— Ты не представляешь, Галка, я в прошлом месяце ещё женой была, а сейчас — будто чужая в собственной жизни! — Елизавета швырнула телефон на стол и прошлась по кухне. — И всё потому, что не подписала одну бумажку.
— Подожди, какую ещё бумажку? — Галина говорила спокойно, но в голосе уже звенел интерес.
— Дарственную. На квартиру. Мо-ю квартиру, Галка. Наследство от мамы. Они решили, что мне одной «много».
Кухня была тёплая, февраль за окном только начинал таять серыми сугробами. В батареях шипело, на плите доходила картошка с луком, пахло привычным, домашним. А в воздухе — напряжение, будто перед грозой.
— Ну ты посмотри на них… — продолжала Елизавета, уже тише, но жёстче. — Сидят в моей кухне, едят мою селёдку, и при этом рассуждают, что я обязана поделиться. Потому что у Виктора с Машей скоро ребёнок.
— И что, прямо так и сказали?
— Прямо так и сказали. «Мы ж семья, Лизочка. Не в могилу ж ты её унесёшь».
В тот вечер их было пятеро. Людмила Сергеевна — с лицом, будто она тут хозяйка. Виктор — разогревшийся от салата и разговоров. Маша — с аккуратно поглаживаемым животом и взглядом невинной овечки. И Андрей — муж. Формально.
— А ты чего как неродная? — вытянула губы свекровь. — Виктору с Машей скоро малыш. А у тебя — квартира. Ну и что, что по наследству?
— По наследству — это значит, что она моя, — спокойно ответила тогда Елизавета, но голос уже начинал дрожать.
Андрей сидел, мял салфетку, глядел в тарелку. Высокий, с залысиной и вечно растерянным видом. Когда-то он казался ей надёжным. Теперь — как школьник на родительском собрании.
— Андрей, ты что-нибудь скажешь? — резко повернулась к нему Елизавета. — Или опять в стороне?
Он поднял глаза, заморгал.
— Ну, Лиз… Мамка просто говорит… Раз у нас детей нет, а у Вити будет… Ну логично же…
— Что логично? — она встала. — Что меня можно выставить из моей квартиры ради «логики»?
Маша вмешалась мягко, почти шёпотом:
— Мы же не против, если вы к нам потом… Ну, в комнату. Пока ребёнок маленький.
— Спасибо, — Елизавета усмехнулась. — Всю жизнь мечтала о проходной комнате и коляске у кровати.
Людмила Сергеевна не отступала:
— Просто переоформим. Дарственную. Ты останешься жить с нами. Мы ж не звери.
— А если не подпишу?
Пауза повисла густая, как пар от кастрюли.
— Тогда ты разочаруешь мужа, — тихо сказала свекровь. — И можешь остаться одна.
Елизавета посмотрела на Андрея. Он отвёл глаза.
— Лучше одна, чем под вашим диктатом, — отрезала она.
Через два дня Людмила Сергеевна пришла снова. С папкой.
— Юрист всё подготовил. Подпишешь — и живём спокойно.
— Уходите, — сказала Елизавета холодно. — Ничего подписывать не буду.
— Ты против семьи? — прищурилась свекровь.
— Я за себя.
Вечером Андрей вернулся с бутылкой.
— Лиз, может… просто оформить, а жить как жили?
Она смотрела на него долго, будто впервые.
— Ты понимаешь, что твоя мать шантажирует меня? Что твой брат уже мысленно расставил свою мебель в моей спальне? А ты сидишь и говоришь «может»?
— Мы 12 лет вместе… — пробормотал он.
— Были, — поправила она.
Той ночью она написала заявление на развод. Без истерики. Руки дрожали, но мысли были ясные.
Через неделю началось настоящее.
В воскресенье она вышла за молоком. Минут на пятнадцать. Вернулась — в квартире люди.
Людмила Сергеевна стояла в зале, как ревизор. Маша — с сумкой. Виктор — уже куртку снимает.
— Вы что здесь делаете?!
— Андрей дал ключ. Он же ещё прописан, — спокойно ответила свекровь. — Мы по-хорошему.
— Это моя квартира!
— Пока вы в браке — не только твоя, — усмехнулась она.
Елизавета не помнила, как вытолкнула их за дверь. Помнила только, как тряслись руки и как хлопнула дверь.
Через два дня пришло заказное письмо.
Иск о разделе имущества.
Она сидела на кухне, смотрела на бумагу. Слова «совместно нажитое» резали глаза.
— Галь, они хотят делить наследство, — сказала она в трубку.
— К юристу. Срочно.
Юрист оказался молодым, уверенным.
— Наследство не делится. Это попытка давления. Меняйте замки.
Замки она поменяла в тот же день. Андрею написала коротко: «Ключи больше не действуют».
Ответ пришёл сухой: «Раз ты выбрала войну — будет война».
В марте Людмила Сергеевна явилась к ней на работу.
— Ты бессердечная! Маша скоро родит!
— Это не повод заселяться ко мне, — тихо ответила Елизавета. — Уходите.
Коллеги слушали, как спектакль.
В апреле их развели. Но на этом всё только закрутилось сильнее.
Андрей на суде выглядел потерянным.
— У меня там зубная щётка, — пробормотал он.
Судья подняла брови.
— Зубная щётка не создаёт право собственности.
Елизавета впервые за всё время позволила себе усмехнуться.
Через пять дней — решение: Андрей выписан. Квартира только её.
Казалось бы — точка.
Но в конце мая, когда сирень уже осыпалась и во дворе начали ставить лавочки для летних разговоров, в её почтовом ящике появился конверт без обратного адреса.
Внутри — копия заявления о «временном вселении молодой семьи до разрешения спора». Подписано — Виктор.
И приписка от руки:
«Мы всё равно будем жить здесь. Это вопрос времени».
Елизавета стояла посреди кухни, держа бумагу. С улицы доносился детский смех, запах свежей травы. Жизнь вокруг шла своим ходом.
— Ну что ж, — сказала она вслух, сама себе. — Значит, будет не просто война. Будет осада.
И в этот момент в дверь позвонили. Долго. Настойчиво. Как будто знали, что она дома.
Елизавета подошла к глазку.
За дверью стояли трое. Людмила Сергеевна. Виктор. И Маша — уже с коляской.
Она медленно повернула ключ в замке…
— Даже не думайте, — сказала Елизавета, не открывая дверь полностью. Оставила цепочку. — Я уже вызвала полицию.
— Лиза, ну хватит цирк устраивать, — устало протянул Виктор, придерживая коляску. — Мы поговорить пришли.
— С коляской? — она кивнула на свёрток. — Очень предусмотрительно.
Людмила Сергеевна шагнула вперёд, почти в щель.
— Ты видишь, что ребёнок? Мы что, звери? Нам просто негде. Ты ж не чужая.
— Вот именно. Не чужая. Поэтому и не дам из себя делать удобную мебель, — ровно ответила Елизавета. — Уходите.
Маша молчала, но глаза были злые, усталые. Май выдался холодным, ветер гулял по лестничной клетке. В подъезде пахло сыростью и кошачьим кормом.
— Лиз, — вдруг тихо сказала Маша, — ты правда думаешь, что тебе станет легче от этого? Мы же всё равно семья.
— Нет, — спокойно ответила Елизавета. — Уже нет.
Снизу хлопнула дверь подъезда. Поднялся участковый — плотный мужчина лет пятидесяти с привычным выражением лица «опять вы».
— Что у нас тут?
— Незаконное вторжение, попытка давления, — отчеканила Елизавета. — Я собственник. Решение суда есть.
Виктор вскинулся:
— Мы просто поговорить!
— С вещами? — участковый посмотрел на сумку, на коляску, потом на Людмилу Сергеевну. — Давайте-ка без самодеятельности. Если есть спор — в суд.
— Мы уже подали, — процедила свекровь.
— Вот и ждите решения, — сухо ответил он. — А сейчас — освободите площадку.
Они уходили молча. Только Маша на прощание сказала:
— Ты ещё пожалеешь.
Дверь закрылась. Щёлкнул новый замок — тяжёлый, надёжный. Елизавета прислонилась лбом к холодной поверхности.
— Всё, — прошептала она. — Хватит.
Июнь выдался душным. Суд по «временному вселению» назначили на середину месяца. Адвокат Елизаветы — Ирина Петровна — сразу сказала:
— Они играют на эмоциях. Ребёнок, трудное положение, моральное давление. Но закон на вашей стороне.
В зале суда было жарко. Окна открыты, за ними — шум проспекта. Маша сидела с младенцем на руках. Виктор — рядом, нервно теребил папку.
Судья спросила:
— Истцы, поясните, на каком основании вы требуете вселения?
Виктор поднялся.
— Мы семья. Брат там был прописан. Сейчас у нас сложная ситуация. Жить негде. Ребёнок маленький.
— Собственником квартиры вы не являетесь? — уточнила судья.
— Нет, но…
— Спасибо. Присаживайтесь.
Ирина Петровна говорила спокойно, чётко:
— Квартира получена по наследству. Совместно нажитым имуществом не является. Бывший супруг выписан. Третьи лица не имеют права требовать вселения в чужую собственность.
Маша вдруг всхлипнула:
— Мы просто хотим угол…
Елизавета смотрела прямо перед собой. Внутри всё сжималось, но лицо оставалось спокойным.
— Угол можно снимать, — тихо сказала она, когда дали слово. — Я не обязана решать ваши жилищные проблемы ценой своей безопасности.
Суд удалился ненадолго. Вернулся быстро.
— В удовлетворении иска отказать.
Тишина. Потом шорохи, недовольные вздохи.
Людмила Сергеевна резко встала:
— Да как так?! Ребёнок же!
— Суд руководствуется законом, а не эмоциями, — сухо ответила судья.
На улице Виктор догнал Елизавету.
— Ты довольна? Мы теперь по съёмным будем мотаться!
— Я тоже когда-то жила на съёмной, — ответила она. — И никого не выгоняла ради себя.
— Ты изменилась, — бросил он.
— Нет. Я просто перестала молчать.
Казалось, на этом всё. Но в июле Андрей появился сам.
Позвонил вечером.
— Можно поговорить?
Она открыла дверь осторожно. Он выглядел постаревшим. Похудел, под глазами — синяки.
— Чего тебе?
— Я устал, Лиз. Всё это… Мать давит. Виктор злится. Я между ними и тобой…
— Ты давно выбрал сторону, Андрей.
Он опустил глаза.
— Я не думал, что так выйдет. Они рассчитывали, что ты уступишь.
— А ты?
Он молчал.
— Ты тоже рассчитывал, — ответила она за него.
Он вздохнул.
— Можно хотя бы вещи забрать?
— Я всё собрала. В коробке.
Он прошёл в коридор, взял коробку. Долго стоял.
— Мы ведь могли по-человечески…
— Я и поступила по-человечески. Просто впервые — к себе.
Он кивнул и ушёл.
Больше он не приходил.
Август стоял жаркий. Двор гудел детскими голосами. Вечерами пахло разогретым асфальтом и липой. Елизавета перекрасила кухню — в светлый. Выбросила старые шторы. Купила новый стол.
Галя сидела напротив, крутила чашку в руках.
— Ну что, победительница?
— Не чувствую себя победительницей, — честно сказала Елизавета. — Просто выжила.
— Они ещё будут пытаться?
— Вряд ли. У Виктора работы нет, Маша с ребёнком. Им сейчас не до судов.
Галя усмехнулась:
— А ты боялась.
— Боялась, — кивнула Елизавета. — Но больше боялась остаться без себя.
Она подошла к окну. Внизу мальчишки гоняли мяч. Чья-то мама звала ужинать.
Телефон пискнул. Сообщение от неизвестного номера:
«Мы переехали в Липецк. Так всем проще. Живи спокойно» — Маша.
Елизавета прочитала и удалила. Без злости.
— Всё? — спросила Галя.
— Всё.
Она вдруг поняла, что в квартире тихо. Не тревожно тихо — а спокойно. Никто не обсуждает её жизнь, не делит её метры, не считает её деньги.
— Знаешь, — сказала она, — я ведь сначала думала, что потеряла семью.
— А оказалось?
— Оказалось, что я её спасла. Свою. Маленькую. Из одного человека.
Галя улыбнулась:
— И как тебе живётся в этой семье?
Елизавета посмотрела на солнечный прямоугольник на полу, на новую скатерть, на ровно висящие шторы.
— Честно? Свободно.
Вечером она вышла во двор. Воздух был тёплый, августовский. Она села на лавочку. Без страха, что кто-то поднимется к ней с папкой и претензиями.
— На какие деньги ты это купила? — выдавил Артём с усилием. — Взяла кредитку в банке, первые три месяца без процентов…