— Ты это называешь едой? Серьезно, Валь? — Сергей брезгливо подцепил вилкой осклизлый, сероватый комок теста, который еще пять минут назад гордо именовался «Пельмень Домашний», и поднял его к свету тусклой кухонной люстры. С пельменя капал мутный бульон, оставляя жирные дорожки на дешевой клеенке. — Я чуть зуб не сломал об какой-то хрящ. Это же не мясо, это картон, вымоченный в собачьей миске.
Валентина стояла спиной к мужу у раковины, ожесточенно оттирая пригоревшую кастрюлю. Её плечи, обтянутые застиранной домашней футболкой, напряглись, но она промолчала. Только звук металлической губки о дно стал громче, агрессивнее, перекрывая монотонное гудение старого холодильника «Саратов», который давно просился на свалку.
— Я с тобой разговариваю, вообще-то, — голос Сергея налился раздражением. Он с грохотом бросил вилку обратно в тарелку. Брызги полетели во все стороны. — Я пришел со смены. Я устал как собака. Я весь день мечтал о нормальном ужине. О куске мяса. А ты мне суешь вот этот суррогат? Мы что, бомжи? Или у нас война началась, и мы на пайке сидим?
Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его лицо, раскрасневшееся после гаража, выражало смесь обиды и барского негодования. У его ног, прямо на потертом линолеуме, стояла огромная глянцевая коробка с логотипом известного бренда автоакустики. Он берег её, отодвигая ногой подальше от стола, чтобы, не дай бог, не капнуть. Эта коробка сияла в убогой кухне, как инопланетный артефакт.
Валентина медленно выключила воду. Она вытерла руки о вафельное полотенце — тщательно, палец за пальцем, словно хирург после тяжелой операции. Затем она повернулась. Её лицо было пугающе спокойным, без тени привычной усталости. Это было лицо человека, у которого внутри перегорел последний предохранитель.
— Нормальные пельмени, — тихо произнесла она, глядя мужу прямо в переносицу. — По акции брала. «Красная цена». Ешь и не выступай. Другого нет.
— По акции? — Сергей хохотнул, но глаза его остались злыми. — Валя, я мужик. Мне нужны белки, мне нужна энергия. Я говядину люблю, стейк, ну или гуляш нормальный, с подливкой. А ты экономишь на моем здоровье? Решила меня гастритом наградить? Конечно, зачем мужа кормить, он и так перебьется. Главное — сэкономить сто рублей, да?
Валентина подошла к столу. Она двигалась плавно, как кошка перед прыжком. Она взяла тарелку мужа, полную остывающих, слипшихся пельменей, и медленно, глядя ему в глаза, перевернула её. Жирная масса с чавкающим звуком шлепнулась прямо на стол, растекаясь лужей по клеенке, подбираясь к краю, где стояли локти Сергея.
— Ты что творишь, дура?! — Сергей вскочил, опрокинув стул. Он отпрыгнул, спасая свои спортивные штаны. — Ты совсем с катушек слетела?
И тут её прорвало. Это был не крик, это был взрыв плотины, сдерживающей тонны грязной воды годами.
— Ты упрекаешь меня, что я купила дешевые пельмени, а не стейки? А на какие шиши я должна тебе покупать деликатесы, если ты всю свою зарплату тратишь на тюнинг своей старой колымаги, а живешь за мой счет? Я хожу в одних сапогах три года! Я больше не буду кормить альфонса! Вот тебе пачка макарон на месяц, и крутись как хочешь!
Валентина рванула дверцу холодильника. Она хватала продукты с полок и швыряла их на стол, не глядя, куда они попадут. Палка полукопченой колбасы, которую она берегла на завтраки, просвистела в воздухе и глухо ударилась о стену, оставив жирный след на обоях. Пластиковый контейнер с остатками вчерашнего супа раскрылся в полете, забрызгав пол и ноги Сергея.
— Ты больная! — визжал он, пытаясь увернуться от летящего пакета с молоком. — Прекрати истерику!
— Истерику? — Валентина схватила десяток яиц в картонной упаковке и с размаху кинула их в сторону мужа. Упаковка раскрылась, и яйца градом посыпались вниз. Одно из них смачно шлепнулось прямо на глянцевую коробку с динамиками, желток медленно пополз по красивой картинке сабвуфера.
Сергей взвыл, словно ранили его самого. Он кинулся к коробке, прикрывая её своим телом, вытирая рукавом драгоценный картон.
— Ты мне динамики залила! — его голос дрожал от ярости. — Ты хоть знаешь, сколько они стоят? Это же «Пионер», оригинал! Я их два месяца искал!
— Знаю! — рявкнула Валентина, выхватывая из морозилки замороженную курицу — единственный мясной запас на неделю. — Они стоят как полгода нормального питания! Ты сегодня припер эти колонки за пятнадцать тысяч, а мне вчера сказал, что у тебя нет двух тысяч сдать на ремонт класса сыну? Ты ездишь на ведре с болтами, которое жрет бензин как танк, а я на маршрутке толкаюсь!
Она с силой швырнула курицу на пол. Тушка ударилась о плитку с глухим костяным стуком, словно булыжник.
— Это мои деньги! — лицо Сергея пошло багровыми пятнами. — Я их заработал! Я имею право тратить их на хобби! Машина — это лицо мужчины! А жратва и быт — это твоя бабская обязанность! Ты должна уметь вертеться! Я тебе зарплату не отдаю, потому что ты транжира!
— Транжира? — Валентина схватила со стола мягкую упаковку майонеза. Крышка была отвинчена. Она с силой сдавила пачку, целясь мужу в грудь. Белая струя ударила в его любимую футболку, расплываясь масляным пятном по логотипу. — Жри свой майонез! Это твой единственный вклад в продукты за этот месяц! Приятного аппетита!
Сергей ошалело смотрел на пятно. Его руки затряслись. Он сделал шаг к ней, сжимая кулаки, в его глазах читалось желание ударить, заставить её замолчать. Но Валентина не отступила ни на миллиметр. Она схватила со столешницы кухонный нож. Не замахиваясь, просто сжала рукоятку так, что побелели костяшки пальцев.
— Только попробуй, — прошипела она, и в её голосе было столько холода, что Сергей замер. — Я сейчас не шучу, Сережа. Я не пугаю. Я просто устала быть бесплатной прислугой и спонсором твоих игрушек. Хочешь стейков? Иди и заработай на стейки. Хочешь, чтобы я готовила? Принеси продукты. А пока ты приносишь только железки и вонь бензина, жрать ты будешь то, что найдешь под ногами.
Она пнула валяющуюся на полу замороженную курицу носком тапка в его сторону.
— Вот твой ужин. Грызи. Сырую. Как настоящий самец. А я умываю руки.
Валентина с грохотом швырнула нож в металлическую мойку, развернулась и вышла из кухни, даже не взглянув на тот хаос, который устроила.
Сергей остался стоять посреди разгрома. На столе в луже остывающего бульона плавали разваренные пельмени, на полу вперемешку с осколками скорлупы валялась колбаса, а на его груди расплывалось жирное пятно дешевого майонеза. Он посмотрел на свою коробку — желток уже начал подсыхать на картоне.
— Психопатка, — пробормотал он, осторожно поднимая коробку и дуя на нее. — Ну ничего. Побесишься и успокоишься. Куда ты денешься с подводной лодки. Завтра же как миленькая котлет нажаришь, еще и извиняться будешь.
Он был абсолютно уверен, что это просто очередной «бабский бзик». Он не понимал, что точка невозврата была пройдена ровно в тот момент, когда майонез коснулся его футболки.
Следующий вечер встретил Сергея не привычным запахом жареного лука или дешевых котлет, от которых потом два дня стояла изжога, а ароматом, от которого у любого нормального мужика подкашивались колени. Пахло настоящим, дорогим мясом. Мраморная говядина, жаренная на сливочном масле с розмарином и чесноком. Этот густой, насыщенный дух витал уже в подъезде, заставляя желудок скручиваться в голодном спазме.
Сергей ухмыльнулся, открывая дверь своим ключом. Ну конечно. Он так и знал. Перебесилась, остыла, поняла, что перегнула палку с этими своими майонезными истериками, и теперь замаливает грехи. Решила устроить праздничный ужин, чтобы загладить вину. Женщины — они такие: сначала устроят бурю в стакане, а потом сами же и ластятся. Он великодушно решил, что не будет ей напоминать о вчерашнем позоре. Так и быть, съест этот стейк, похвалит, и всё вернется на круги своя.
— М-м-м, ну вот, другое дело! — громко объявил он, скидывая рабочие ботинки и проходя на кухню. — А то «макароны, макароны»… Я же говорил, Валь, можешь, когда захочешь! Запах — как в ресторане.
На кухне было непривычно чисто. Весь вчерашний разгром был убран. Валентина сидела за столом. Перед ней стояла большая красивая тарелка — не из повседневного набора с отбитыми краями, а из того, что доставали только на Новый год. На тарелке лежал огромный, истекающий соком рибай прожарки медиум. Рядом горкой возвышались свежие овощи — помидоры черри, руккола, болгарский перец. В бокале рубиново темнело вино.
Сергей потер руки, чувствуя, как рот наполняется слюной. Он выдвинул стул напротив, ожидая увидеть вторую тарелку. Но её не было. Стол перед ним был девственно чист. Ни приборов, ни хлеба, ни даже салфетки.
— А мне? — спросил он, оглядывая столешницу и плиту. Сковорода стояла в раковине, залитая водой. — Валь, ты чего, в духовке держишь, чтобы не остыло?
Валентина медленно отрезала кусочек мяса. Нож вошел в мякоть как в масло, на срезе показалась розовая, сочная сердцевина. Она наколола кусок на вилку, отправила в рот и закрыла глаза от удовольствия, демонстративно медленно пережевывая.
— В духовке пусто, Сережа, — ответила она спокойно, проглотив кусок. — Это рибай. Стоит тысячу двести рублей за стейк. Я купила его себе. С аванса.
Сергей замер, не до конца понимая, что происходит. Улыбка сползла с его лица, сменившись недоумением, которое быстро перерастало в злость.
— В смысле «себе»? — он нервно хохотнул. — Ты сейчас серьезно? Ты будешь жрать мясо у меня на глазах, а я должен слюни глотать? Ты совсем берега попутала со своей обидой?
— Я не обиделась, — Валентина отпила глоток вина и снова взялась за нож. — Я сделала выводы. Ты вчера ясно сказал: твоя зарплата — это твои игрушки. Моя зарплата — это еда. Вот я и купила еду. На свои деньги. Себе. Я работаю по двенадцать часов на ногах, я заслужила нормальный ужин, а не «картон с привкусом будки», как ты выразился.
— Да ты… ты крыса! — выдохнул Сергей, вскакивая со стула. Голод, смешанный с унижением, ударил в голову. — В одну харю точить будешь? У мужа под носом? Да ни в одной семье такого нет! Это уже скотство, Валя!
— Скотство — это жить за счет жены и требовать деликатесов, пока она ходит в рваных колготках, — отрезала она, не повышая голоса. — Садись, ешь. Я тебе оставила.
Она кивнула на край стола. Там лежала та самая пачка дешевых макарон «Красная цена», которую она вчера швырнула в него. Рядом сиротливо стояла бутылка подсолнечного масла.
— Я сварить не успела, извини. Ты же мужчина, справишься. Газ оплачен, кастрюля в шкафу.
Сергей смотрел на пачку макарон, потом на сочный кусок мяса, который жена с аппетитом уплетала. Его трясло. Ему хотелось перевернуть этот стол, смахнуть эту тарелку на пол, растоптать этот чертов стейк. Но что-то в её взгляде — холодном, пустом, равнодушном — остановило его. Она не боялась. Она ждала. Если он сейчас устроит дебош, она просто вызовет полицию. Или сделает что-то похуже. В её глазах больше не было той жертвенной овечки, которая годами тянула лямку.
— Кусок в горло не лезет? — прошипел он, склонившись над столом. — Не подавишься, женушка?
— Прекрасно лезет, Сережа. Очень вкусно. Мягкое, сочное. Рекомендую, — она наколола помидорку черри. — Как там твои динамики? Играют? Может, погрызешь их? В них, наверное, много железа, полезно для организма.
— Ты тварь, Валя, — сказал он с ненавистью. — Мелочная, расчетливая тварь. Я думал, у нас семья, а ты… Ты просто бухгалтерша. Посчитала она всё!
Он резко развернулся и рванул к навесному шкафчику, где обычно хранились крупы и консервы. Распахнул дверцу. Пусто. Только соль и сода.
— Где всё? — заорал он. — Где гречка? Где тушенка, которую теща передавала?
— Тушенку я съела на обед. Гречка закончилась. Я же сказала: теперь каждый обеспечивает себя сам. Я купила продукты только на себя. У меня в сумке йогурт и яблоки на завтрак. Трогать не советую — я чек сохранила, если что пропадет, вычту из стоимости интернета. Пароль от вай-фая я, кстати, сменила полчаса назад. Хочешь сидеть в танчиках — плати провайдеру или раздавай с телефона.
Сергей стоял, хватая ртом воздух. Он чувствовал себя загнанным зверем. Желудок сводило судорогой. Запах жареного мяса был невыносимой пыткой.
— Ты пожалеешь, — прорычал он. — Ты ко мне еще приползешь, когда у тебя кран потечет или розетка заискрит. Я пальцем не пошевелю. Сгниешь тут в своей принципиальности.
— Договорились, — кивнула Валентина, отправляя в рот очередной кусок. — А теперь, если ты не собираешься варить макароны, выйди из кухни. Ты мне аппетит портишь своим кислым видом. И воняет от тебя гаражом.
Сергей схватил пачку макарон со стола. Пластик хрустнул в кулаке. Он хотел швырнуть её в жену, но сдержался. Он был слишком голоден, чтобы разбрасываться даже такой едой.
— Подавись своим стейком, — бросил он и вышел, громко хлопнув дверью кухни.
Через минуту Валентина услышала, как в комнате с грохотом выдвигаются ящики комода — видимо, искал заначку. Но она знала, что там пусто. Все его заначки давно превратились в светодиодную подсветку днища и новые коврики. Она продолжила есть, чувствуя вкус не только мяса, но и первой, маленькой, но такой сладкой победы. Ей было всё равно, что он будет есть. Абсолютно всё равно. Впервые за пятнадцать лет брака.
Три дня «холодной войны» превратили квартиру в поле боя, где главным оружием была тишина и демонстративное равнодушие. Сергей держался из последних сил, питаясь исключительно злостью и дешевыми хот-догами на заправках, которые проглатывал, почти не жуя, пока ехал с работы. Но деньги, оставленные «на жизнь», таяли быстрее, чем весенний снег. В его кармане оставалась последняя тысяча рублей, которая жгла ляжку и требовала решения: купить продуктов на несколько дней или забрать заказ из магазина автотюнинга, который пришел сегодня утром.
Логика нормального человека кричала о том, что нужно купить курицу, крупу и картошку. Но логика Сергея, искалеченная годами бытового инфантилизма, работала иначе. Если он сейчас купит еду, значит, он сдался. Значит, признал, что без Валентины и её борщей он — никто. А если заберет заказ — докажет, что его жизнь и увлечения по-прежнему важны, и никакие бабские бунты не заставят его изменить себе.
Он выбрал второе.
Домой Сергей вернулся с маленьким, плотным пакетом, в котором лежала хромированная насадка на рычаг переключения передач с подсветкой. Она была великолепна: тяжелая, холодная, стильная. Он представлял, как она будет смотреться в полумраке салона, как завистливо присвистнет Леха из соседнего гаража. Эта мысль грела душу ровно до того момента, пока он не переступил порог квартиры.
Желудок скрутило так, словно кто-то выжимал его как мокрую тряпку. Из кухни доносился запах. Нет, не запах — симфония. Пахло тушеной капустой с мясом, свежим хлебом и чем-то сдобным, ванильным. Валентина пекла пирог.
Сергей проглотил вязкую слюну и прошел в комнату, стараясь не смотреть в сторону кухни. Он бросил пакет с насадкой на диван, сел рядом и включил телевизор, пытаясь заглушить урчание в животе звуками новостей. Но организм не обманешь. Голод был не просто физическим ощущением, он стал унижением. Он, здоровый мужик, сидит в собственной квартире и боится зайти на кухню, потому что там — вражеская территория.
Час прошел в мучениях. Потом свет в коридоре погас, хлопнула дверь спальни. Валентина легла спать. Сергей выждал еще двадцать минут для верности. Тишина. Только холодильник на кухне призывно гудел, как сейф с сокровищами.
Он встал, стараясь не скрипеть паркетом. Крадучись, как вор в чужом доме, он пробрался по коридору. В темноте кухни светился зеленый огонек микроволновки. Сергей подошел к холодильнику, взялся за ручку. Сердце колотилось где-то в горле. Это было жалко, это было низко, но голод диктовал свои правила. «Возьму только пару кусков колбасы и хлеба, — успокаивал он себя. — Она даже не заметит. В конце концов, это общий холодильник, я за электричество тоже когда-то платил».
Дверца чмокнула, открываясь. Желтый свет озарил полки. Рай. Кастрюля с капустой, тарелка с нарезанным сыром, палка сервелата, банка сметаны. Рука Сергея сама потянулась к колбасе. Он уже чувствовал этот соленый, мясной вкус на языке.
— Положи на место, — голос прозвучал из темноты угла резко, как щелчок кнута.
Сергей вздрогнул так сильно, что выронил палку колбасы. Она упала на пол и покатилась под стол. Он резко обернулся.
Валентина сидела на табуретке в самом темном углу кухни, скрестив ноги. Она не спала. Она сидела в темноте и ждала. В руках у неё дымилась кружка с чаем, а глаза блестели в свете открытого холодильника холодным, насмешливым блеском.
— Ты… ты чего пугаешь?! — выдохнул Сергей, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. Он попытался придать себе независимый вид, но, стоя на коленях перед открытым холодильником в трусах и майке, это было сложно. — Я попить хотел. Воды.
— Воды? — Валентина сделала глоток чая, не сводя с него взгляда. — А колбаса тебе зачем? Закусывать воду? Ты же гордый, Сережа. Ты же независимый самец. Что случилось? Твои принципы растворились в желудочном соке?
Сергей поднял колбасу с пола, отряхнул её и с вызовом положил на полку.
— Да подавись ты своей колбасой! Жалко тебе, что ли? Кусок хлеба пожалела для мужа? Я, между прочим, работаю!
— Я тоже работаю, — спокойно парировала она. — Но я после работы иду в магазин, трачу свои деньги, потом стою у плиты. А ты после работы едешь в магазин автозапчастей. Я видела пакет в прихожей. Что там? Очередная блестящая хрень для твоей развалюхи?
— Это насадка на рычаг КПП! — огрызнулся Сергей, захлопывая холодильник, чтобы спрятаться от света, который выставлял его ничтожество напоказ. — И не развалюха, а автомобиль! Тебе не понять!
— Ну почему же, я прекрасно понимаю, — Валентина встала и включила верхний свет. Сергей зажмурился. — Ты сделал выбор. Ты купил кусок пластика вместо ужина. Так иди и ешь его. Грызи эту насадку. Посоли её, поперчи. Может, она вкусная? А мою еду не смей трогать. Это называется воровство, дорогой. Крысятничество.
— Крысятничество?! — взревел Сергей. Голод и унижение сорвали последние тормоза. — Да как ты смеешь так со мной разговаривать?! Я хозяин в этом доме! Я мужик! Я имею право открыть холодильник и взять то, что там лежит! Мы семья или кто?
— Мы — соседи, — отрезала Валентина, подходя к нему вплотную. Она была ниже его на голову, но сейчас казалась огромной скалой, о которую разбивались его жалкие волны гнева. — Семья закончилась ровно тогда, когда ты сказал, что мои проблемы — это мои проблемы, а твои деньги — это твои деньги. Ты хотел патриархата? Получай. Только в настоящем патриархате мужчина мамонта приносит, а не наклейки на бампер. А ты — паразит, Сережа. Обычный бытовой паразит.
Она взяла со столешницы яблоко — сочное, красное, налитое. Подбросила его в руке.
— Хочешь? — спросила она.
Сергей невольно потянулся рукой.
— Сто рублей, — произнесла она без тени улыбки. — Наличными. Или переводом на карту. Прямо сейчас.
— Ты чокнулась… — прошептал он, опуская руку. — Продаешь мужу яблоко?
— Продаю соседу продукт питания, — поправила она. — Рыночные отношения, милый. Ты же любишь капитализм? Нет денег — нет товара. Иди в комнату. Иди и смотри на свою насадку. Может, от её сияния сытнее станет.
Она откусила яблоко с громким хрустом, глядя ему прямо в глаза.
— Вон отсюда, — тихо, но властно сказала она. — Пока я на замок холодильник не закрыла. Или цепь на него не повесила, как ты на свои колеса.
Сергей стоял, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ему хотелось ударить её, разнести эту кухню, перевернуть холодильник. Но он был слаб. Физически слаб от голода, и морально раздавлен её железобетонной правотой. Он понял, что она не шутит. Она действительно будет смотреть, как он подыхает от голода, и продолжит жевать свое яблоко.
Он развернулся и поплелся в комнату. Ноги были ватными. Он упал на диван, нащупал рукой холодный металл новой насадки. Она больше не казалась красивой. Это был просто кусок мертвого, бесполезного железа, который он выменял на собственное достоинство. А из кухни доносился хруст сочного яблока — звук, который теперь казался ему страшнее любого скандала.
— Послушай меня внимательно, Валя. Этот цирк затянулся, и мне это надоело. Я долго терпел, думал, у тебя ПМС или просто вожжа под хвост попала, но сейчас мы с тобой поговорим как взрослые люди.
Субботнее утро началось не с кофе и не с солнечных лучей, а с тяжелого, свинцового голоса Сергея. Он стоял в дверном проеме кухни, загораживая собой выход. За три дня вынужденной голодовки его лицо осунулось, под глазами залегли темные тени, а щетина превратилась в неопрятную бороду. Он выглядел как человек, который готов на преступление ради бутерброда, но все еще пытается сохранить остатки былого величия.
Валентина сидела за столом, спокойно намазывая масло на хрустящий тост. Рядом дымилась чашка свежесваренного кофе, аромат которого заполнял кухню, дразня обоняние Сергея. Она даже не подняла голову на его тираду. Нож ритмично шкрябал по поджаренной корке хлеба — шкряб, шкряб, шкряб. Этот звук бесил Сергея больше, чем ее молчание.
— Я с тобой разговариваю! — рявкнул он, делая шаг вперед и ударяя ладонью по столу. Чашка с кофе подпрыгнула, расплескав коричневую лужицу на скатерть. — Ты сейчас же встаешь, берешь продукты и готовишь нормальный завтрак. На двоих. Я муж, я глава семьи, и я не позволю морить себя голодом в собственном доме из-за твоих бабских капризов. Ты меня услышала?
Валентина медленно отложила нож. Она подняла на него взгляд — абсолютно пустой, прозрачный, как вода в осенней луже. В этом взгляде не было ни страха, ни злости, ни даже презрения. Там было ничего. И это «ничего» пугало сильнее, чем истерика.
— Глава семьи? — переспросила она ровным тоном. — Глава семьи, Сережа, это тот, кто несет ответственность. Тот, кто знает, что в доме закончился стиральный порошок, и покупает его, а не светодиодную ленту. Тот, кто знает, что ребенку нужны витамины, а жене — новые сапоги. А ты — не глава. Ты — квартирант. Приживалка с завышенным чувством собственной важности.
— Заткнись! — Сергей схватил ее тарелку с тостом и швырнул ее в раковину. Керамика разлетелась на осколки с резким, визгливым звоном. — Я работаю! Я устаю! Я имею право на свои увлечения! А ты обязана обеспечивать тыл! Ты обязана кормить мужа! Это закон природы, если хочешь!
— Законы природы здесь больше не работают, — Валентина встала. Она подошла к холодильнику, открыла дверцу и достала с верхней полки толстый черный перманентный маркер.
Сергей опешил, наблюдая за ее действиями. Он ожидал слез, криков, ответных оскорблений, но не этого. Валентина сняла колпачок и с противным скрипом провела жирную черную черту прямо по внутренней стенке холодильника, разделяя пространство ровно пополам. Затем она проделала то же самое с полками на дверце. Скрип маркера по пластику был похож на звук ножа по стеклу.
— Видишь эту линию? — спросила она, указывая маркером на черную границу. — Все, что выше — мое. Все, что ниже — твое. Твоя территория пуста, Сережа. Там только лед и запах безнадежности. Хочешь есть? Положи туда еду. Купи ее. Принеси.
— Ты совсем рехнулась… — прошептал Сергей, глядя на испорченный пластик холодильника. — Ты мне условия ставишь? Мне?! Да я сейчас возьму и съем все, что захочу! Я выломаю этот чертов ящик!
— Попробуй, — кивнула она. — А потом я возьму молоток и пройдусь по твоей машине. По фарам, по стеклам, по твоим драгоценным литым дискам. Одно твое движение в сторону моей полки — и твоя «Ласточка» превратится в груду металлолома. И поверь, я это сделаю. Мне терять нечего. Я и так три года жила с человеком, который любит кусок железа больше, чем живых людей.
Сергей замер. Он смотрел в ее глаза и понимал: она не блефует. Эта женщина, которая годами штопала его носки и экономила на себе, чтобы купить ему подарок на день рождения, исчезла. Вместо нее стоял холодный, расчетливый враг.
— Ах так… — протянул он, кривя губы в злой ухмылке. — Ладно. Война так война. Только потом не приползай. Денег ты от меня не увидишь ни копейки. За квартиру плати сама. За свет, за воду. Разделили бюджет? Отлично. Посмотрим, как ты взвоешь, когда придут счета.
Валентина усмехнулась. Она полезла в карман домашнего халата и достала свою зарплатную карту. Ту самую, на которую он всегда рассчитывал, когда проматывал свой аванс на запчасти. Ту самую, с которой оплачивалась еда, коммуналка и интернет.
— Счетов не будет, Сережа. Вернее, они будут, но не для меня. Я вчера перевела все свои накопления на новый счет. А это… — она покрутила пластиком перед его носом. — Это просто кусок пластика. Символ твоей халявы.
Она взяла со столешницы кухонные ножницы — большие, тяжелые, для разделки рыбы.
— Стой! — дернулся Сергей, инстинктивно понимая, что сейчас произойдет что-то непоправимое. — Ты что делаешь? Там же еще оставалось!
Валентина с усилием сомкнула лезвия. Раздался сухой, громкий хруст. Карта разломилась пополам. Чип отлетел на пол. Она сделала еще одно движение — и половинки превратились в четвертинки. Пластиковый дождь посыпался к ногам мужа.
— Всё, — сказала она, отбрасывая ножницы. — Кормушка закрыта. Финита ля комедия. С этого момента мы соседи в коммунальной квартире. Я плачу за свою долю квартплаты. Ты — за свою. Я покупаю еду себе. Ты — себе. И еще одно.
Она прошла в коридор. Сергей, как завороженный, поплелся за ней, наступая на осколки пластика. Валентина подошла к роутеру, мигающему веселыми зелеными огоньками.
— Интернет оформлен на меня. Оплачивала его я. Ты любишь сидеть на форумах и заказывать детали? Любишь качать фильмы, пока я готовлю?
— Не смей! — заорал Сергей, бросаясь к ней, но было поздно.
Валентина одним резким движением выдернула шнур питания из розетки, а затем, с пугающим спокойствием, перекусила интернет-кабель теми же ножницами. Щелк. И огоньки на роутере погасли навсегда.
— Теперь у тебя есть масса свободного времени, чтобы найти подработку, — сказала она, бросая обрубок кабеля ему под ноги. — Или можешь посидеть в своей машине, послушать музыку. Говорят, новые чехлы очень удобные. Можно их даже пожевать, если совсем прижмет.
Сергей стоял в темном коридоре, глядя на мертвый роутер и куски своей беззаботной жизни, валяющиеся на полу. В квартире повисла не тишина, а вакуум. Воздух стал спертым, тяжелым. Он понял, что только что потерял не просто горячие ужины и интернет. Он потерял фундамент, на котором строил свой эгоизм.
Валентина прошла мимо него в спальню, даже не задев плечом. Щелкнул замок двери.
Сергей остался один. Голодный. Злой. С новой насадкой на рычаг коробки передач, но без будущего. Он пошел на кухню, открыл холодильник и уставился на черную жирную черту, разделившую их жизнь на «до» и «после». На его половине, на нижней полке, одиноко белел след от старого пятна. Больше там не было ничего.
Он сел на табуретку, сжал голову руками и впервые за много лет услышал, как гудит старый холодильник. Гудит монотонно, равнодушно, отсчитывая минуты его новой, холодной и голодной жизни. Ссориться было больше не с кем. Побеждать было некого. Он остался наедине со своим главным врагом — самим собой…
— Милый, твоя мать опять лазит в нашем холодильнике и пересчитывает котлеты! Когда это закончится? — не выдержала я