Он стоял посреди коридора, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как паника ледяными щупальцами сжимает горло.

Он метнулся на кухню. Взгляд упал на часы. Десять тридцать. Времени почти не было. Он схватил нож, подбежал к горе картошки, схватил грязный клубень. Руки тряслись так, что нож соскользнул и больно полоснул по пальцу. Кровь капнула на грязный пол, смешиваясь с пылью.

Борис швырнул картофелину в стену. Она с глухим стуком ударилась об обои, оставив темное пятно, и упала за холодильник.

— Стерва! — заорал он в пустоту, пиная ножку стола. — Ненавижу!

Но стены молчали. Утка молчала. Холодильник гудел ровно и равнодушно. Ему нужно было кормить тридцать человек. Денег на ресторан у него не было — он уже потратил почти все на продукты и новый костюм. Кредитка была пуста.

Он стоял посреди кухни, заваленной сырой едой, и понимал, что это конец. Его «статусное мероприятие» превращалось в фарс. Он представил лицо замдиректора, жующего вареную колбасу вприкуску с сырой морковью, и ему захотелось выть. Но выть было некогда. Пришлось хватать телефон и дрожащими пальцами искать номера дешевых доставок пиццы, молясь, чтобы они успели привезти хоть что-то, похожее на еду. Идеи об экономии рухнули, погребая под собой остатки его самолюбия.

Елена вернулась домой, когда на город уже опустилась густая, липкая темнота. Она специально тянула время, сидя в кофейне после спа, чтобы не пересечься с гостями. Ключ повернулся в замке мягко, но дверь подалась с трудом — что-то мешало ей изнутри. Толкнув створку плечом, она вошла в квартиру и тут же зажала нос ладонью.

Вместо ароматов высокой кухни, которыми грезил Борис, в нос ударил тяжелый, спертый дух дешевой пиццерии, смешанный с запахом перегара, мужского пота и чего-то кислого, напоминающего протухший лук. В коридоре валялась чья-то куртка, стоптанный ботинок и гора пластиковых бахил, которые гости, видимо, решили не снимать, уходя.

Елена переступила через пустую коробку из-под пиццы, на которой жирным пятном расплылся соус, и прошла в гостиную. Зрелище, открывшееся ей, напоминало декорации к фильму о жизни маргиналов после погрома.

Стол, который Борис так гордо раздвигал накануне, был завален горами картонных коробок. Их были десятки. «Пепперони», «Маргарита», «Четыре сыра» — жирные, промасленные картонки громоздились друг на друге, как покосившиеся небоскребы в гетто. Между ними, словно поганки, торчали сотни пластиковых стаканчиков: мятых, наполовину полных, с плавающими в них окурками. На ковролине темнели пятна от пролитого вина и колы.

Посреди этого гастрономического апокалипсиса, развалившись в кресле, сидел Борис. Галстук съехал набок, пуговицы на рубашке были расстегнуты до пупа, обнажая потную грудь. Он держал в руке надкушенный кусок пиццы, с которого капал жир прямо ему на брюки, но он этого даже не замечал. Его взгляд был расфокусирован, лицо отекло и пошло красными пятнами алкогольного гнева.

Увидев жену, он медленно, с трудом сфокусировал на ней взгляд. Кусок пиццы полетел на пол.

— Явилась… — прохрипел он. Голос был сиплым, прокуренным. — Королева вернулась в свой дворец. Ну как, довольна? Насладилась триумфом?

Елена молча сняла плащ и повесила его на спинку чистого стула — единственного островка порядка в этом хаосе. Она оглядела комнату с выражением брезгливости, с каким энтомолог смотрит на банку с тараканами.

— Я вижу, вечер удался, — сухо констатировала она. — Судя по количеству коробок, ты скупил весь запас местной пиццерии. Надеюсь, твой замдиректора оценил «Грибную с ветчиной» по акции?

Эти слова подействовали на Бориса как удар током. Он вскочил, покачнулся, задел ногой башню из коробок, и та с шорохом обрушилась, рассыпая хлебные корки по полу.

— Замдиректора ушел через двадцать минут! — заорал он, брызгая слюной. — Через двадцать гребаных минут! Он посмотрел на этот стол, на эти пластиковые стаканы, похлопал меня по плечу и сказал: «Борис, я вижу, у тебя тут студенческая вечеринка, не буду мешать». И ушел! А за ним и главбух! Ты понимаешь, что ты наделала?! Ты меня унизила! Ты втоптала меня в грязь перед всеми!

Он двинулся на нее, тяжелый, пьяный, налитый злобой. Елена не отступила ни на шаг. Она стояла прямо, скрестив руки на груди, и смотрела на него с ледяным презрением.

— Я тебя унизила? — переспросила она тихо, но каждое слово падало, как камень. — Боря, посмотри вокруг. Это ты устроил. Это ты решил, что можешь согнать тридцать человек в квартиру, не имея ни денег, ни желания готовить. Ты решил выехать на моем горбу. Не вышло. А теперь ты стоишь тут, пьяный, в грязных штанах, посреди помойки, и обвиняешь меня в том, что твои амбиции не соответствуют твоим возможностям.

— Ты должна была помочь! — взревел Борис, хватая со стола пустую бутылку водки и с размаху швыряя ее в стену. Стекло разлетелось мелкими брызгами, осколки зазвенели по паркету. — Ты жена! Это твоя обязанность — прикрывать мужа! А ты бросила меня! Предала! Как крыса сбежала!

— Я не сбежала, я отказалась участвовать в твоем цирке, — Елена перешагнула через осколки. — И запомни, Борис: у меня нет обязанности обслуживать твои фантазии. Ты хотел сэкономить на ресторане? Поздравляю, ты сэкономил. Теперь убирай все это.

— Я?! — Борис задохнулся от возмущения. — Я палец о палец не ударю! Ты здесь хозяйка, ты и разгребай! Это твой дом, и это твой срач! Если бы ты приготовила нормальный стол, этого бы не было! Так что бери тряпку и ползай! Ползай и мой, пока не заблестит!

Он ткнул пальцем в пол, указывая ей место. В этом жесте было столько пренебрежения, столько хозяйской наглости, что в Елене что-то оборвалось. Последняя нить, связывающая их как пару, лопнула с сухим треском.

Она подошла к нему вплотную. Запах перегара был невыносим, но она не отвернулась.

— Слушай меня внимательно, — сказала она голосом, лишенным всяких эмоций. — Я не притронусь ни к одной коробке. Я не вымою ни одного стакана. Более того, я сейчас пойду в спальню, заберу подушку и одеяло и лягу в гостиной на диване, потому что спать с тобой в одной кровати мне противно. А завтра утром я вызову клининг. И оплатишь его ты. С той самой карты, на которой ты пытался сэкономить.

— Да пошла ты! — Борис замахнулся, но ударить не решился. Рука повисла в воздухе. — Кому ты нужна такая? Принцесса нашлась! Да я завтра же найду себе нормальную бабу! Которая будет готовить, стирать и ноги мне мыть, и радоваться, что мужик в доме есть! А ты сгниешь одна со своим спа!

— Ищи, — равнодушно кивнула Елена. — Только учти, Боря, «нормальные бабы» нынче дорого стоят. А у тебя даже на нормальный банкет денег нет. Ты банкрот. И финансово, и морально.

Она развернулась и пошла прочь из гостиной. Но в дверях остановилась и обернулась.

— И кстати, та утка в ванной, — добавила она, вспомнив про несчастную птицу. — Она, кажется, окончательно протухла. Вонь стоит на всю квартиру. Это запах твоего успеха, Борис. Наслаждайся.

— Тварь! — полетело ей в спину. Борис пнул коробку с пиццей, разбрасывая засохшие корки по всей комнате. — Ненавижу! Чтобы ты сдохла!

Елена зашла в спальню, взяла постельное белье. Она слышала, как муж бушует в гостиной, круша остатки своего провального вечера, как матерится, проклиная ее, коллег, пиццу и весь мир. Но ей было все равно. Страха не было. Жалости не было. Была только пустота и четкое осознание: сегодня она ночует в одной квартире с совершенно чужим, неприятным и жалким человеком.

Она закрыла дверь в маленькую комнату, где стоял диван, и повернула защелку. Шум за стеной стал глуше. Завтра будет новый день. Завтра они проснутся врагами, живущими на одной жилплощади. И эта война за быт, начавшаяся с не нарезанного салата, только что перешла в стадию затяжной осады. Но Елена знала одно: к плите для него она больше не встанет никогда. Даже если он будет умирать от голода посреди горы сырых продуктов…