Воскресенье пахло тушеной говядиной и тревогой. Этот запах, густой и прилипчивый, всегда сопровождал визиты Людмилы Петровны. Она считала, что настоящая женщина должна кормить семью до отвала, и я десять лет покорно ставила на стол это маслянистое доказательство моей состоятельности.
Артем сидел, сгорбившись, стараясь занять как можно меньше места. Его тарелка была почти пуста. Мой двенадцатилетний сын, тонкий и тихий, всегда превращался в невидимку в присутствии бабушки. Его брат, двоюродный, семилетний Егор, громко чавкал, размазывая пюре по скатерти. Его родители, брат Сергея с женой, сегодня не приехали — «заболели», но я знала истинную причину. Они научились избегать этих воскресных пыток.
— Ну, рассказывай, чем отличился? — Людмила Петровна положила ладонь на стриженую голову Егора, будто благословляя трофей. — Наш-то молодец! Первое место на соревнованиях! По борьбе! Настоящий мужик растет, не то что некоторые…
Ее взгляд, острый как шило, скользнул по Артему. Мой сын съежился еще больше. Я почувствовала, как привычный комок — смесь стыда и бессильной ярости — подкатил к горлу. Я сделала глоток воды. Процесс отработанный: вдох, вода, молчание. Десять лет тренировки.
— Папа купил мне новый шлем, — выпалил Егор, — с драконом!
— И правильно! Победителю — лучшая экипировка! — свекровь одобрительно кивнула. — Валентин, слышишь? Нашему чемпиону все лучшее! А ты, Артем, что молчишь? Опять свои каракули рисовал?
Артем пробормотал что-то невнятное. Его «каракули» взяли первое место на городском конкурсе, о чем Людмила Петровна забыла ровно через две минуты после того, как мы ей сообщили.
— Весь в твою мать, книжный червь, — с легким брезгливым сожалением заключила она, обращаясь уже ко мне. — Тебя, Анечка, надо было в спортзал со мной ходить, глядишь, и характер бы окреп, и сына бы правильно воспитала. А то копается в своих красках…
Я посмотрела на Сергея. Мой муж аккуратно отделял жилки от мяса, внимательно изучая тарелку. Его профиль был спокоен, отрешен. Эта его способность — растворяться в моменте, когда становилось неловко, — приводила меня в ярость в первые годы. Потом я просто устала.
— Мама, не надо, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Пусть рисует, если нравится.
Это была его стандартная отмазка. Видимость защиты, за которой — полное согласие с матерью. «Пусть рисует» звучало как «пусть тешится, пока не столкнется с суровой реальностью, которую знаем мы».
— Ладно, ладно, — отмахнулась Людмила Петровна, и в ее голосе появились деловые, стальные нотки. — Кстати, о важном. Мы с Сережей все обсудили.
Сергей на мгновение замер, но быстро восстановился. Значит, он был в курсе. О чем бы то ни было.
— Ту вашу квартиру, — свекровь сделала паузу для значимости, — однушку, что тебе от твоих родителей перепало. Она же пустует, сдаете ее за копейки каким-то студентам. Бесполезное дело.
У меня похолодело внутри. Квартира моих покойных родителей, наш с сыном неприкосновенный запас, островок безопасности в мире, который мне с каждым годом казался все враждебней.
— Мы решили ее продать, — голос Людмилы Петровны резал воздух, как нож масло. — Рыночная цена сейчас хорошая. Деньги пойдут на машину брату Сергея. Ему для карьеры очень нужен надежный автомобиль, а на их зарплату не потянуть. Вы же здесь и так неплохо устроились, все у вас есть.
В комнате повисла тишина, густая, как запах тушенки. Артем перестал дышать. Сергей налил себе воды. Его рука не дрогнула.
Я смотрела на лицо свекрови — уверенное, с легкой усмешкой в уголках губ. Она уже все распределила. Как всегда. Как распределила наш бюджет после свадьбы, как выбирала нам мебель, как пыталась выбрать имя нашему сыну. Моя роль была — кивать и благодарить. Я и кивала. Десять лет.
И вот сейчас, глядя на ее самодовольное лицо, на сгорбленные плечи сына, на своего мужа, который не смел поднять на меня глаза, я почувствовала не взрыв, а странный, леденящий покой. Будто что-то внутри, долго и нудно болевшее, наконец щелкнуло и встало на место.
Я медленно, очень медленно поставила стакан на стол. Звон стекла о дерево прозвучал невероятно громко.
Все взгляды устремились ко мне.
— Нет, — сказала я спокойно, почти тихо. Мое слово прозвучало как выстрел в тире.
Людмила Петровна замерла с поднесенной ко рту вилкой. Ее брови поползли вверх.
— Что… что «нет»? — прошипела она.
— Нет, — повторила я, уже глядя прямо на Сергея. — Не продадим. Это не ваша квартира. Она моя. И она нужна Артему.
Сергей наконец поднял глаза. В них было непонимание, смешанное с паникой. Он не ожидал сопротивления. Никогда не ожидал.
— Анечка, что за тон? — он попытался вложить в голос привычную снисходительную твердость, но получилось слабо. — Мы же все обсудили. Это семейное решение для общего блага.
— С кем ты обсудил? — мой голос все так же не дрожал. — Со мной? Нет. Ты принял решение с мамой. Как всегда. Так вот мое решение — нет.
Людмила Петровна ахнула, оттолкнула тарелку.
— Да как ты смеешь со мной так разговаривать! Сережа, ты слышишь это?! Это благодарность! Мы для вас все, а вы…
— Вы для себя все, — перебила я ее. Впервые в жизни. — Вы для себя. Эта квартира — единственное, что осталось у меня от моей семьи. И последнее, что я позволю вам разбазарить.
Я встала. Ноги были ватными, но держали.
— Артем, собирайся. У тебя завтра в школу.
Сын, с глазами, полными ужаса и какого-то нового, неведомого блеска, кивнул и бросился в свою комнату.
— Ты куда?! Ужин не окончен! — взревела свекровь.
— Наш ужин окончен, — сказала я, не оборачиваясь.
Я вышла в прихожую, прислонилась к прохладной стене. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Из столовой доносился приглушенный, яростный шепот свекрови и сдавленные оправдания Сергея. Звук привычный. Но сегодня он был для меня просто шумом.
Вечером, когда дверь за Артемом закрылась и в доме воцарилась натянутая, звенящая тишина, Сергей вошел в спальню. Лицо его было темным от обиды и злости.
— Ты совсем с катушек слетела? — начал он, стараясь говорить тихо, но срываясь на шипение. — Что это было? Публичный позор! Извинишься перед мамой завтра же!
Я смотрела в темное окно, где отражалась наша с ним искаженная тень — две фигуры, разделенные пропастью шириной в десять лет.
— Я не буду извиняться.
— Аня, хватит! Не спорь со мной и моей мамой! Это не приведет ни к чему хорошему!
Я медленно повернулась к нему. В свете ночника его лицо казалось чужим, изъеденным мелкими червяками злобы и страха.
— Я и не спорю, Сергей, — произнесла я четко, разделяя слова. — Я просто перестала соглашаться. И не буду.
Он замер, разинув рот. Не находил слов. В его глазах читалось полное непонимание — какая-то важная деталь в механизме его мира сломалась, и он не знал, как ее починить. Он привык к спору, к истерикам, к слезам, которые можно было задавить авторитетом или деньгами. А тут было лишь холодное, каменное несогласие. Тишина, которая оказалась громче любого его крика.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. А я осталась смотреть в окно, на отражение женщины, которую почти забыла. И впервые за долгие годы почувствовала не страх перед завтрашним днем, а леденящую, осторожную надежду. Война была объявлена. Но на этот раз я не собиралась сдаваться без боя. Я просто перестала играть по их правилам.
На следующий день дом погрузился в странную, новую для себя реальность. Он не гудел от криков, не злился открыто. Он замер, как животное, почуявшее незнакомый, тревожный запах. Я стала источником этого запаха.
Утро началось с тишины. Я не разбудила Сергея. Раньше я всегда будила его, когда вставала к Артему, ставила чайник, готовила завтрак. Теперь я просто накормила сына, собрала его в школу и молча проводила до двери. Сергей вышел из спальни, когда на кухне уже пахло кофе, но только для меня одной. Он растерянно постоял у стола, глядя на чистую пустую плиту.
— А завтрак? — спросил он, и в его голосе прозвучала не злость, а недоумение.
— Чайник на месте, — ответила я, не отрываясь от экрана ноутбука, где делала правки в макете. — Хлеб в хлебнице. Колбаса в холодильнике.
— Ты же знаешь, я не умею…
— Научишься, — я прервала его, подняв на него взгляд. — Или не научишься. Это уже твой выбор.
Он что-то пробормотал и полез в холодильник. Звук падающей банки, звон ножа о тарелку. Я не обернулась. Раньше мое тело само рвалось на помощь, чтобы остановить этот бытовой хаос. Теперь оно сидело спокойно. Это было удивительное чувство.
Тактика была проста: я перестала делать то, что считала своей обязанностью лишь потому, что так было «всегда». Я перестала быть обслуживающим персоналом. Я просто жила. Существовала в одном пространстве с этим человеком, но больше не старалась это пространство обустроить для его комфорта.
Вечером того же дня я сидела с Артемом за уроками. Сергей пришел поздно, от него пахло не просто работой, а чем-то чужим — кафе, духами, которые не были моими. Он бросил на вешалку куртку, как всегда, не глядя. Она соскользнула и упала в коридоре. Я оставила ее лежать. Через час, проходя мимо, я наступила на рукав. Что-то хрустнуло.
Я наклонилась, чтобы поднять куртку. Из внутреннего кармана выпал сложенный розовый листок. Чек. Из ювелирного магазина. Сумма, за которую можно было купить хороший телефон. Дата — сегодняшняя. Имя покупателя — Сергей. А вот графа «изделие» была заполнена размашистым почерком продавца, я разглядела «подвеска» и что-то нечитаемое. У меня не было подвески. И намека на то, что она может появиться.
В другой карман я, уже сознательно, засунула руку. Пальцы наткнулись на бумажные клочки. Два билета. Сочи. На послезавтрашнее число. У меня в телефоне не было ни одного напоминания о совместной поездке.
Сердце не упало. Оно, наоборот, стало биться медленно и тяжело, как молот. Не было боли. Был холод. Холодный, ясный свет, в котором все вдруг стало видно четко, до отвратительных мелочей. Я достала телефон, сфотографировала чек и билеты. Положила все обратно. Подняла куртку и повесила на крючок. Все тем же движением, которое делала тысячи раз.
— Мам, ты чего? — Артем смотрел на меня из-за двери своей комнаты.
— Ничего, родной. Нашла то, что не искала. Иди делай уроки.
Ночью, лежа рядом с храпящим Сергеем, я думала об этих доказательствах. Они были у меня в телефоне. Как раньше я собирала доказательства его невиновности, находя оправдания каждому опозданию, каждому странному запаху? Теперь я собирала улики. И это было в тысячу раз спокойнее.
На следующий день приехала Людмила Петровна. Без предупреждения, как владелица. Ключ от нашей двери у нее, разумеется, был.
— А, ты здесь, — сказала она, увидев меня в гостиной. Словно я могла быть где-то еще в середине рабочего дня. — Где Сережа?
— На работе, — я не оторвалась от ноутбука. — Вы что, не знали?
— Со мной он не отчитывается, — фыркнула она, снимая пальто. Оно осталось лежать на спинке кресла. Раньше я бы его тут же повесила. Теперь нет. — Я приехала к тебе разговор иметь. После той твоей выходки.
Я закрыла ноутбук.
— Говорите.
— Ты извинишься, — заявила она, садясь напротив и склады руки на животе. — Публично. За ужином. И согласишься на продажу квартиры. Это разумно. Мы все одна семья.
— Мы не одна семья, Людмила Петровна, — сказала я тихо. — Вы — семья: вы, ваш муж, ваши сыновья. Я и Артем — мы так, приложение. Удобное, пока молчало. А извиняться мне не за что. Квартиру продавать не буду.
Ее лицо покраснело.
— Да кто ты такая, чтобы…
— Я хозяйка в этом доме, — перебила я. — По крайней мере, наполовину. И больше не намерена слушать, как вы унижаете моего сына и распоряжаетесь моим имуществом. Если хотите поговорить — говорите вежливо. Или проходите на кухню, чайник там же, где и стоял.
Она онемела от изумления. Задыхаясь, поднялась, схватила свое пальто и, не сказав больше ни слова, вышла, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла.
Вечером Сергей пришел с огромным, безвкусным букетом роз. Дежурные, аптечные. Он протянул его мне, пытаясь сделать виновато-уверенное лицо.
— На, это тебе. Давай больше не ссориться. С мамой я поговорил, она успокоится. А насчет квартиры… еще подумаем.
Я взяла букет. Пахло холодом и сахаром. Я отнесла его на кухню, нашла самую простую вазу, налила воды и поставила на обеденный стол. В центр. Не в нашу спальню, не в гостиную. Туда, где мог видеть каждый.
— Спасибо, — сказала я. — Очень мило.
Он ждал большего. Объятий, слез, может быть, даже благодарности на коленях. Он получил вежливый кивок. Его взгляд скользнул по цветам на столе, и я увидела, как он понял. Это были не «ее» цветы. Это были «общие» цветы. Для общего дома, в котором мы теперь были не муж и жена, а соседи. Его лицо исказилось раздражением, но он сдержался.
После ужина, который мы ели молча, Артем спросил у меня, когда мы уедем к бабушке в Сочи. Сергей поперхнулся водой.
— Какая бабушка? — спросил я, глядя прямо на мужа.
— Ну, ты же говорила папе по телефону, когда я играл… билеты купить, чтоб мы все поехали…
— Никуда мы не едем, — сказал Сергей быстро, слишком быстро. — Бабушка занята. Это я… по работе, может, командировка.
Артем покраснел и замолчал, чувствуя, что спугнул какую-то важную и непонятную взрослым тайну. Я поймала взгляд Сергея. В его глазах мелькнула паника, а затем — вызов. Мол, что ты сделаешь?
Я улыбнулась. Тонко, только уголками губ.
— Понятно, — сказала я. — Очень жаль. А цветы, кстати, красивые. Жаль, что подвески к ним не было.
Он побледнел так, что даже губы посветлели. Он понял все. Понял, что я знаю. И понял, что я не буду скандалить. Это было страшнее любой истерики. Он встал и вышел из-за стола, оставив половину порции.
Позже, укладывая Артема, я услышала его тихий вопрос:
— Мама, мы с папой теперь враги?
Я села на край кровати, погладила его по волосам.
— Нет, родной. Враги — это когда ненавидят. Мы не враги. Мы просто… перестали понимать друг друга. А иногда, чтобы тебя услышали, нужно не кричать, а наоборот — перестать шептать. Понимаешь?
Он подумал и кивнул, не до конца понимая, но доверяя мне.
— А он обижается на тебя?
— Да, — честно ответила я. — Он обижается, потому что я перестала играть в старую игру. А правила новой он не знает. И боится их узнать.
Я выключила свет и вышла. В гостиной горел только торшер. Возле него лежала куртка Сергея. И на блестящей ткани, на самом виду, лежал тот самый розовый чек. Он его выложил. Провокация. Смотри, мол, вот он, я даже не скрываю. Что ты сделаешь?
Я прошла мимо, взяла с дивана свой плед и пошла в спальню. Чек остался лежать там, где он его положил. Пусть лежит. Пусть ржавеет от собственной наглости.
Лежа в темноте, я ловила себя на мысли, которая раньше показалась бы мне кощунственной. Раньше я боялась, что он разлюбит. Теперь я боялась, что он подойдет обнять. От одной мысли о его прикосновении меня физически тошнило. Дом стал полем боя, где главным оружием было мое равнодушие. И я только начинала учиться им пользоваться.
Тишина в доме стала густой, плотной, как вата. В ней тонули звуки шагов, звон посуды, редкие дежурные фразы. Мы с Сергеем превратились в двух призраков, молчаливо сосуществующих на одной территории. Розовый чек так и пролежал на подлокотнике кресла три дня, пока я не смела его вместе с пылью в мусорное ведро. Не порвала, не спрятала — выбросила, как обертку от конфеты. Я видела, как он заметил это. Его лицо дернулось.
Мне нужно было понять, с кем я имею дело. Нет, не с мужем — его я, казалось, знала. Мне нужно было понять, с какой именно ложью я столкнулась. И я начала осторожные раскопки.
Повод нашелся сам. Позвонила Лена, моя бывшая однокурсница, которая чудом устроилась в ту же крупную фирму, где царил Сергей, правда, в другом отделе.
— Ань, привет, как жизнь? — в ее голосе была та самая нотка, с которой начинаются сплетни.
Мы поболтали о пустом, и я, словно невзначай, вставила:
— Сережа вот совсем пропадает на работе, даже не пожаловаться. Говорит, новый проект горит, команда молодая, нервная.
— О, да, я слышала про его «команду», — фыркнула Лена. — Ольжка, эта его новенькая зам-менеджера, прямо комета. Карьеру делает семимильными шагами. Ходят слухи…
Она умолкла, понимая, что зашла слишком далеко.
— Какие слухи? — мой голос звучал ровно, будто мне было просто любопытно.
— Да ну, ерунда… что она не только мозги включает, но и другие части тела, чтобы начальство заметило. Про твоего, кстати, тоже шепчутся, что он под ее каблуком быстро оказался. Она же родственница кого-то из высшего руководства. Такое себе протеже.
Ольга. Имя обрело плоть. Это не была влюбленность. Это был расчетливый симбиоз: ее молодость, наглость и связи — его положение, которое она явно намеревалась занять. Карьеризм в чистом виде, замешанный на взаимной выгоде. Моя тошнота сменилась холодным любопытством. Значит, билеты в Сочи — не романтическое путешествие, а, возможно, деловая поездка под прикрытием. Или не только деловая. Но сути это не меняло.
Чтобы отвлечься, я пошла в гараж — забрать старые детские книги для Артема. Гараж был царством свекра, Валентина Ивановича. Там пахло бензином, старым деревом и одиночеством.
Он сидел на ящике перед верстаком, что-то ковырял паяльником. Увидев меня, кивнул.
— Ань, заходи. Книги в той коробке.
Я стала перебирать книги. Тишина была не неловкой, а усталой. Он первым ее нарушил, тяжело вздохнув.
— Людку твою опять дома колбасит. Из-за тебя. Из-за квартиры.
— Я ничего плохого не сделала, Валентин Иванович. Я просто перестала быть тряпкой.
— Знаю я, знаю, — он отложил паяльник, потянулся к старой, замызганной фляжке, отхлебнул. — Она у меня всю жизнь так. Всех под свой колпак. И Сережу своего вылепила по своему образу и подобию… Точнее, пыталась.
Он снова глотнул, и язык его развязался.
— Ты думаешь, он сам такой пробивной? Ан нет. Все с маминой подачи. И на ту работу его устроила — там шурин ее подруги, Савельев, начальником был. По блату. А он теперь из себя короля делает… Карточный домик, Ань. Карточный домик.
Слова падали, как тяжелые капли, размывая глянцевую картинку успешного мужа. Система кумовства, круговая порука. Сергей был не самостоятельной фигурой, а пешкой в игре своей матери, которая теперь, возможно, теряла над ним контроль. И он, чтобы удержаться, искал новых покровителей. Таких как Ольга.
— Почему вы мне это говорите? — спросила я тихо.
Он посмотрел на меня усталыми, красноватыми глазами.
— Потому что ты — не карта. Ты — живой человек. И Артем твой — живой. А они в своей игре уже и не различают, где игра, а где жизнь. Бойся, Аня. Бойся, когда карточный домик начнет падать. Он на всех сверху посыпется.
Я взяла коробку с книгами. Слова свекора не были предупреждением. Они были констатацией факта. Война уже шла. Просто они еще не все это осознали.
Через два дня Людмила Петровна приехала снова. На этот раз — с стратегическим визитом. Она застала одну меня. Артем должен был вернуться из школы через час.
— Сережа говорит, ты уперлась, как баран, — начала она без предисловий, стоя посреди гостиной, как полководец на поле боя. — Никакого воспитания. Нужно с ребенком поговорить. Он хоть умнее матери окажется.
— С Артемом разговаривать не о чем. И вы с ним разговаривать не будете, — сказала я, оставаясь сидеть на диване.
— Посмотрим, — язвительно бросила она.
И села ждать. Молча. Давя своим присутствием. Я ушла в свою комнату работать, оставив ее одну. Пусть сидит.
Артем вернулся, увидел бабушку, и вся его натура сжалась в комок. Он тихо поздоровался и потопал к себе.
— Артем! — властно окликнула его свекровь. — Иди сюда. Поговорить надо.
Он вышел, неся в руках альбом для рисования, как щит.
— Положи эту ерунду, — сказала она. — Садись. Слушай бабушку. Твоя мать ведет себя недостойно. Рушит семью. Но семья — это главное. Папа всегда слушался бабушку, и ты посмотри, каким человеком вырос. Уважаемым. Нужно слушаться старших. Умей промолчать ради мира. Маме своей объясни, чтобы она образумливалась.
Она говорила плавно, назидательно, тем самым тоном, который не допускал возражений. Артем смотрел в пол, его пальцы белели, сжимая альбом.
— Ты — мужчина, на тебе ответственность. Успокой мать. Скажи, что квартира — это ерунда. Главное — чтобы в семье лад был. Понял?
Артем поднял голову. Его лицо было бледным, а глаза горели каким-то странным, недетским огнем. Он посмотрел сначала на меня. Я молчала. Я дала ему эту возможность — выбора.
— Бабушка, — тихо, но четко сказал он. — Папа вас не слушался. Он вас боялся. И сейчас боится.
Людмила Петровна аж подпрыгнула на месте.
— Что?! Как ты разговариваешь?!
— А я, — продолжил Артем, и его голос окреп, — я вас не боюсь. И мама — молодец. Она больше не молчит. И я — тоже.
Он развернулся и ушел в свою комнату, закрыв дверь. Не хлопнув. Просто закрыв.
Свекровь остолбенела. Ее оружие — давление, авторитет, привычная иерархия — дало осечку. Перед этим щуплым мальчиком с альбомом. Она обернулась ко мне. В ее глазах кипела ярость, но сквозь нее проглядывало что-то новое — растерянность, почти страх.
— Довоспитывала? — спокойно спросила я.
Она, не сказав ни слова, схватила сумку и выбежала из дома.
Я сидела, прислушиваясь к тишине. Во мне не было торжества. Была гордость за сына и леденящая душу уверенность: следующий их удар будет подлее. Они не простят такого унижения.
Удар пришел оттуда, откуда я не ждала. Вечером раздался звонок. Голос в трубке был старческим, взволнованным — наша соседка по квартире моих родителей, тетя Галина, добрая и всегда пьянствующая, но бесконечно преданная памяти моей мамы.
— Анечка, родная, ты меня извини, что беспокою… — она говорила шепотом. — Сюда тут мужчина приходил, такой… в пиджаке. С твоим мужем. Они в квартиру просились, говорили, ты разрешила показать. Я из-за двери слышала. Твой-то Сергей говорил: «Жена не против, но просит пока тихо, чтобы соседи не беспокоились». А тот, в пиджаке: «Понимаю, тихая продажа». Анечка, я растерялась, не вышла… Это правда? Ты продаешь?
Мир вокруг поплыл. Я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Тихо. Он решил действовать тихо. Украсть. Продать за моей спиной, пользуясь тем, что я числюсь в доверенности, которую когда-то, в пору любви и глупости, тоже на него оформила. Он думал, я не замечу? Или надеялся, что к моменту, когда замечу, будет уже поздно?
— Нет, тетя Галя, не правда. Ничего не продается. Спасибо вам огромное. Вы как ангел-хранитель.
— Ох, родная… Будь осторожна. Мужик-то твой… глаза бегающие.
Я положила трубку. Руки не дрожали. Внутри все застыло, превратилось в абсолютный, полярный лед. Страх испарился. Осталась только ясность.
Он перешел черту. Не просто предал. Он попытался украсть. У своего сына. Ради одобрения матери и, возможно, ради денег, которые могли понадобиться для его новой «карьеры» с Ольгой.
Я подошла к окну. На улице смеркалось. Где-то там был он, мой муж, который уже не был мужем. Который был вором и врагом.
Карточный домик, как сказал свекор, действительно начал падать. И теперь у меня был выбор: отскочить в сторону или дать ему рухнуть, накрыв собой тех, кто его строил. Но я решила иначе. Я решила аккуратно вытащить из-под него свою жизнь и жизнь своего сына. А потом посмотреть, как они там, в пыли и обломках, будут разбираться друг с другом.
Я взяла телефон. Сделала еще один снимок. На этот раз — открытой на столе доверенности. Следующее доказательство. В моей копилке их становилось все больше. Скоро придет время предъявить счет.
На следующий день после звонка тети Гали я проснулась с ощущением ледяной тяжести на душе. Но это была не паника. Это была концентрация. Вчера я была жертвой, узнавшей об обмане. Сегодня я стала стратегом, готовящим ответный удар.
Сергей ночевал дома, притворяясь спящим. Я слышала его неровное дыхание. Он ждал, что я наброшусь с вопросами о риелторе. Я молчала. Мое молчание, должно быть, сводило его с ума.
Пока Артем был в школе, а Сергей на работе, я надела простое платье, собрала волосы в тугой узел и отправилась в юридическую консультацию. Маленький кабинет в старом здании пах бумагой и кофе. Молодая женщина-юрист, Елена Викторовна, выслушала меня, не перебивая, лишь изредка делая пометки.
— Итак, вы хотите не только предотвратить продажу квартиры без вашего согласия, но и собрать доказательства систематического нарушения ваших прав в браке? — уточнила она.
— Я хочу быть готова ко всему, — ответила я. — И хочу, чтобы мой сын остался при своем.
— Судя по доверенности, которую вы мне показали, ваш муж действительно может попытаться совершить сделку. Но при наличии вашего письменного несогласия и нашей предварительной блокировки через Росреестр, это будет невозможно. Что касается остального… Записи разговоров, где вы не предупреждаете о записи, в суде не примут. Но они могут стать рычагом давления. Фотографии чеков, билетов — косвенные улики. Главное — фиксация фактов. Действуйте спокойно и документируйте все.
Она дала мне четкие инструкции: как написать заявление о запрете регистрации сделок с моей собственностью, какие документы собрать. Я вышла от нее, чувствуя под ногами не зыбкий песок, а твердую плиту. Закон был на моей стороне. Это знание придавало сил больше, чем любая ярость.
Вечером, когда Сергей вернулся, я объявила, что завтра к нам приедет брат с женой и свекровь.
— С чего это? — насторожился он.
— Людмила Петровна сама предложила. Говорит, нужно собраться и спокойно все обсудить, как взрослые людям. Я согласилась.
Я сказала это ровным, почти мирным тоном. Он смотрел на меня с недоверием, но в его глазах загорелась надежда. Он решил, что я сдаюсь. Что давление матери и предстоящий «семейный совет» сломают меня. Он даже кивнул, пытаясь скрыть облегчение.
— Правильно. Наконец-то по-взрослому.
На следующий день они явились в полном составе. Брат Сергея, Дмитрий, с женой Леной выглядели настороженно. Они уже были в курсе истории с квартирой, и их интерес был животным и прямым: они чувствовали, что дело пахнет их будущей машиной. Людмила Петровна восседала во главе стола, излучая торжествующую властность. Она явно считала, что собрала совет, чтобы вынести мне окончательный приговор. Свекор, Валентин Иванович, сидел в стороне, сгорбившись, и смотрел в свою тарелку.
Стол был накрыт богато. Я готовила. Это был мой последний ужин в этой роли. Артем сидел рядом со мной, его нога слегка дрожала. Я положила свою ладонь ему на колено — успокаивающе. Я была спокойна. Пусто и спокойна.
Разговор начался с пустых фраз о погоде, работе Дмитрия. Пили вино. Напряжение нарастало, как гул перед грозой. Наконец, Людмила Петровна откашлялась, отпила воды и начала свою речь.
— Ну вот, собрались по-семейному. Без криков, без истерик. Анечка, я рада, что ты одумалась и пошла навстречу. Давай обсудим все цивилизованно. По поводу квартиры. Мы понимаем, ты привязана к памяти родителей. Но нужно смотреть в будущее. Деньги от продажи пойдут на благое дело — на поддержку брата. А вы с Сережей молодцы, вы и так справитесь. Ну что, может, выпьем за разумное решение?
Она подняла бокал. Все, кроме меня и Артема, потянулись к своим. Я не двинулась.
— Я не одумалась, Людмила Петровна, — сказала я тихо. Все замерли с бокалами в воздухе. — И я не собираюсь продавать квартиру. И обсудить я хотела кое-что другое.
— Опять начинается? — свекровь грохнула бокал о стол. Вино расплескалось красной лужей. — Сережа!
Сергей тяжело вздохнул.
— Аня, давай не портить вечер. Мама права.
— Права на что? — я повернулась к нему. — На то, чтобы ты тайком от меня приводил риелтора в мою квартиру? На то, чтобы врать соседям, что я «не против»?
В комнате стало тихо. Дмитрий с женой переглянулись. Свекор поднял голову.
— Что за бред? — попытался забрызгать Сергей, но голос его дрогнул.
— Тетя Галя, наша соседка, слышала ваш разговор. «Тихая продажа» — так, кажется? — я не отводила от него взгляда. — Ты хотел украсть. У собственного сына.
— Да что ты мелешь! — вскочил со стула Сергей, красный от ярости и стыда. — Это ты семью рушишь! Из-за своих обид!
— Не из-за обид, — поправила я его. — Из-за предательства.
Я медленно достала из кармана свой телефон. Положила его на середину стола, рядом с красной лужей вина. Все взгляды прилипли к темному экрану.
— Ты любишь, Сергей, все решать тихо. Семейно. Вот давай и решим. Прямо сейчас.
Я открыла список контактов, нашла сохраненный номер и нажала кнопку вызова. Включила громкую связь. Звонок был продолжительным. Сердце стучало ровно, как метроном. Я смотрела на Сергея. Он побледнел, поняв, что происходит, но было уже поздно.
В трубке щелкнуло, раздался бодрый мужской голос:
— Алло, Сергей? Привет! Ну что, едем завтра смотреть ту однокомнатную? Твоя мама сказала, покупатель уже готов, деньги на руках, можем быстро оформить…
Голос звучал громко и четко, заполняя собой мертвую тишину столовой. Дмитрий выронил вилку. Лена схватилась за салфетку. Людмила Петровна сидела с открытым ртом, ее лицо из красного стало землистым. Валентин Иванович медленно покачал головой.
Я нажала на рычаг отбоя. Звонок прервался.
— Это… это подстава! — хрипло выкрикнул Сергей, но в его крике не было силы, лишь животный страх. — Ты с кем-то сговорилась!
— С тетей Галей? — спокойно спросила я. — Или с вашим семейным риелтором? Тот, кстати, очень деловой.
Я перевела взгляд на свекровь.
— Людмила Петровна, это вы, кажется, сказали, что покупатель готов? Значит, это и ваше решение? Продать то, что вам не принадлежит, обманом?
Она не нашлась что ответить. Ее механизм давления дал сбой в самый ответственный момент.
— Это все для семьи… — начала она, но голос ее сорвался.
— Для семьи? — я повернулась к Дмитрию и Лене. — Вам, наверное, интересно, на какую именно машину идут деньги от продажи моей квартиры? На новую иномарку вашему мужу? Пока у вас самих ипотека и старый автомобиль?
Я видела, как в их глазах понимание сменилось холодной злостью. Жадность — прекрасный мотиватор. Они почуяли, что их обвели, что их будущая машина может быть куплена ценой скандала, в который их втянули.
— Мама, это правда? — тихо, но с металлом в голосе спросил Дмитрий, глядя на свою мать. — Вы нам говорили, что это общие накопления…
— Да вы что, как маленькие! — взорвалась Людмила Петровна, переводя стрелки. — Все ради вас же! А она нас тут раскалывает!
Я не дала ей разойтись. Я посмотрела на свекра.
— Валентин Иванович, а вы в курсе, что ваша «семейная» пенсия, которую вы откладывали на черный день, тоже, видимо, пойдет на этот общий котел? На машину, которая, как я понимаю, нужна для карьеры? Той самой карьеры, которая держится на блате и на покровительстве некоей Ольги?
Я произнесла это имя специально. Оно прозвучало, как пощечина. Сергей аж подпрыгнул.
— При чем тут Ольга?! Ты совсем чокнутая!
— При том, — сказала я, все так же глядя на свекра, который теперь смотрел на сына с каким-то новым, горьким пониманием. — Что карьеру свою он строит не умом, а связями. Сначала вашими, Людмила Петровна. А теперь, видимо, и другими, более личными.
В комнате воцарился хаос. Дмитрий с женой засыпали свекровь вопросами о деньгах. Людмила Петровна орала на Сергея, что он все провалил. Сергей, затравленный, метался между матерью и братом, пытаясь оправдаться.
Я встала. Артем встал следом, крепко взяв меня за руку. Его ладонь была теплой и твердой.
— Шумьте тише, — сказала я, но мой голос перекрыл гам. Все замолчали, уставившись на меня. — А то соседи услышат. А вы же так любите все делать тихо. Семейно.
Я обвела взглядом их лица — перекошенные злобой, растерянностью, алчностью. И почувствовала не торжество, а бесконечную усталость и брезгливость.
— Я же не спорила, — произнесла я четко, глядя прямо в глаза Сергею. — Я просто перестала с вами играть в одну игру. А правила вашей игры — они воняют. Продажностью. Подлостью. И ложью.
Я взяла со стола свой телефон, повернулась и пошла к выходу, ведя за собой сына. Сзади нарастал новый визг, обвинения, крики. Но это уже был не мой скандал. Это был крах их маленького, гнилого мирка. И мы с Артемом вышли из него, хлопнув дверью. В первый раз по-настоящему.
Тот вечер не закончился за хлопнувшей дверью. Он продолжился внутри, за той самой дверью, гулом голосов, звоном разбитой посуды и слезами. Мы с Артемом стояли в прихожей, слушая этот адский хор. Я не спешила уходить. Мне нужно было убедиться, что у меня есть время. Что они слишком заняты друг другом.
— Мама, они там… перебьют друг друга? — спросил Артем, прижимаясь ко мне.
— Нет. Они слишком себя любят для этого. Они будут грызться, как крысы в одной клетке. А нам пора.
Я уже почти открыла дверь, чтобы выйти, когда из-за спины раздался новый, резкий звук — звонок в дверь. Не обычный, а настойчивый, требовательный. Я замерла. В квартире на секунду стихло. Потом чьи-то шаги — тяжелые, сердитые. Дверь рывком распахнул Сергей. Он был багровый, с помятым воротником, глаза бегали. Увидев меня в прихожей, он лишь злобно блеснул взглядом и уставился на порог.
На пороге стояла она. Я узнала ее сразу, хотя видела лишь однажды мельком на корпоративе. Ольга. Высокая, в дорогом, но вызывающем пальто, с безупречной укладкой и холодными, оценивающими глазами. От нее пахло морозом и дорогими духами с примесью самоуверенности.
— Серёж, ты задерживаешься, — начала она игриво-укоризненным тоном, даже не заглянув вглубь прихожей. — Мы же с тобой договаривались на семь, а уже… — Она бросила взгляд на часы, и тут же ее взгляд скользнул за спину Сергея, уловив движение в коридоре. Она увидела меня. Увидела Артема. Увидела выбежавшую из кухни Людмилу Петровну с размазанной тушью и Дмитрия с перекошенным от гнева лицом. Ее уверенность дала трещину, но лишь на долю секунды. Карьеристка и актриса в ней взяли верх.
Она поправила сумку на плече, и ее голос сменил окраску, стал деловым и гладким.
— О, прошу прощения. Я, кажется, не вовремя. У вас семейное мероприятие.
— Что тебе надо? — прошипел Сергей, и в его голосе была паника. Паника животного, загнанного в угол.
— Надо обсудить те документы, которые ты мне передал для Савельева, — сказала она четко, делая ударение на имени начальника, шурина подруги свекрови. — Там есть нюансы. Очень важные. Но раз ты занят…
— Какие документы? — раздался хриплый голос Людмилы Петровны. Она протиснулась вперед, отодвинув сына. Ее материнское чутье, всегда направленное на контроль, уловило опасность. — О чем она говорит, Сережа?
— Ни о чем, мам, рабочие моменты! — почти взвыл Сергей, пытаясь загородить Ольгу от взглядов семьи.
— Рабочие? — Ольга тонко улыбнулась. Ее взгляд скользнул по мне, и я увидела в нем не презрение к жене, а что-то другое — расчетливую оценку союзника в деле уничтожения общего врага. Она понимала, что здесь творится что-то, что может сломать Сергея окончательно. И, похоже, ей это было на руку. — Ну, если вы называете «рабочими моментами» передачу внутренней отчетности конкурентам, чтобы подсидеть начальника отдела, то да, рабочие.
Она произнесла это легко, словно обсуждала погоду. Но в маленькой прихожей слова упали, как бомбы.
Наступила мертвая тишина. Даже я, ожидавшая чего угодно, но не этого, застыла. Сергей не просто изменял. Он сливал информацию. Рисковал не только семьей, но и свободой, репутацией, всем. Ради амбиций? Ради расположения этой женщины? Ради иллюзии, что он сможет прыгнуть выше, чем позволяла мамина «крыша»?
— Что?! — проревел Дмитрий. — Ты, сука, что натворил? Тебя же посадить могут! И фирму втянут! Меня там все знают!
— Сережа… — голос Людмилы Петровны стал вдруг тонким и старым. В ее системе координат сын мог быть слабым, глупым, но он не мог быть преступником. Это разрушало последние опоры ее мира. — Это правда?
Сергей стоял, как плетень, его лицо было серым. Он смотрел на Ольгу с немым вопросом и ужасом. Он, видимо, до сих пор верил, что они — команда. Что она его протеже, его будущее. А она в момент, когда его карточный домик закачался, просто подошла и ткнула в него пальцем, добивая.
— Он думал, это будет наша маленькая тайна и наш общий трамплин, — с ледяным презрением сказала Ольга, обращаясь уже ко всем. — Но, как я вижу, у Сергея Викторовича проблемы с пониманием слова «конфиденциальность» и в семье тоже. Я не могу себе позволить быть связанной с таким… неосторожным сотрудником. Савельеву уже доложено. Думаю, завтра будет интересное совещание.
Она кивнула нам всем, будто завершая деловую презентацию, развернулась и пошла прочь, четко стуча каблуками по лестничной площадке.
В квартире повисло тяжелое, давящее молчание. Сергей медленно сполз по косяку двери и сел на пол, уткнув голову в колени. Он был раздавлен полностью. Как муж — он был пойман в подлости. Как сын — он опозорил мать самым немыслимым образом. Как профессионал — его только что выбросили за борт той, ради кого он, возможно, все это и затеял.
Людмила Петровна смотрела на него не с гневом, а с каким-то пустым недоумением, будто не узнавала свое творение. Дмитрий матерился, хватая себя за голову:
— Идиот! Круглый идиот! Ты нам всем шею свернешь!
Его жена Лена тихо плакала от бессилия.
Я посмотрела на эту картину. На павшего «добытчика», на рушащийся миф о «крепкой семье», на панику мелких хищников, почуявших, что их самих теперь могут сожрать. Никакого удовлетворения. Только глубокая, всепоглощающая усталость и брезгливость.
Я взяла Артема за руку.
— Пойдем, соберем вещи.
Мы прошли в нашу комнату, где у меня с вечера уже стояли две собранные сумки — одна моя, одна его. Я лишь добавила туда его альбомы и коробку с карандашами.
— Куда мы? — спросил он, не удивляясь, а просто констатируя.
— К тете Кате, к моей подруге. На время.
Когда мы вышли с сумками в коридор, они все еще находились там, в ступоре. Наш вид вывел их из оцепенения.
— Ты… ты куда? — поднял на меня мутный взгляд Сергей с пола.
— Мы уходим, — сказала я просто. — Ты, Сергей, должен решить, с кем ты живешь. С мамой. С этой… своей деловой партнершей. Или сам с собой. Нас в этом списке больше нет.
Людмила Петровна попыталась что-то сказать, сделать последний рывок для восстановления контроля:
— И что ты добилась? Смотри, до чего довела! Семью разрушила!
Я остановилась и посмотрела на нее. Впервые без злости, почти с жалостью.
— Я не разрушала семью, Людмила Петровна. Ее не было. Была ваша вотчина. А я в ней была крепостной. Я просто вышла на свободу. Сын мой — тоже.
Я надела пальто, помогла одеться Артему. Никто не двинулся с места, чтобы остановить. Они были парализованы масштабом собственного краха.
Я открыла дверь. Морозный воздух ударил в лицо, чистый и острый.
— Мама, — тихо сказал Артем уже на лестнице. — Папе сейчас очень плохо.
— Да, — ответила я, крепче сжимая его руку. — Но это его боль. Его выбор. Его урок. Наша с тобой задача теперь — не упасть. Понимаешь?
Он кивнул. И мы пошли вниз по ступенькам, оставляя за спиной тухлый запах скандала, страха и распада. Впереди была холодная ночь, диван в гостиной у подруги и неизвестность. Но это была наша с ним неизвестность. Честная. И в этом была крошечная, зябкая надежда.
Комната у Кати была маленькой, заставленной книгами и пахнущей лавандой и старой бумагой. Диван в гостиной оказался жестким, но честным. Мы с Артемом легли под одно одеяло, прижавшись друг к другу, как после кораблекрушения. За окном шумел ночной город, чужой и равнодушный.
Я не плакала. Слезы остались там, в том доме, смешавшись с вином на скатерти и тошнотворным страхом. Здесь было тихо. И от этой тишины звенело в ушах.
Артем долго ворочался, а потом спросил в темноту:
— Мам, а мы теперь не вернемся?
— Не знаю, — честно ответила я. — Не знаю. Но сейчас мы здесь. И мы вместе.
— Мне папу жалко, — прошептал он, и в его голосе дрогнуло.
— Мне тоже, — удивилась я своим словам. — Но жалко не того папу, который был сегодня. А того, который, может быть, мог бы быть другим. Но не стал.
Мы молчали. Я гладила его по волосам, пока его дыхание не стало ровным и глубоким. А сама смотрела в потолок, где свет фонарей рисовал дрожащие тени. Десять лет. Целая жизнь. Она теперь лежала руинами. И я ходила по этим развалинам, ощупывая обломки — былой любви, наивной веры, тысяч уступок. И не находила ничего ценного. Только пыль.
Утром Катя, не задавая лишних вопросов, накормила нас завтраком и ушла на работу, оставив ключ. Мы сидели за ее кухонным столом. Артем ковырял ложкой в каше.
— А в школу?
— Сегодня не пойдешь. Отдохнешь. Завтра разберемся.
Он кивнул с облегчением. Мир за пределами этой кухни казался сейчас слишком огромным и враждебным.
Днем, когда Артем смотрел телевизор, тихо, почти на минимальной громкости, зазвонил мой телефон. Незнакомый номер. Я вышла на балкон — крошечную застекленную клетушку, заваленную ящиками с зимними вещами.
— Алло?
— Анечка, это Валентин Иванович, — послышался смущенный, глуховатый голос. — Я… я не помешал?
Свекор. Я не ожидала.
— Нет. Что случилось?
— Да ничего… то есть, все случилось, конечно. — Он помолчал, слышно было, как он закуривает. — Уехали все. Димка с Ленкой, Людмила… Сережа один там. Я у себя в гараже.
Он снова помолчал, словно собираясь с мыслями.
— Звоню сказать… что ты молодец. Все правильно сделала. Я… я всегда знал, что ты крепкая. Крепче всех нас, одутловатых. Просто терпела. Думал, стерпит. А ты взяла и… выпрямилась.
В его голосе не было лести. Была усталая констатация факта, почти уважение.
— Людмила не придет, — добавил он вдруг. — Она в себя прийти не может. Она не с тобой борется, она с миром, который не по ее правилам. А ты ей этот мир напомнила. Спасибо тебе, хоть и странно это звучит.
— За что спасибо? — спросила я, и голос мой прозвучал сипло.
— За правду. Горькую, вонючую, но правду. Теперь хоть видно, что есть что. — Он кашлянул. — Не бойся их. Они сейчас как щенки слепые. Только друг на друга кидаться. Ты с Артемом держись.
Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Я стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу. Эта неожиданная поддержка со стороны самого тихого и затюканного человека в их системе была как глоток чистой воды в пустыне. Она значила больше, чем все их прошлые одобрения, вместе взятые.
Вечером позвонил Сергей. Его голос был пустым, без интонаций, словно он разговаривал из глубокого колодца.
— Анна.
— Я слушаю.
Он помолчал. Слышно было его дыхание.
— Мама уехала к Диме. Говорит, что я… что я все разрушил. — Он издал звук, похожий на сдавленный смешок. — Брат… брат сказал, чтобы я близко не подходил, пока все не утрясется на работе. Ольга… ее начальство вызвало. Мне завтра на ковер.
Он говорил не для того, чтобы вызвать жалость. Он просто констатировал итоги. Крах всего: семейного статуса, карьеры, иллюзий.
— Я один, — сказал он наконец, и в этих двух словах был весь ужас человека, который впервые в жизни остался наедине с собой. Без маминых советов, без братской спины, без женщины, которая его прикрывала.
Я ждала, что он попросит прощения. Попросит вернуться. Скажет, что все осознал. Он не сказал.
— Что же мы теперь? — спросил он вместо этого, и это был единственный честный вопрос за весь разговор.
Я посмотрела в полуоткрытую дверь балкона. В комнате Артем разбирал свои карандаши, аккуратно раскладывая их по цветам. Его сосредоточенный профиль был островком мира.
— Мы — мама и папа Артема, — сказала я тихо, но четко. — И два чужих человека, которые когда-то сильно ошиблись. Больше мы — ничего, Сергей.
На том конце провода стало тихо. Потом — короткие гудки. Он положил трубку.
Я вернулась в комнату, села рядом с сыном. Он посмотрел на меня.
— Это папа?
— Да.
— Он один?
— Да.
Артем кивнул, в его глазах мелькнула тень той же жалости, что была во мне. Но не тяга вернуться. Просто понимание.
— Он же сильный, — сказал Артем, как бы пытаясь убедить себя. — Он справится.
— Надеюсь, — ответила я. Но в глубине души понимала: его сила была бутафорской. Картонной стеной, за которой прятался испуганный, слабый мальчик. И теперь стена рухнула.
Ночью, когда все стихло, я наконец позволила себе чувства. Не к нему. К себе. К той девушке, которая когда-то поверила в красивую сказку. Ей было так жалко. Она так хотела любви и семьи. И она так долго закрывала глаза, лишь бы не видеть, что сказка превратилась в дешевый, пошлый фарс.
Я украдкой вытерла предательскую слезу, боясь разбудить сына. Она была не о нем. Она была о нас. О потраченном времени. О том, как я сама хоронила себя живьем, думая, что это и есть долг, любовь, семья.
И тогда, в темноте, пришло самое важное понимание. Я боялась его десять лет. Боялась, что он разлюбит, уйдет, разрушит нашу семью. А оказалось, что семьи не было. Была удобная для них декорация. И я в ней играла главную жертву, стараясь изо всех сил, чтобы спектакль продолжался. Я боялась разрушить то, чего никогда не существовало.
С этой мыслью стало и горько, и странно легко. Как будто с плеч свалилась гиря, которую я тащила так долго, что приняла ее за часть себя.
Я повернулась на бок, обняла спящего Артема, прижалась к его теплой спине. У меня не было плана. Не было работы с хорошим доходом. Не было своего угла. Была лишь эта хрупкая, дышащая спина. И тишина, которую больше не нужно было покупать ценой собственного унижения.
Это не была победа. Это было выживание. Чистое, простое, честное. И впервые за много лет я засыпала, не гадая, какое унижение ждет меня завтра. Завтра ждала просто жизнь. Наша жизнь. Страшная и незнакомая. Но наша.
Прошло четыре месяца. Зима, лютовавшая в ночь нашего побега, сдалась под натиском хмурого, промозглого апреля. Снег превратился в грязную кашу, а потом и вовсе исчез, обнажив пожухлую траву и прошлогодний мусор. Так и наша жизнь — буря улеглась, обнажив не уютный луг, а стройплощадку. Но теперь это была наша стройплощадка.
Мы с Артемом жили в маленькой однокомнатной квартирке, которую я сняла в старом районе. Она была на третьем этаже пятиэтажки, с дубовым паркетом, который скрипел на каждый шаг, и окнами во двор-колодец. Но она была нашей. Мы выбирали ее вместе. Артем сказал, что в спальном районе тихо и он сможет рисовать. Я нашла ее за два дня, продав старый золотой браслет — подарок Сергея на пятый год свадьбы, который я никогда не любила.
Я увеличила количество заказов. Работала ночами, когда Артем засыпал. Глаза слипались, спина ныла, но на столе всегда были деньги за аренду, еда и новая пачка хорошей бумаги для сына. Он поступил в художественную студию при Доме культуры. Его преподаватель, суровая женщина с седыми пучками волос, после третьего занятия сказала мне: «У мальчика дар. И, кажется, наконец-то появилось, что выражать. Раньше техника была, а душа — зажата». Я плакала потом, в подъезде, от гордости и какой-то щемящей боли.
Сергей звонил редко. Сначала — раз в неделю, сдавленно спрашивал про Артема. Потом — раз в две. Голос его был ровным, пустым. Он не был уволен с работы, но его, по слухам от Лены, «ушли на тихую должность» — в какой-то филиал подальше от руководства и серьезных проектов. Карьера рухнула. Ольга, как я узнала, благополучно заняла место его бывшего начальника, того самого Савельева, которого тоже, видимо, подсидела. Круг замкнулся.
Сегодня у нас была встреча. В кафе, на нейтральной территории. Для «обсуждения документов», как сухо сказал он в трубку. Я пришла раньше, заказала чай. Сидела и смотрела, как за окном моросит холодный весенний дождь.
Он вошел, и я не сразу его узнала. Не в платье — внешне он был тем же: дорогое пальто, аккуратная стрижка. Но внутри как будто что-то вынули. Он ссутулился. В движениях, всегда таких уверенных, появилась осторожность, почти робость. Он увидел меня, кивнул и направился к столику, сняв пальто. Под ним — чуть мешковатый пиджак. Не его обычный, идеально сидящий по фигуре.
— Привет, — сказал он, садясь.
— Привет.
Неловкое молчание. Официант принес ему кофе. Он долго размешивал сахар, хотя раньше пил черный.
— Как Артем?
— Хорошо. Перешел в новую студию. Его хвалят.
— Это… это хорошо. — Он отпил, поморщился. — Я… я могу помогать. Деньгами. Постоянно.
Это было первое, что он сказал после формальностей. Не «вернитесь», не «прости». «Могу помогать». Как будто речь шла о содержании питомца.
— Пока мы справляемся. Но алименты, разумеется, будут по решению суда. Я подала.
Он кивнул, как будто ждал этого.
— Да, конечно. Справедливо.
Еще молчание. Дождь стучал по стеклу.
— Мама… мама в больнице, — сказал он вдруг, не глядя на меня. — Давление. Нервное потрясение, говорят врачи. Дмитрий… мы не общаемся.
Я слушала. Он выкладывал факты, как инвентарь после пожара: вот что уцелело, а это — сгорело.
— Мне жаль, — сказала я. И это была правда. Мне было жаль эту властную, несчастную женщину, чей мир рухнул вместе с мифами, которые она создала.
— Она все время спрашивает, почему ты… почему так вышло, — он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах не было прежней самоуверенности или злобы. Была усталая пустота и вопрос, на который он, кажется, сам уже нашел ответ. — Я ей говорю: потому что мы с тобой, мама, были неправы. Она не верит.
Я взяла конверт с документами, которые подготовила юрист.
— Вот. Все, что касается раздела имущества и моей квартиры. Моя подпись везде где нужно. Твоя очередь. Ключи от той квартиры я поменяла, и доверенность аннулирована через суд. Так что… все.
Он взял конверт, не глядя, сунул в портфель.
— Спасибо. — Потом, после паузы: — Аня, а что… что было бы, если бы…
Я перебила его. Потому что не было смысла в этих «если бы».
— Не было бы ничего, Сергей. Мы просто дотянули бы до конца, ненавидя друг друга тихо. А Артем вырос бы, думая, что так и надо — лгать и терпеть. Мне нечего сожалеть. Кроме потраченных лет.
Он опустил голову. Он ждал упреков, слез, может, даже пощечины. А я просто констатировала факт. Это было больнее.
— И что же мы теперь? — спросил он снова, тот же вопрос, что задал тогда по телефону. Но теперь в нем не было паники. Было лишь понимание, что ответа нет.
Я посмотрела на него — на этого посеревшего, сломленного человека, который когда-то был моим мужем, моей любовью, моей тюрьмой.
— Мы — мама и папа Артема, — повторила я свои слова, как мантру. — И два чужих человека, которые когда-то сильно ошиблись. Больше мы — ничего.
Он долго смотрел на свои руки, потом резко встал, достал из портфеля кошелек, бросил на стол купюру.
— За все. За чай.
И ушел, не оглядываясь. Его фигура растворилась в серой пелене дождя за окном. Я не почувствовала облегчения. Я почувствовала завершение. Как будто поставила последнюю точку в длинном, мучительном документе.
Я заплатила за чай своей купюрой, его оставила на столе в виде чаевых. Вышла на улицу. Дождь уже почти прекратился, воздух пах мокрым асфальтом и сырой землей — терпким, неприятным, но живым запахом.
Я зашла в школу искусств за Артемом. Он вышел из старого здания с мольбертом под мышкой, в растянутом свитере, весь перепачканный углем. Увидев меня, улыбнулся — не робко, как раньше, а широко, открыто.
— Мам, смотри! — он сунул мне в руки лист. Там был набросок нашего двора-колодца, с кривым фонарем и голыми ветками тополя. Но в этом был свет. Тот самый, которого не хватало в его прежних, техничных, но безжизненных работах.
— Красиво, — сказала я, и слово застряло в горле.
— Преподавательница сказала, что у меня получилась надежда, — серьезно сообщил он, забирая рисунок обратно.
— Надежда?
— Ну да. Что даже в самом тесном дворе можно найти красоту. Если очень захотеть.
Мы пошли домой, болтая о его планах на большую картину. Он нес свой мольберт, как рыцарь — меч. Я шла рядом, чувствуя холодный ветер, пробивающийся через тонкое пальто, и тепло его руки, время от времени нащупывающей мою.
Мы подходили к нашему подъезду. В окнах горели желтые, уютные огни. Не наши. Но скоро и в нашем окне, на третьем этаже, загорится такой же. Я его включу.
Я обняла сына за плечи, прижала к себе. Он, удивленный, но довольный, пристроил голову мне под подбородок.
— Все хорошо? — спросил он.
— Все только начинается, — ответила я.
И это была правда. Позади осталась война, шумная и грязная. Впереди была тишина. Но это была не та тишина, которую мне приказывали хранить. Это была тишина после бури. Тишина, в которой, наконец, можно было расслышать собственное сердце и смех своего ребенка. Тишина, которую не надо было покупать ценой собственного достоинства.
Иногда, чтобы тебя наконец услышали, нужно не кричать громче всех. Нужно наконец-то перестать шептать. И выйти из комнаты, где твои слова все равно были никому не нужны. Выйти в свой дождь, свою весну, свою маленькую, честную жизнь. И идти. Медленно. Трудно. Зато — куда сама захочешь.
Пирожки с яблоками в духовке — пышные, мягкие, ароматные и невероятно вкусные. Очень удачный рецепт