— Подписывай, Оля, и не делай из себя святую: раз живём вместе, значит, квартира должна быть на нас, — Дмитрий швырнул на стол папку так, что листы внутри хрустнули, как сухие вафли.
Ольга даже не сразу подняла голову. На кухне пахло мандаринами — она только что принесла сетку с рынка, поставила у батареи, чтобы оттаяли. За окном серел декабрьский двор: ледяная каша, дворник в оранжевом жилете, кто-то тащил домой ёлку, обмотанную бечёвкой. Всё вокруг готовилось к Новому году, а у неё дома, как обычно, начиналось чужое представление.
— Ты сейчас серьёзно? — Ольга медленно вытерла руки о полотенце и посмотрела на Дмитрия так, будто он только что сообщил, что собирается завести крокодила в ванной. — «Должна быть на нас»… Это ты сам придумал или тебе текст прислали?
— Хватит цепляться к словам, — Дмитрий заговорил быстрее, нервно. — Мы пять лет вместе. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Я живу у тебя как… как квартирант без прав.
— А ты и есть человек без прав на мою квартиру, — спокойно сказала Ольга. — Это не оскорбление, это факт. Я её купила до тебя. На себя. За свои.
— Вот опять! — Дмитрий всплеснул руками. — «Моя, моя, моя». Ты вообще умеешь по-другому разговаривать? Мы же семья.
— Семья — это когда не давят, — Ольга кивнула на папку. — А тут давление. И ты мне его устраиваешь в четверг вечером, когда у людей салаты в голове и подарки в доставке.
Дмитрий сглотнул, будто его задело слово “давление”, но удержался.
— Я не устраиваю. Я предлагаю нормально оформить отношения. По-честному. Чтобы всё было общее.
— По-честному — это когда ты приносишь свою долю, — Ольга села напротив и отодвинула папку от себя одним пальцем, как мусор. — А ты принёс чемодан и тапки.
— Ты издеваешься? — Дмитрий прищурился. — Я тут вкладывался. Я ремонт помогал делать. Я… мебель собирал. Я в этом доме жил, вообще-то.
— Ты не дом строил, Дима, ты шкаф из “Леруа” крутил, — Ольга сказала это без злобы, просто сухо. — И не один. Я тоже крутила. И платила. За материалы, за технику, за всё.
Дмитрий резко подтянул к себе папку, раскрыл, будто собирался читать обвинительное заключение.
— Вот. Смотри. Всё уже подготовлено. Надо только подпись поставить. Ничего сложного.
— Кто подготовил? — Ольга чуть наклонилась. — Ты? Юрист? Или… твоя мама?
Дмитрий на секунду отвёл глаза.
— Ну, мама посоветовала знакомую. Она в этих делах понимает.
— Ага. Вот мы и пришли к честности, — Ольга усмехнулась. — Дима, ты взрослый мужчина. Почему у нас в отношениях третий человек постоянно сидит на табуретке и шепчет тебе в ухо?
— Не начинай про маму, — Дмитрий сразу напрягся. — Она желает нам добра.
— Она желает себе спокойствия, — Ольга постучала ногтем по столешнице. — Чтобы ты был “при деле”, с долей. Чтобы я не могла тебя выставить, если вы опять решите устроить мне мозговой штурм.
— Ты сейчас перегибаешь, — Дмитрий наклонился вперёд. — Никто тебя не собирается… как ты там… “выставлять”. Просто нормально: раз пара — значит всё вместе.
— “Всё вместе” — это когда ты мне не подсовываешь бумаги, — Ольга открыла папку, не торопясь. Внутри были распечатки, какие-то заявления, копии. Она пробежалась глазами по строкам и почувствовала, как внутри у неё становится холодно, хотя батарея жарила как сумасшедшая. — Подожди. А это что?
— Что? — Дмитрий сделал вид, что не понимает.
— Тут написано “согласие на оформление доли”. И ещё… — Ольга подняла лист ближе. — И ещё какая-то доверенность. На твою мать. С правом подачи документов.
Дмитрий резко выпрямился.
— Ну да. Это чтобы ускорить. Ты же вечно занята, у тебя проекты, клиенты. Мама просто сходила бы в МФЦ, отдала бы, забрала бы.
Ольга медленно положила лист на стол.
— Ты в своём уме? — спросила она тихо. — Ты хочешь, чтобы я дала твоей матери доверенность на мою квартиру?
— Не драматизируй, — Дмитрий заговорил почти умоляюще. — Это формальность. Просто бумажка.
— Формальность — это когда вы ёлку на балкон выносите, — Ольга посмотрела прямо. — А это — не “бумажка”. Это — доступ.
Дмитрий вспыхнул.
— Ты что, считаешь, что мама какая-то… мошенница?
— Я считаю, что она лезет туда, куда её не звали, — Ольга не повысила голос. — И ты ей помогаешь.
— Она заботится! — Дмитрий ударил ладонью по столу. — Она переживает, что я без прав! Что я зависим от твоего настроения! Сегодня ты добрая, завтра — не добрая. И всё, я с чемоданом.
— А я должна переживать, что сегодня ты “мой Дима”, а завтра ты приходишь с доверенностью на твою маму? — Ольга откинулась на спинку стула. — Отлично, забота взаимная.
Дмитрий метнулся по кухне, как человек, которому тесно в собственной голове.
— Оль, ну ты же понимаешь, на носу Новый год. Мы к ней поедем. Она спросит, что у нас, как у нас… И я не хочу выглядеть… ну… никем.
— Никем ты выглядишь не потому, что у тебя нет доли, — Ольга ответила спокойно. — А потому что ты сам себя так ставишь. Ты хочешь “выглядеть”, а не жить нормально.
— Нормально — это когда нет секретов! — Дмитрий резко повернулся к ней. — А ты всё скрываешь. У тебя даже та… та квартира… которую тебе там “досталось”… ты её сдаёшь и молчишь.
Ольга прищурилась.
— Какая “та квартира”? Ты сейчас про студию в пригороде?
— Да! — Дмитрий схватился за эту тему, как за спасательный круг. — Ты же её сдаёшь. Деньги получаешь. И опять всё “моё”. А я кто?
Ольга на секунду задумалась, как будто выбирала слова, чтобы не сказать лишнего. Студия и правда была оформлена на неё давно — “наследственная”, семейная история, бумажная возня, которую она пережила ещё до знакомства с Дмитрием. Никаких драматических сцен — просто жизнь как она есть: квартира появилась, потому что так сложилось, и она не считала нужным превращать это в семейный капитал для всех желающих.
— Я не молчу, — сказала она наконец. — Я просто не обсуждаю свои документы с твоей мамой.
— А почему? — Дмитрий шагнул ближе. — Потому что ты заранее всех подозреваешь.
— Нет, — Ольга подняла глаза. — Потому что я уже вижу, что будет дальше. Сначала “оформи на нас”, потом “давай маме доверенность”, потом “а что, если часть денег отдавать на семейные нужды”. И ты опять скажешь: “Это не я, это мама заботится”.
— Ты всё переворачиваешь, — Дмитрий стиснул зубы. — Никто не просил у тебя денег.
Ольга подняла брови.
— Пока не просил. Но ты уже кричишь “на нас”. Это первый круг.
Дмитрий резко достал телефон и ткнул в экран.
— Да вот, пожалуйста! Мама пишет: “Скажи Оле, что так правильно. Иначе потом будет хуже”. Она опытная женщина. Она плохого не скажет.
Ольга усмехнулась.
— “Иначе потом будет хуже”. Красота. Это уже не совет, Дима. Это угроза в бантике.
— Она имела в виду… — Дмитрий запнулся.
— Она имела в виду ровно то, что написала, — Ольга закрыла папку и подтолкнула к нему. — Забирай. Я это подписывать не буду.
— Ты не понимаешь, что делаешь, — Дмитрий заговорил уже громче, голос сорвался на обиду. — Мы живём вместе, а ты ведёшь себя так, будто я посторонний.
— Посторонний не лезет с доверенностями, — Ольга ответила сухо. — Посторонний хотя бы честно говорит, что ему нужно.
— Мне нужно… — Дмитрий замолчал, тяжело выдохнул. Потом выпалил: — Мне нужно чувствовать, что это и мой дом тоже!
— Тогда начни вести себя как человек, который строит дом, а не как посыльный с маминого телефона, — Ольга встала. — Ты хочешь чувство? Получи: мне неприятно. Мне тревожно. Мне противно, что ты думаешь, будто я подпишу, лишь бы ты не нервничал перед мамой.
— Ты говоришь так, будто я ничего не значу, — Дмитрий почти прошипел.
— Ты значишь. Поэтому я и говорю прямо, — Ольга взяла свою кружку, сделала глоток уже холодного кофе и поморщилась. — Если ты ещё раз принесёшь в мой дом “подготовленные” документы — мы заканчиваем.
Дмитрий застыл.
— Ты меня шантажируешь?
— Нет. Я предупреждаю, — Ольга поставила кружку. — И вообще… почему там доверенность на твою мать? Ты сам бы мог сходить, если тебе так надо.
Дмитрий замялся, а потом сказал слишком быстро:
— Потому что у неё уже всё расписано. Она… она может завтра.
Ольга посмотрела на него внимательно.
— Завтра? — переспросила она. — Вы что, уже записались куда-то?
Дмитрий молчал, и это молчание было громче любого признания.
— Дима, — Ольга произнесла тихо, — вы уже собирались без меня идти и “ускорять”?
— Я хотел как лучше! — Дмитрий сорвался. — Ты бы опять начала: “не сейчас, потом”. А время идёт. Новый год. Понимаешь? Нам надо определиться!
— Определиться можно и без доверенности, — Ольга подняла папку и встряхнула. — Это не про “определиться”. Это про то, чтобы меня поставить перед фактом.
Дмитрий резко подошёл, попытался выхватить папку.
— Дай сюда.
— Не дам, — Ольга отступила на шаг. — Я хочу понять, что это за бумаги. И откуда они.
— Да что ты там поймёшь? — Дмитрий нервно рассмеялся. — Там всё нормальное, просто формулировки такие… юридические.
Ольга быстро пролистала ещё раз и вдруг заметила деталь: подпись “представителя” была слишком ровной, как по трафарету. И печать… печать была какая-то бледная, как будто её ставили на коленке.
— Дима, — сказала она медленно, — а это вообще настоящее?
— Что? — Дмитрий замер.
— Вот это. Печать. Подпись. — Ольга ткнула пальцем в лист. — Кто это делал?
Дмитрий побледнел.
— Ты что, меня обвиняешь?
— Я спрашиваю, — Ольга держала лист на расстоянии, как подозрительную еду. — Кто это делал?
— У мамы знакомый, — выдавил Дмитрий. — Он “помог”. Ничего такого.
— “Помог” — это как? — Ольга подняла глаза. — Он тебе что, в МФЦ за руку водит?
— Он сказал, что так быстрее, — Дмитрий заговорил уже раздражённо, будто Ольга сама виновата, что задаёт вопросы. — Ты же всё равно подпишешь, если любишь. Какая разница, кто распечатал?
— Разница такая, что если это липа, то вы мне проблемы устроите, — Ольга сказала тихо. — А потом будете делать круглые глаза: “Оля, ну мы же семья”.
Дмитрий взорвался:
— Да сколько можно! Ты только о себе! Ты всё время думаешь, что тебя хотят обмануть!
— Потому что ты прямо сейчас пытаешься обмануть, — Ольга ответила так же резко. — Ты надеялся, что я подмахну и пойду дальше свои офисы рисовать. А потом твоя мама “ускорит”.
Дмитрий схватил телефон, быстро набрал номер.
— Мам, — сказал он в трубку, — она опять… да… да, не хочет… говорит, печать не такая… ну давай ты ей сама объясни.
Ольга стояла, не двигаясь. И чувствовала, как внутри поднимается странная ясность: вот он, момент, когда всё становится простым. Не “сложно”, не “надо подумать”, не “давай поговорим потом”. Просто: либо ты хозяйка своей жизни, либо ты декорация в чужом семейном спектакле.
Телефон Дмитрия включился на громкую связь, и по кухне разлился голос Галины Ивановны — уверенный, гладкий, как скользкий пластик.
— Олечка, здравствуй, — сказала свекровь, будто они сейчас обсуждали рецепт салата. — Дима мне говорит, ты капризничаешь. Что за детский сад перед праздниками?
— Здравствуйте, Галина Ивановна, — Ольга ответила вежливо, но холодно. — Я не капризничаю. Я не подписываю сомнительные бумаги.
— Сомнительные? — в голосе свекрови зазвенела обида, отрепетированная. — Ты нас за каких-то… ну, не буду говорить кого… держишь? Там всё стандартно. Нормальные люди так делают.
— Нормальные люди сначала спрашивают, — Ольга посмотрела на Дмитрия. — А не готовят “на завтра”.
— Олечка, — свекровь заговорила мягче, но в этой мягкости было давление, как ладонь на плечо. — Ты же умная девочка. У вас отношения. Дима мужчина. Он должен чувствовать уверенность. А ты его держишь в подвешенном состоянии.
— Он не в подвешенном состоянии, — Ольга ответила. — Он живёт в моей квартире, ест мою еду, пользуется моей машиной. Ему, по-моему, вполне уверенно.
— Ах вот как ты заговорила, — свекровь мгновенно стала жёсткой. — “Моя еда”. “Моя квартира”. Ну тогда и живи одна со своим “моим”. Только потом не удивляйся.
— Удивляться будет тот, кто принесёт поддельные документы, — Ольга сказала спокойно. — И кто пытается оформить на себя чужое.
Дмитрий дёрнулся:
— Да никто не пытается!
— Дима, помолчи, — ровно сказала свекровь. Потом снова к Ольге: — Олечка, не драматизируй. Просто подпиши. Мы завтра всё сделаем аккуратно и быстро. И всем станет легче.
Ольга медленно положила папку на стол и накрыла её ладонью, как крышкой.
— Не станет, — сказала она. — Мне станет хуже. Потому что я буду знать, что меня продавили.
Свекровь выдержала паузу, а потом произнесла очень спокойно:
— Тогда, Оля, давай по-другому. Раз ты такая принципиальная, мы тоже будем принципиальными. Дима у тебя живёт, значит он имеет право. И мы это право оформим. Есть способы.
Ольга чуть улыбнулась, но улыбка была пустая.
— Вы сейчас мне угрожаете, Галина Ивановна?
— Я тебя предупреждаю, — отрезала свекровь. — Перед Новым годом людям не надо нервотрёпка. Подумай. Дима, выключай эту историю, пусть остынет.
Связь оборвалась.
Дмитрий стоял, тяжело дыша, и смотрел на Ольгу так, будто она была причиной всех его несчастий.
— Ну? — сказал он глухо. — Довольна? Ты её довела.
— Я довела? — Ольга подняла папку. — Дима, ты слышал, что она сказала? “Есть способы”. Это что за “способы”, а?
— Она имела в виду… — Дмитрий замялся.
— Она имела в виду ровно то, что сказала, — Ольга шагнула к двери, открыла её и кивнула в коридор. — Иди. Сейчас. Собирайся и иди к ней.
— Ты серьёзно? — Дмитрий попытался усмехнуться, но получилось жалко. — Перед праздниками? Ты меня выгоняешь?
— Я тебя не выгоняю, — Ольга произнесла тихо. — Я просто не хочу, чтобы в моём доме ходили “способы”. И чтобы мне на стол швыряли папки.
Дмитрий побледнел, потом покраснел.
— Ты пожалеешь, — сказал он. — Ты потом поймёшь, что натворила.
— Может быть, — Ольга кивнула. — Но точно не сегодня.
Дмитрий ушёл в спальню, начал греметь дверцей шкафа, выдвигать ящики. Ольга стояла на кухне и слушала эти звуки — как будто кто-то ломал не мебель, а привычную картину жизни. Внутри было не “жалко”, внутри было зло и ровно столько усталости, чтобы не плакать.
Через десять минут Дмитрий вышел с сумкой. На пороге остановился.
— Оля, ты правда думаешь, что я хотел тебя обмануть? — спросил он уже тише, почти по-человечески.
— Ты уже обманул, — ответила она. — Ты принёс мне бумагу, которую я не просила. И хотел, чтобы я подписала, не разбираясь.
— Я хотел, чтобы мы были на равных, — буркнул он.
— На равных не становятся через хитрость, — сказала Ольга. — На равных становятся через разговор. А ты привёл сюда маму голосом по громкой связи.
Дмитрий сжал губы, потом резко открыл дверь и вышел. В подъезде его шаги эхом ударили по лестнице.
Ольга закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Потом подняла папку, достала телефон и набрала знакомого юриста — того самого Петровича, который когда-то помогал ей с оформлением “наследственной” студии, и был человеком без лишних слов.
— Петрович, — сказала она быстро. — Мне тут бумаги принесли. Надо посмотреть. Похоже, подделка или что-то рядом. Я завтра к вам с утра могу?
Петрович в трубке хмыкнул.
— Приноси. И оригиналы, и копии. И, Оля, не подписывай ничего, даже если пообещают тебе золотые горы.
— Я и не собираюсь, — ответила она. — Спасибо.
Она положила телефон и вдруг увидела на экране уведомление — сообщение от незнакомого номера.
«Ольга, здравствуйте. Это Наталья, я снимаю вашу студию. Мне сегодня звонили. Сказали, что теперь платить нужно на другой счёт. Это правда?»
Ольга почувствовала, как у неё внутри что-то резко сжалось, как будто кто-то перетянул ремнём.
— Так, — сказала она вслух, в пустую кухню. — Вот и “способы”.
Телефон снова пискнул — второе сообщение, уже следом:
«И ещё… женщина сказала, что завтра приедет смотреть квартиру. Сказала, что она “от семьи”».
Ольга медленно подняла голову, будто увидела перед собой не экран, а лицо Галины Ивановны — спокойное, уверенное, с этой улыбкой “я же добра желаю”.
— Ну что, — сказала Ольга тихо, уже без злости, одним холодным решением. — Значит, завтра поедем не к Петровичу первым делом. Завтра поедем в студию. И поговорим “по-семейному”, как вы любите.
Она взяла ключи, проверила, на месте ли документы, и впервые за весь декабрь поняла: дальше будет только жёстче. Потому что они уже не про “равенство”. Они про то, чтобы взять чужое — тихо, быстро, пока на ёлке гирлянды мигают и люди верят в чудо.
Ольга не спала почти всю ночь. Не потому что “переживала” — переживания у неё всегда быстро превращались в план действий. Она просто лежала и слушала, как в подъезде хлопают двери, как где-то сверху кто-то ругается из-за парковки, как на кухне щёлкает остывающий чайник. И думала не о Дмитрии — о нём всё было слишком ясно, чтобы тратить мысли. Она думала о том, что чужие руки уже тянутся к её студии, как к открытому кошельку, и что перед Новым годом у людей особенно развязываются языки и руки: “ну что тебе стоит”, “ну ведь праздник”, “ну мы же свои”.
Утром она набрала Наталью, арендатора.
— Наташа, привет. Это Ольга. Слушай внимательно: никакие реквизиты не менялись. Никому ничего не переводите. И если кто-то придёт “от семьи”, вы дверь не открываете. Вообще.
— Ольга, мы уже так и решили… — Наталья вздохнула. — Просто… она так уверенно говорила. Сказала, что вы согласовали. И что вы заняты и просили её “помочь”.
— “Помочь”, — Ольга даже усмехнулась. — Наташа, я сейчас выезжаю. Вы дома?
— Да. Мы на месте. Муж тоже дома, он нервничает.
— Правильно нервничает, — спокойно сказала Ольга. — Я буду через сорок минут. И ещё: переписку, номера, всё сохраните. Это не “семейная ссора”. Это обман.
Ольга отключилась, надела тёплую куртку, натянула шапку так низко, будто собиралась на войну. В прихожей на полке лежала та самая папка Дмитрия. Она взяла её с собой — как доказательство того, что в их доме теперь не разговоры, а бумаги.
На парковке было скользко. Машина завелась со второго раза, обиженно. Ольга ехала в пригород, по серой трассе, где всё одинаково: рекламные щиты “подарки к празднику”, “скидки на технику”, “лучшие окна”. Слово “лучшие” вызывало у неё почти физическое раздражение.
На середине пути ей позвонил Дмитрий. Она посмотрела на экран, задержала дыхание и всё-таки ответила — потому что не любила оставлять хвосты.
— Да.
— Оля, — Дмитрий говорил тихо, будто вокруг него стояли люди. — Ты что устроила? Мама в истерике. Ты ей нагрубила.
— Я ей не грубила, — Ольга держала руль одной рукой, другой сжимала телефон. — Я отказалась подписывать липу.
— Да не липа это! — Дмитрий сорвался. — Просто ты всё усложняешь. Мама хотела как лучше.
— Твоя мама уже позвонила моим арендаторам, — Ольга сказала ровно. — Сказала им платить на другой счёт. И “завтра приедет смотреть квартиру”.
В трубке повисла тишина, а потом Дмитрий кашлянул.
— Это… это недоразумение.
— Недоразумение — это когда перепутали подъезд, — Ольга ответила. — А когда меняют реквизиты — это схема. И ты сейчас либо прекращаешь делать вид, что ты ни при чём, либо мы разговариваем через юриста.
— Оля, ну не надо так, — Дмитрий заговорил быстрее. — Ты же понимаешь, она переживает за меня. Она боится, что ты меня выкинешь.
— Она уже пытается выкинуть меня из моей собственности, — Ольга даже не повысила голос. — Вот и всё.
— Ты куда едешь? — Дмитрий вдруг спросил так, будто имел право контролировать.
— В студию, — коротко ответила Ольга.
— Не надо туда ехать, — Дмитрий резко изменил тон, и Ольга услышала в нём не заботу, а страх. — Давай потом. Давай после праздников. Не раздувай.
— После праздников будет поздно, — Ольга сказала. — И если ты ещё раз мне скажешь “не раздувай”, я начну раздувать так, что вам всем станет тесно.
Она отключила.
Подъезд в доме со студией был новый, но уже с потёртой плиткой у входа — люди успели натаскать грязь и жизнь. На стене висело объявление: “Уважаемые жильцы, не оставляйте мусор у лифта”. Ольга подумала, что это объявление надо бы повесить и у себя в голове — только про людей.
Наталья открыла дверь почти сразу. Девушка была бледная, с мокрыми волосами — видимо, только что помыла голову, но уже успела испугаться.
— Ольга, заходите, — быстро сказала она. — Мы ждали.
В коридоре стоял муж Натальи, Денис, высокий, с напряжёнными плечами.
— Здравствуйте, — он протянул руку. — Вы извините, но мы реально напряглись. Нам тут такие вещи наговорили…
— Вы всё правильно сделали, что не перевели, — Ольга кивнула. — А теперь расскажите подробно. С какого номера звонили? Что говорили?
Наталья достала телефон, открыла историю.
— Вот. Номер. Женщина представилась Галиной Ивановной. Сказала, что вы “попросили помочь”. И что аренда теперь переводится на карту “сына”, потому что “так удобнее”. Потом ещё сказала, что студию “надо показать” какой-то родственнице, потому что “семейный вопрос”.
Ольга усмехнулась.
— “Семейный вопрос”. Любимое.
— И она сказала, что у неё есть документы, — добавил Денис. — И что если мы не пойдём навстречу, нам “лучше съехать, пока по-хорошему”.
— Это уже прямой шантаж, — Ольга сказала спокойно. — Спасибо. Сохраните всё, скриншоты сделайте. Я сейчас тоже сфотографирую.
Она сделала снимки с экрана, записала номер. В этот момент в дверь позвонили.
Не постучали — именно позвонили, долго и нагло, как в дом, где считают себя своими.
Наталья вздрогнула.
— Это она? — прошептала.
Ольга подняла палец: тишина.
Звонок повторился. Потом раздался голос из-за двери — высокий, уверенный:
— Открывайте, это я. Галина Ивановна. Я предупреждала, что приеду. Давайте без цирка.
Денис шагнул к двери, но Ольга остановила его взглядом.
— Никто не открывает, — сказала она тихо. — Я сама.
Она подошла к двери и сказала громко, чётко:
— Галина Ивановна, здравствуйте. Это Ольга. Вы ошиблись адресом. Уходите.
За дверью повисла пауза, потом голос стал сладким, почти ласковым:
— Олечка, ну вот видишь, я же говорила, что так будет проще. Раз уж ты здесь, давай поговорим. Открывай, не позорь людей.
— Позорите людей вы, — Ольга ответила. — Вы звонили моим арендаторам и пытались поменять реквизиты. Это фиксируется. Уходите.
— Ой, не преувеличивай, — свекровь фыркнула. — Я просто уточнила. А вообще, Оля, ты меня вынуждаешь. Дима мужчина, он должен иметь долю. Иначе ты его держишь на коротком поводке.
— Вы сейчас разговариваете не со своим сыном, — Ольга сказала медленно. — Вы разговариваете с человеком, у которого есть документы и юрист. И если вы не уйдёте, я вызову полицию. Прямо сейчас.
— Полицию? — Галина Ивановна рассмеялась так, будто Ольга сказала глупость. — На меня? На мать твоего… ну, почти мужа? Ты совсем с ума сошла?
— Я не “почти” никому, — Ольга ответила. — И именно поэтому — полицию.
Она достала телефон, не отводя взгляда от двери, и набрала 112. Говорила спокойно, без истерик — как человек, который оформляет доставку, только доставка эта была неприятная.
— Здравствуйте. Адрес такой-то. У двери моей квартиры посторонний человек, представляется родственницей, пытается проникнуть, ранее звонила арендаторам и пыталась получить деньги, меняя реквизиты. Прошу наряд.
За дверью вдруг стихло. Потом раздалось раздражённое:
— Ну ты и дрянь, Оля. Устроила цирк.
— Уходите, — повторила Ольга.
Секунды тянулись. Наталья и Денис стояли молча, будто боялись дышать. Потом послышались шаги — каблуки по плитке, быстро, злые.
Ольга выдохнула.
— Всё, — сказала она. — Они ушли. Но сейчас приедут, и мы всё зафиксируем. Это нужно.
Наталья нервно кивнула.
— А если она вернётся?
— Вернётся — будет хуже для неё, — спокойно ответила Ольга. — Я не люблю угрозы перед праздниками. Но если меня прижали — я отвечаю.
Через пятнадцать минут подъехали двое полицейских. Ольга показала документы на студию, переписку, номер, рассказала по порядку. Наталья и Денис подтвердили.
— То есть пытались перевести оплату на другой счёт? — уточнил один из полицейских, записывая.
— Да, — Ольга кивнула. — И пытались “прийти посмотреть”. То есть фактически давили на арендаторов.
Полицейский кивнул, взглянул на бумаги.
— Мы зафиксируем. Если ещё появится — звоните сразу. И, — он посмотрел на Ольгу, — рекомендую сменить замки, если есть риск, что у кого-то могли быть ключи.
Ольга коротко улыбнулась.
— Уже в плане.
Она вышла из студии вместе с полицейскими, и как раз у подъезда увидела Галину Ивановну. Та стояла у машины, рядом с ней — Дмитрий. Он мялся, как школьник на родительском собрании. Свекровь увидела Ольгу и тут же пошла в атаку — лицом вперёд.
— Ну всё, довольна? — сказала она громко. — Ты на людей наслала полицию! На меня! Перед Новым годом! Ты вообще человек?
Ольга остановилась. Полицейские тоже остановились чуть поодаль, наблюдая.
— Галина Ивановна, — Ольга сказала спокойно, но так, чтобы слышали все, — вы звонили моим арендаторам и пытались получить деньги. Это называется обман. И да, я вызвала полицию. Потому что у нас не домашний разговор, а попытка чужими руками взять моё.
— Ой, да что ты несёшь, — свекровь махнула рукой. — Я хотела как лучше. Чтобы деньги шли в семью.
Ольга повернулась к Дмитрию.
— Дима, ты был в курсе?
Дмитрий затараторил:
— Оля, я… я не знал, что она прямо позвонит. Она просто сказала, что “поговорит”. Я думал, она успокоит…
— Она “успокоила”, — Ольга кивнула на свекровь. — Почти украла.
— Не смей! — Галина Ивановна вскинулась. — Какое “украла”? Я мать! Я имею право защищать сына!
— Защищайте его от себя, — Ольга сказала тихо. — Потому что вы его превращаете в тряпку. И он рад.
Дмитрий вспыхнул.
— Ты что, меня унижаешь при всех? — выкрикнул он. — Я не тряпка!
— Тогда скажи ей сейчас, — Ольга кивнула на его мать. — Скажи: “Мама, не лезь. Мама, это не твоё. Мама, хватит”.
Дмитрий открыл рот… и закрыл. Посмотрел на мать, потом на Ольгу. И снова не сказал.
Ольга кивнула — медленно, будто ставила печать.
— Вот, — сказала она. — Это и есть ответ.
Галина Ивановна победно усмехнулась.
— Видишь? Он сын. Он меня не предаст.
— Он уже предал, — Ольга ответила. — Только не вас. Меня. И себя.
Дмитрий шагнул к ней, попытался взять за рукав.
— Оля, ну давай без этих сцен. Новый год, ну правда. Ты же не такая.
Ольга отдёрнула руку.
— Я как раз такая, — сказала она. — Я та, которая не будет спасать вас от последствий ваших же “способов”.
Она повернулась к полицейским:
— Мне нужно заявление написать. Куда?
Один из них объяснил, куда подойти и что оформить. Ольга кивнула. Потом снова посмотрела на Дмитрия.
— Забудь про мои квартиры, — сказала она тихо. — И про “долю”. И про “на нас”. Ты хотел равенства? Равенство будет такое: каждый живёт на своём.
— Ты меня выгоняешь? — Дмитрий произнёс почти шёпотом.
— Ты сам себя выгнал, когда принёс папку, — Ольга ответила. — И когда не смог сказать матери одно слово: “нельзя”.
Галина Ивановна попыталась снова вклиниться:
— Оля, ты ещё пожалеешь! Мужика нормального не найдёшь!
Ольга усмехнулась — устало, без злорадства.
— Я уже нашла способ жить без чужих команд, — сказала она. — Этого достаточно.
Она ушла, не оглядываясь. В машине, когда завела мотор, руки дрожали не от страха — от злости, которая наконец-то стала чистой и ясной. Она набрала Петровича.
— Петрович, — сказала она. — План меняется. С утра — замки и заявление. Потом — экспертиза бумаг. И ещё: мне надо понять, как защитить себя от “родственных инициатив”. Можно?
Петрович хмыкнул, как человек, который видел много человеческой жадности.
— Можно. Приезжай. И да, Оля… поздравляю. Ты наконец-то перестала сомневаться.
Вечером Ольга вернулась домой. В подъезде пахло елочным базаром — кто-то тащил свежую ель на пятый этаж, оставляя иголки на ступеньках. Ольга поднялась, открыла дверь своим ключом, вошла. Квартира встретила её тишиной — не пустотой, а именно тишиной. Вещей Дмитрия почти не было: он забрал сумку, но оставил зарядку, какие-то носки, кружку с трещиной. Следы “временно” — как всегда.
Телефон снова зазвонил. Дмитрий.
— Не бери, — сказала Ольга сама себе и всё равно взяла. Потому что хотела поставить точку.
— Оля, — Дмитрий говорил быстро, захлёбываясь. — Ну ты же видела, мама перегнула. Но мы можем… мы можем всё исправить. Я поговорю с ней. Мы поедем к ней, я скажу… только не рушь всё перед праздниками.
Ольга молчала секунду, потом сказала:
— Дима, ты не “поговоришь”. Ты уже не поговорил. Ты был рядом и молчал. Если ты сейчас начнёшь — это будет не разговор, это будет попытка вернуть удобство.
— Мне не удобство нужно, — Дмитрий обиделся. — Мне ты нужна.
— Тогда почему ты выбрал её? — спросила Ольга ровно.
— Я не выбирал! — Дмитрий почти закричал. — Ты всё время заставляешь выбирать!
— Жизнь заставляет, — Ольга сказала спокойно. — Особенно когда кто-то лезет в твоё имущество и кошелёк. И знаешь, что самое смешное? Мне даже не жалко, что ты уходишь. Мне жалко, что я пять лет думала: ты взрослый.
В трубке стало тихо. Потом Дмитрий тихо сказал:
— Ты жестокая.
— Я честная, — ответила Ольга. — Это разные вещи. С наступающим, Дима.
И отключила.
Она подошла к окну. Во дворе мигала гирлянда на маленькой ёлке, которую поставили у детской площадки. Дети катались на ледяной горке, визжали, падали, вставали. Вечер был обычный, декабрьский. И в этом обычном вечере было что-то правильное: жизнь продолжалась, даже когда кто-то пытался устроить “способы”.
Ольга сняла куртку, аккуратно сложила папку Дмитрия в пакет — завтра отнесёт Петровичу. Потом взяла телефон и написала Наталье коротко:
«Замки поменяю завтра. Никаких переводов никому. Если что — сразу мне».
Отправила. Поставила чайник. И вдруг поняла, что впервые за долгое время Новый год не кажется ей угрозой. Он кажется просто датой в календаре — без чужих голосов, без навязанных “надо”.
— Хватит, — сказала она вслух, как будто кому-то. — Хватит считать чужое.
И в этой фразе не было победного выстрела. Было тихое, взрослое решение: не отдавать свою жизнь в аренду тем, кто привык жить за чужой счёт.
За что я тебе деньги даю?! Орал муж 31 декабря. Он был уверен, что я никуда не денусь, но не догадывался, что это день станет моим спасением