Ресторан «Золотой фазан» пах так, как пахнет самолюбие: смесью дорогого парфюма, антикварного дерева и едва уловимого высокомерия. Сегодняшний вечер должен был стать триумфом Клементины Фон-Вальц, моей свекрови, отмечавшей свое шестидесятилетие. Для меня же этот вечер обещал стать очередным испытанием на прочность моего «плебейского» терпения.
Я поправила платье — простое, темно-синее, купленное на распродаже, но сидевшее идеально. Мой муж, Марк, поправил запонки и ослепительно улыбнулся своему отражению в витрине.
— Помни, Лиза, — шепнул он, не глядя на меня. — Постарайся сегодня не упоминать, что твой отец был пекарем. Мама хочет, чтобы вечер был… возвышенным.
Я промолчала. Мой отец не просто «был пекарем» — он создавал шедевры из муки и воды, которыми гордился весь наш городок. Но для семьи Фон-Вальц, чьи предки, по их словам, подавали кофе императорам, любая работа руками считалась досадным недоразумением.
За огромным овальным столом уже собралась вся «богема». Клементина в кружевах, напоминающих морскую пену, её сестра Аделаида, чей лорнет, казалось, видел людей насквозь (и всегда находил там изъяны), и кузен Артур — непризнанный поэт с вечно скорбным выражением лица.
— О, Елизавета, — протянула Клементина, подставляя щеку для формального поцелуя. — Как мило, что ты нашла время. Я слышала, в твоем… офисе сейчас завал? Это так утомительно, должно быть, заниматься этими мелкими цифрами.
— Бухгалтерия требует точности, Клементина, — ответила я, присаживаясь. — Как и выпечка.
За столом воцарилась тишина. Аделаида вскинула лорнет.
— Выпечка… Как это приземленно. Марк, дорогой, как тебе удалось переучить свою жену манерам? Или это врожденное отсутствие тяги к прекрасному?
Марк лишь мягко рассмеялся, подливая вина тетке. Его улыбка, в которую я когда-то влюбилась, сегодня казалась мне липкой. Он не защищал меня. Он просто «сглаживал углы», позволяя своей семье методично втаптывать мое прошлое в ковер с ворсом.
— Знаете, — начал Артур, поигрывая бокалом шампанского, — истинная аристократия духа проявляется в том, как человек реагирует на кризис. Вот мы, Фон-Вальцы, пережили революции и инфляции, сохранив достоинство. А люди… попроще… они ведь сразу начинают суетиться. В них нет этой величественной статики.
— Именно! — подхватила Клементина. — Лизонька, дорогая, ты не обижайся, но когда я смотрю на тебя, я всегда вспоминаю старый анекдот про горничную, надевшую платье госпожи. Сшито хорошо, а спина всё равно привыкла кланяться.
Марк снова улыбнулся. Он подлил масла в огонь, заметив:
— Мама, Лиза очень старается. Она даже начала отличать Моне от Мане. Правда, милая?
Весь вечер превратился в изысканную пытку. Они обсуждали аукционы, на которых никогда ничего не покупали (денег у семьи давно было меньше, чем спеси), вспоминали балы и бесконечно подчеркивали разницу между их «голубой кровью» и моей «мучной пылью».
— Кстати о достоинстве, — Клементина выпрямилась, сияя. — Сегодняшний ужин — это не просто праздник. Это презентация. Мой проект «Фон-Вальц Галерея» наконец-то получил финансирование от фонда меценатов. Завтра утром подписание документов. Мы возвращаемся на вершину, Марк!
Она подняла бокал.
— За то, чтобы каждый знал свое место. И за то, чтобы наше место было самым высоким.
Я смотрела на них — на этих людей, которые жили в мире иллюзий, и чувствовала странное спокойствие. Я знала то, чего не знали они. Мой «простой» мозг бухгалтера и дочери пекаря заставил меня взглянуть на приглашение и меню этого вечера чуть внимательнее, чем стоило бы гостю.
— Клементина, — тихо сказала я, — а вы уверены, что этот ресторан был лучшим выбором для… такого важного заявления?
— Лиза, не смеши меня, — фыркнула свекровь. — Это самое дорогое место в городе. Тебе, с твоим вкусом к столовым, этого не понять.
Я пожала плечами. Я заметила, как нервничает метрдотель. Я заметила, что на входе висело крошечное объявление о смене владельца. И, самое главное, я видела, как в зал вошел человек в строгом сером костюме, который явно не собирался заказывать фуа-гра.
— Просто мне кажется, — добавила я, отпивая воду, — что «богема» иногда забывает проверять счета.
В этот момент к нашему столу подошел тот самый человек в сером. Он не поклонился. Он не улыбнулся. Он положил перед Клементиной папку, на которой красовался герб налоговой полиции и печать судебных приставов.
— Клементина Фон-Вальц? — спросил он сухим, безжизненным голосом. — Мы вынуждены прервать ваш ужин. На всё имущество вашей семьи, включая счета, на которых основывается ваша «Галерея», наложен арест за неуплату налогов и мошенничество со стороны вашего доверенного лица. И, боюсь, этот ужин… вам тоже нечем оплатить.
Улыбка Марка медленно сползла с его лица, как подтаявший крем с дешевого торта. Клементина побледнела так, что стала одного цвета со своими кружевами.
— Это… это ошибка! — вскрикнула она. — Мы — Фон-Вальцы!
— Вы — банкроты, — отрезал мужчина. — И ресторан, кстати, тоже закрыт с этой минуты. Прошу всех на выход. Оплата счета будет взыскана через суд.
Тишина, воцарившаяся за столом, была теперь совсем другого рода. Это была тишина пустоты. Богема села в лужу, и эта лужа была очень глубокой.
Воздух в «Золотом фазане», еще пять минут назад пропитанный ароматом трюфелей и заносчивости, вдруг стал тяжелым и спертым. Мужчина в сером костюме не сводил глаз с Клементины. Его присутствие здесь было сродни ледяному душу в разгар пышного бала.
— Прошу прощения, — голос Марка дрогнул, потеряв свою привычную бархатистость. — Произошло чудовищное недоразумение. Моя мать… мы… у нас есть активы. Галерея, семейные реликвии, счета в Швейцарии!
Судебный пристав, чья фамилия, судя по бейджу, была самой обычной — Петров, — даже не моргнул.
— Ваши «швейцарские счета», господин Фон-Вальц, были закрыты еще три года назад. Что касается галереи — здание принадлежит городу, а вы лишь арендовали его на льготных условиях, которые нарушили, не выплачивая аренду восемнадцать месяцев. Ваши «активы» — это долги.
Аделаида выронила лорнет. Тот звякнул о край тарелки с недоеденным перепелом и остался лежать там, беспомощный и нелепый.
— Как это вульгарно, — прошептала она, прижимая платок к губам. — Нас выставляют на улицу? Как каких-то… торговцев рыбой?
— Хуже, — подал голос кузен Артур, чья маска скорбного поэта сменилась гримасой подлинного ужаса. — Торговцы рыбой могут оплатить свой ужин.
Клементина сидела неподвижно. Ее идеальная осанка, которой она так гордилась, начала осыпаться, как старая штукатурка. Она посмотрела на счет, лежащий на серебряном подносе. Сумма была внушительной — богема не привыкла экономить на вине, когда праздновала чужой (как выяснилось, несуществующий) успех.
— Марк, сделай что-нибудь, — прошипела она, хватая сына за рукав дорогого пиджака. — Позвони адвокату. Позвони Бернштейну!
— Мама, Бернштейн был первым, кто подал на нас в суд из-за задержки гонораров, — тихо ответил Марк. Его лицо приобрело землистый оттенок. Он обернулся ко мне, и в его глазах я впервые увидела не снисхождение, а нечто похожее на панику загнанного зверя.
Метрдотель, еще недавно склонявшийся перед ними в глубоком поклоне, теперь стоял, скрестив руки на груди. Его вежливость испарилась вместе с кредитоспособностью гостей.
— Господа, — произнес он холодно. — Либо вы оплачиваете счет сейчас, либо я вынужден вызвать полицию. У нас новый владелец, и он не терпит «забывчивости» аристократии.
— Но у нас арестованы счета! — воскликнула Аделаида. — Это форс-мажор! Вы не имеете права!
— Право — вещь приземленная, — заметила я, аккуратно складывая салфетку. — Как и законы экономики. Если в кошельке пусто, бренд «Фон-Вальц» не служит валютой.
Все головы за столом повернулись ко мне. В их глазах читалась смесь ярости и внезапного прозрения. Я была единственной, кто не выглядел раздавленным. Почему? Потому что я никогда не строила замков из облаков. Мой мир состоял из реальных кирпичей, муки и четких цифр.
— Лиза… — Марк сделал шаг ко мне. Его улыбка, та самая, которой он «подливал масла в огонь» весь вечер, теперь была жалкой попыткой манипуляции. — Дорогая, у тебя ведь есть сбережения? Твой «пекарский фонд», как ты его называешь… Помоги нам. Это же просто временная трудность. Завтра мы всё уладим.
— Временная трудность? — я приподняла бровь. — Марк, пристав только что сказал, что вы банкроты. Ваша квартира заложена, машины в лизинге, который не оплачен. О каком «завтра» ты говоришь?
Клементина вдруг подалась вперед. Ее кружева зацепились за вилку, и она дернулась, едва не перевернув бокал.
— Лизонька, — голос свекрови изменился. Исчезли стальные нотки, появилось елейное, почти просящее звучание. — Мы ведь семья. Да, возможно, мы были… излишне строги к твоему происхождению. Но это лишь потому, что мы хотели для тебя лучшего! Чтобы ты соответствовала…
— Соответствовала чему? — перебила я её. — Пустому блеску? Вашим рассказам о предках, пока вы не можете заплатить за свет в своей огромной, обветшалой квартире? Вы весь вечер тыкали меня носом в то, что я «простая». Что мой отец пах хлебом, а не антикварной пылью. Но знаете, в чем разница? Мой отец всегда закрывал свои счета. И он никогда не строил свое величие на унижении других.
— Лиза, сейчас не время для моралей! — вскрикнул Артур. — Нас сейчас арестуют! Вызовут прессу! Представляете заголовки? «Фон-Вальцы задержаны за неоплаченный ужин». Это смерть! Социальная смерть!
Они окружили меня. Те самые люди, которые полчаса назад обсуждали мою «спину, привыкшую кланяться». Теперь их спины согнулись в просящем поклоне. Клементина схватила мою руку своими холодными пальцами, усыпанными кольцами, которые, скорее всего, скоро отправятся в ломбард.
— Помоги нам, — прошептала она. — У тебя есть деньги. Я знаю, ты откладывала на открытие своей кондитерской. Этой суммы хватит, чтобы покрыть счет и снять номер в отеле на первое время, пока мы… пока мы не найдем выход. Пожалуйста. Ради Марка.
Марк подошел сзади и положил руки мне на плечи.
— Лиза, малыш, спаси нас. Ты же добрая. Ты же из «простых», вы всегда выручаете друг друга. Это твой шанс доказать, что ты по-настоящему вошла в нашу семью.
Я посмотрела на него в зеркало, висевшее на стене. Красивый мужчина, умеющий носить смокинг, но совершенно не умеющий быть мужчиной. Его рука на моем плече казалась мне тяжелой и чужой.
— Мой шанс? — повторила я. — Значит, чтобы стать частью вашей семьи, я должна отдать мечту всей моей жизни, ради которой я работала по двенадцать часов в день, чтобы оплатить ваш ужин, на котором меня мешали с грязью?
— Это всего лишь деньги, Лиза! — вскликнула Аделаида. — У тебя их будет еще много, ты же умеешь… работать. А у нас — репутация!
В зале ресторана начали гасить свет. Метрдотель достал телефон, демонстративно набирая номер полиции. Пристав Петров скучающе рассматривал свои ногти. «Богема» задрожала. Клементина всхлипнула — натурально, по-актерски, прикрыв глаза ладонью.
Я медленно открыла сумочку. Все затаили дыхание. Марк даже победно улыбнулся, глядя на мать. Он был уверен, что «простушка» Лиза сейчас вытащит чековую книжку и, обливаясь слезами сочувствия, спасет своих мучителей. Ведь так положено в их представлении о мире: низшие слои должны служить высшим, даже если высшие упали в грязь.
Я достала из сумки пачку купюр. Это были деньги, которые я сняла сегодня утром — мой первый взнос за аренду помещения под ту самую пекарню, о которой я мечтала десять лет.
— Здесь ровно столько, сколько нужно, чтобы оплатить этот ужин и закрыть ваши самые срочные долги по аренде квартиры на месяц, — сказала я, глядя в расширенные от надежды глаза Клементины.
— О, Лизонька! Я знала, я всегда знала, что у тебя благородное сердце! — Клементина потянулась к деньгам.
Но я не выпустила их из рук. Я посмотрела на Марка, который уже расслабился и снова приобрел свой покровительственный вид.
— Но у меня есть одно условие, — произнесла я, и мой голос прозвучал так твердо, что даже пристав поднял голову. — И это условие вам очень не понравится.
В полумраке засыпающего ресторана пачка денег в моих руках казалась единственным ярким пятном. Клементина замерла, её пальцы, унизанные перстнями, дрожали в сантиметре от купюр. Марк ободряюще сжал моё плечо, но я сбросила его руку — резко и окончательно.
— Условие? — переспросила Клементина, и в её голосе снова прорезалась та самая тонкая, как лезвие бритвы, нотка подозрительности. — Лизонька, разве в семье ставят условия? Мы же просто… помогаем друг другу.
— Семья? — я горько усмехнулась. — Весь вечер вы упражнялись в остроумии за мой счет. Вы вспоминали моих предков, смеялись над моим трудом и называли мою жизнь «приземленной». А теперь вы просите меня отдать мои честно заработанные деньги, чтобы вы могли еще месяц притворяться теми, кем не являетесь?
— Лиза, не тяни время, — влез Артур, нервно оглядываясь на метрдотеля, который уже поднес телефон к уху. — Говори свое условие. Мы на всё согласны.
Я глубоко вдохнула. Воздух пах остывшим кофе и крушением иллюзий.
— Первое: Марк, завтра ты подаешь на развод. Без претензий на имущество и без долгих сцен. Мы оба знаем, что ты женился на мне не из-за любви к «пекарскому искусству», а потому что твой бухгалтер сказал, что мои доходы временно залатают дыры в твоем бюджете.
Марк открыл рот, его лицо вытянулось.
— Лиза, ты с ума сошла? Из-за одной ссоры рушить брак?
— Это не ссора, Марк. Это эвакуация из тонущего корабля, который ты сам же и продырявил своей ленью. И второе условие: Клементина, вы сейчас напишете расписку. В ней будет сказано, что эти деньги — не подарок, а заем. И в качестве залога я забираю то единственное, что в вашей семье еще имеет реальную ценность.
— Что? — Клементина прижала руку к груди. — У нас ничего не осталось!
— У вас осталась загородная дача в старом поселке. Та самая, «руина», как вы её называете, которую вы не могли продать из-за долгов. Она записана на ваше имя, и она свободна от обременений, в отличие от этой квартиры.
— Но это наше родовое гнездо! — вскричала Аделаида. — Там дедушка принимал послов!
— Там сейчас растут лопухи и протекает крыша, — отрезала я. — Но там есть огромная дровяная печь. Настоящая, из красного кирпича. Я сделаю там то, о чем мечтала. Я открою свою пекарню. И я назову её «Хлеб от Лизы», без всяких «Фон-Вальцев» на вывеске.
В зале повисла тяжелая пауза. Пристав Петров посмотрел на часы.
— Дамы и господа, у вас три минуты. Либо расчет, либо мы едем в участок для выяснения личностей и оформления протокола о мошенничестве.
Клементина посмотрела на Марка. Тот отвел глаза. Он всегда умел только тратить, но не спасать. Потом она посмотрела на меня — и в её взгляде я впервые увидела не презрение, а страх. Страх перед реальным миром, где нужно отвечать за свои счета.
— Пиши, — выдохнула она сыну. — Марк, пиши всё, что она хочет. У нас нет выбора.
Через десять минут всё было кончено. На салфетке с логотипом «Золотого фазана» красовалась корявая расписка, заверенная подписью Клементины и свидетельством пристава, который с явным удовольствием наблюдал за падением богемы. Я отсчитала нужную сумму метрдотелю и передала остаток Клементине.
— Этого хватит на такси и на скромную комнату в пригороде на пару недель. Ищите работу, «ваше величество». Говорят, в сетевых пекарнях всегда нужны фасовщицы. Там не смотрят на происхождение, только на скорость рук.
Я развернулась и пошла к выходу. Мои каблуки уверенно стучали по мраморному полу.
— Лиза! — крикнул мне вслед Марк. — Ты не можешь так уйти! Ты же пропадешь без нашего общества! Кто ты такая без фамилии Фон-Вальц?
Я остановилась у тяжелых дубовых дверей и обернулась. Я улыбнулась — не той вымученной улыбкой, которой улыбалась весь вечер, а настоящей, широкой и свободной.
— Кто я? Я — дочь пекаря. И в отличие от вас, я знаю, как испечь новый хлеб, когда старый заплесневел. А вы… вы просто вчерашние крошки на скатерти, которую вот-вот встряхнут.
Я вышла на ночную улицу. Воздух был свежим и прохладным. У меня не осталось сбережений, мой муж оказался трусом, а свекровь — банкротом. Но в моей сумочке лежали ключи от старой дачи с кирпичной печью.
Прошел год.
Старый поселок, который Фон-Вальцы считали «медвежьим углом», за это время преобразился. Каждое утро, ровно в шесть часов, над главной улицей начинал плыть аромат, перед которым невозможно было устоять: корица, ваниль и теплый, хрустящий ржаной мякиш.
Моя пекарня «Просто Хлеб» стала местом паломничества. Люди приезжали из города, чтобы попробовать круассаны, которые, по слухам, были лучше парижских. Я сама стояла у печи, мои руки всегда были в муке, а на щеке часто темнело пятнышко сажи. Но я никогда не чувствовала себя более «высокородной», чем сейчас.
Однажды вечером, когда я уже собиралась закрываться, дверь скрипнула. На пороге стояла женщина в поношенном, некогда дорогом пальто. Клементина. Она выглядела постаревшей, её гордая спина заметно ссутулилась.
— Лиза, — тихо произнесла она. — Здравствуй.
Я вытерла руки о фартук.
— Здравствуйте, Клементина. Хотите хлеба? Сегодняшний багет удался особенно хорошо.
Она замялась, глядя на витрину, где лежали золотистые буханки.
— Я… я пришла не за хлебом. То есть, и за ним тоже. Марк устроился курьером в доставку, он… он очень устает. А Артур пишет стихи для рекламных листовок. Мы выплатили почти все долги.
Она замолчала, а потом добавила, едва слышно:
— Я хотела спросить… Тебе не нужен помощник на кассу? Я умею считать. И я… я научилась быть вежливой с людьми. С простыми людьми, Лиза.
Я посмотрела на неё. В её глазах не было больше лорнета и высокомерия. Там была только усталость и робкая надежда.
— Знаете, Клементина, — сказала я, протягивая ей теплый батон, завернутый в крафтовую бумагу. — Мой отец говорил, что из любого теста можно слепить что-то стоящее, если его хорошенько промять. Приходите завтра в восемь. Посмотрим, на что способны ваши руки, а не ваши предки.
Она взяла хлеб, и её пальцы коснулись моих — теплых, пахнущих мукой и жизнью. Она кивнула и вышла.
Я подошла к окну и посмотрела на заходящее солнце. Мой День рождения, испорченный год назад, стал самым лучшим подарком в моей жизни. Потому что именно тогда я поняла: настоящая богема — это не те, кто кичится прошлым, а те, кто не боится создавать будущее своими руками.
Я заперла дверь, повесила табличку «Закрыто» и пошла домой. Впереди был новый день, и он обещал быть очень вкусным.
Месть