На кухне пахло серой и застарелым равнодушием. Солонка на столе была пуста — плохая примета, но Надежде было уже всё равно. Она смотрела, как муж, Виктор, методично укладывает в чемодан свои вещи. Его движения были расчетливыми, почти балетными. Сорок лет совместной жизни укладывались в два чемодана и один спортивный баул.
— Ты пойми, Надя, — бросил он, не оборачиваясь, — дело не в ней. Вернее, не только в ней. Просто мне шестьдесят два, я еще хочу пожить. Почувствовать драйв, понимаешь? А с тобой что? С тобой только рассада, давление и обсуждение цен на минтай.
Надежда молчала. Она сидела у окна, глядя на облетающие тополя их старого московского дворика. В руках она грела чашку чая, который давно остыл.
— Ты в любом случае будешь одна! — вдруг выкрикнул Виктор, резко застегивая молнию чемодана. Звук получился визгливым, как крик обиженной птицы. — Посмотри на себя. Кто на тебя посмотрит? Подруги твои — такие же зануды. Дети в Питере, у них своя жизнь, им не до твоих пирогов. Ты без меня и розетку не починишь. Завянешь через месяц.
Надежда медленно повернула голову. В ее глазах не было слез, которые он, кажется, ожидал увидеть как последний трофей. Там была странная, почти пугающая пустота, за которой проглядывало что-то похожее на облегчение.
— Хорошо, Витя, — тихо сказала она. — Я не буду спорить.
Он замер. Видимо, заготовленная тирада о том, что он «оставит ей квартиру, так и быть», застряла в горле. Он ждал истерики, мольбы, напоминаний о том, как она выхаживала его после операции на почках. Но Надежда просто встала и пошла в прихожую.
— Ключи оставь на тумбочке. И не забудь свой ингалятор из ванной, я его на полочку положила.
Когда дверь за ним захлопнулась, в квартире воцарилась тишина. Это не была гнетущая тишина кладбища. Это была тишина чистого листа.
Первым делом Надежда подошла к зеркалу. Женщина «за пятьдесят» — расплывчатое понятие. В зеркале она видела усталые глаза, прядь волос, которую давно пора было подкрасить, и плечи, привыкшие нести на себе груз чужих проблем.
— Ну что, Наденька, — прошептала она. — «Будешь одна». Давай посмотрим, как это выглядит.
Она сделала то, чего не позволяла себе последние лет десять. Она не стала мыть посуду после «прощального ужина». Она просто выключила свет во всей квартире, кроме торшера в углу, достала из заначки бутылку хорошего вина, подаренную дочерью на юбилей, и включила старую пластинку.
Виктор ненавидел музыку. Он говорил, что она мешает ему думать о курсе акций или смотреть новости. Теперь же по комнате разлился голос Анны Герман.
Надежда открыла балкон. Ночной воздух был резким, осенним. Она стояла и смотрела на огни города, чувствуя, как внутри что-то, долгое время сжатое в тугой узел, начинает медленно расправляться.
Ближе к полуночи зазвонил телефон. Это была Люся, лучшая подруга еще со времен института.
— Надька, ну что? Ушел? — голос Люси дрожал от любопытства и сочувствия.
— Ушел, Люся. Сказал, что я без него пропаду и останусь в полном одиночестве.
— Вот гад! — возмутилась подруга. — Я сейчас приеду. Мы его кости так перетрем, что он в своей новой конуре икать начнет.
— Не надо, Люсенька, — Надежда улыбнулась, и эта улыбка была первой искренней за долгое время. — Я не хочу перетирать кости. Я хочу выспаться. Ты представляешь, мне теперь не нужно храпеть ему в такт или вставать в шесть утра, чтобы жарить ему сырники. Я завтра встану в десять. А может, в одиннадцать.
— Ты в порядке? — подозрительно спросила Люся. — Обычно в таких случаях рыдают в подушку.
— Я в порядке. Я просто поняла одну вещь. Он сказал, что я буду одна. Но он забыл, что «одна» и «одинока» — это совершенно разные слова.
На следующее утро Надежда проснулась от солнечного луча, который бесцеремонно прыгал по ее подушке. Виктора не было. Не было его ворчания по поводу «неправильных» штор, не было запаха его одеколона.
Она накинула шелковый халат — подарок детей, который Виктор называл «выпендрежем» — и пошла на кухню. Она сварила себе кофе — крепкий, с корицей, как любила она, а не тот жиденький ячменный суррогат, который требовал муж из-за своей «мнимой изжоги».
На столе лежала забытая Виктором газета. Она скомкала её и выбросила в ведро.
Вдруг в дверь позвонили. На пороге стоял почтальон — молодой парень, который всегда путал квартиры.
— Вам письмо, Надежда Петровна. Заказное. Из юридической конторы.
Сердце кольнуло. «Неужели уже развод и раздел?» — подумала она. Но вскрыв конверт, она увидела не повестку в суд. Там было приглашение. Старая усадьба в пригороде, где когда-то жила её бабушка, наконец-то прошла процедуру оформления наследства, о которой Надежда уже и думать забыла.
— Одна, говоришь? — прошептала она, глядя на бумаги. — Ну что ж, Витенька. Посмотрим, куда заведет меня это одиночество.
Она еще не знала, что через три дня она соберет свой небольшой чемодан и отправится туда, где ее ждет старый сад, забытые письма и человек, которого она не видела тридцать лет.
Дорога до старой усадьбы в Липках заняла чуть больше трех часов, но Надежде казалось, что она пересекает границу между двумя жизнями. Электричка мерно постукивала на стыках рельсов, за окном мелькали золотистые перелески и синие полоски рек. Впервые за десятилетия она не смотрела на часы с тревогой: «Успею ли приготовить ужин? Не забуду ли купить кефир?»
Когда она вышла на маленькой станции, пахнущей креозотом и прелой листвой, на нее нахлынуло забытое чувство дежавю. Усадьба бабушки, которую в документах официально именовали «объектом недвижимости с обременением», на деле оказалась старым деревянным домом с мезонином и покосившимся крыльцом.
— Ну, здравствуй, — тихо сказала Надежда, прикладывая ладонь к шершавому дереву двери.
Ключ в замке повернулся с трудом, протестуя против незваной гостьи. Внутри пахло сухими травами, старыми книгами и тем особенным духом покоя, который бывает только в домах, где долго никто не ссорился. Свет падал сквозь немытые окна длинными пыльными столбами.
Надежда скинула плащ и решительно засучила рукава.
Первые три дня в усадьбе стали для неё своеобразной аскезой. Она терла полы, счищала вековую пыль с подоконников, отстирывала крахмальные занавески в тазу, как когда-то её бабушка. Мышцы ныли, спина напоминала о возрасте, но в голове впервые за долгие годы стало кристально ясно.
Виктор звонил дважды. В первый раз Надежда не взяла трубку. Во второй — ответила, когда стояла на стремянке, протирая хрустальную люстру.
— Надя? Ты где вообще? — голос мужа звучал раздраженно. — Я зашел забрать свои зимние ботинки, а в квартире шаром покати. И в холодильнике пусто! Ты что, решила мне назло голодовку устроить?
— Витя, я в Липках, — спокойно ответила она, любуясь тем, как грани хрусталя начинают играть на солнце. — В бабушкином доме. И я не устраивала голодовку. Я просто больше не живу в твоем холодильнике.
— В какой еще деревне? Ты с ума сошла? Там же крысы и печное отопление! Вернись немедленно, мне нужно, чтобы ты подписала бумаги по страховке машины. Сама же знаешь, я в этих буквах путаюсь.
— Разберешься, Витя. Ты же говорил, что я «без тебя розетку не починю». Вот и посмотри, как ты без меня с бумагами справишься.
Она нажала «отбой» и почувствовала странный укол азарта. Раньше она бы бросила всё и поехала спасать его от «страшных» страховых бланков. А теперь… теперь ей было важнее, чтобы занавески пахли лавандой.
Вечером, когда Надежда сидела на крыльце, кутаясь в шаль и попивая чай из старой чашки с отбитым краем, калитка скрипнула. На дорожку вышел высокий мужчина в поношенной штормовке. В сумерках его лицо казалось знакомым, но она не сразу узнала его.
— Надежда Петровна? Надя? — голос был низким, с легкой хрипотцой.
Она прищурилась.
— Павел? Паша Савельев?
Это был он. Мальчишка из соседнего дома, который когда-то, сорок лет назад, носил ей охапки полевых ромашек и обещал построить замок. Потом жизнь развела их: она уехала в Москву за перспективным и статным Виктором, а Павел остался здесь, закончил лесотехнический, работал в лесничестве.
— Бог мой, Паша… Тебя и не узнать.
Он подошел ближе, присел на ступеньку, не спрашивая разрешения, — по-свойски, как будто они расстались только вчера.
— А ты всё такая же. Только глаза стали… серьезнее, что ли. Слышал, дом в порядок приводишь? Помощь нужна?
— Справлюсь, Паш. Муж сказал, что я одна пропаду, вот я и проверяю теорию на практике.
Павел усмехнулся, достал трубку, но, взглянув на Надежду, убрал её обратно в карман.
— Мужья — они такие. Думают, что если они солнце, то мы все — планеты на орбите. А на самом деле, Надя, солнце — это ты. Просто ты светишь всем, кроме себя.
Они проговорили до поздней ночи. Оказалось, что Павел овдовел пять лет назад. Жил тихо, занимался резьбой по дереву и лесом. В его рассказах не было городского надрыва, не было погони за «драйвом», о котором кричал Виктор. Была только тихая мудрость земли.
На следующее утро, решив разобрать старый дубовый буфет, Надежда наткнулась на двойное дно в одном из ящиков. Там, завернутые в пожелтевшую газету 1978 года, лежали письма. Её письма к бабушке, которые она писала в первый год замужества.
Она присела на пол, прямо на домотканый коврик, и начала читать.
«Бабуля, Витя сердится, когда я смеюсь слишком громко. Говорит, что приличные жены ведут себя тише. Я стараюсь. Я теперь почти всегда молчу…»
«Бабушка, он выбросил мои краски. Сказал, что от запаха масла у него болит голова, а моё рисование — это детская забава, которая не приносит денег…»
Слезы, которых не было в день расставания с мужем, хлынули из глаз. Надежда плакала о той двадцатилетней девочке, которую она сама позволила запереть в клетку «приличий» и «обязанностей». Она плакала о тридцати годах тишины и задвинутых на задний план желаний.
В этот момент зазвонил стационарный телефон, который она чудом подключила накануне.
— Алло, — всхлипнула она.
— Мама? Ты плачешь? — это была дочка, Алена, из Питера. — Что случилось? Отец сказал, что ты сбежала в деревню и у тебя помутился рассудок.
— Нет, Аленушка, — Надежда вытерла слезы краем фартука. — Рассудок у меня как раз прояснился. Я просто нашла себя. Ту, которую потеряла очень давно.
— Мам, я приеду на выходные. С внуками. Мы привезем тебе новые краски. Самые лучшие. Отец звонил, жаловался, что у него рубашки неглаженые, но я ему сказала: «Папа, у тебя есть руки и утюг, познакомь их друг с другом».
Надежда засмеялась. Громко. Так, как не позволяла себе сорок лет. Звук её смеха отразился от высоких потолков старой усадьбы, выметая остатки затхлого воздуха.
К концу недели дом сиял. Но преобразился не только дом. Павел привез ей охапку дров и мешок антоновских яблок.
— Завтра в райцентре ярмарка, Надя. Поедешь со мной? Там мед, кружева, и старик один торгует потрясающими этюдниками.
Она посмотрела на свои руки — сбитые ногти, кожа, огрубевшая от воды и чистящих средств. Но в зеркале, которое она наконец-то отмыла, на неё смотрела женщина с живым румянцем и горящими глазами.
— Поеду, Паша. Обязательно поеду.
Вечером она достала из чемодана платье, которое Виктор называл «слишком ярким для твоего возраста». Насыщенный винный цвет подчеркивал белизну её кожи и серебро в волосах, которое теперь не казалось признаком старости, а выглядело как благородная патина.
Она вышла на балкон мезонина. В окнах соседних домов зажигались огни. Когда-то она думала, что свет в чужом окне — это символ чужого счастья, к которому ей нет доступа. Но теперь она знала: её собственное окно горит самым ярким, самым теплым светом.
А Виктор? Виктор прислал смс: «Надя, как включить стиральную машину? Она мигает красным. И вообще, мне скучно. Возвращайся, я тебя прощаю».
Надежда даже не стала отвечать. Она просто удалила сообщение. Одиночество, которым он её пугал, оказалось самым густонаселенным и интересным миром, который она когда-либо знала.
Субботнее утро в Липках началось не с будильника, а с заливистого смеха внуков и басовитого гула мотора. Алена приехала на рассвете, привезя с собой шум, запах свежих круассанов и ту самую энергию жизни, которую Надежда когда-то считала безвозвратно утраченной.
— Мам, ну ты даешь! — Алена обвела взглядом чистую, пахнущую воском и яблоками гостиную. — Отец по телефону рисовал апокалипсис. Говорил, ты сидишь в руинах в окружении пауков и сходишь с ума от одиночества. А ты… ты выглядишь лучше, чем на моем выпускном!
Надежда улыбнулась, прижимая к себе маленькую внучку.
— Одиночество, дочка, это когда тебя не слышат, находясь в одной комнате. А здесь я просто наедине с собой. Оказалось, я — вполне приятный собеседник.
Они провели день так, как Надежда мечтала годами. Без расписания, без критики, без вечного «тише, папа отдыхает». Они пекли шарлотку из павловских яблок, гуляли по лесу, и Алена действительно привезла краски. Большой набор профессионального масла, палитру и холсты на подрамниках.
— Рисуй, мам. Помнишь, как ты мне в детстве сказки иллюстрировала? Рисуй свою жизнь. Какую хочешь.
К вечеру, когда дети ушли к озеру, а Надежда установила мольберт на веранде, у калитки затормозило такси. Из него, кряхтя и поправляя дорогое пальто, вышел Виктор.
Он выглядел… нелепо. Городской лоск в декорациях засыпающей деревни смотрелся как пятно мазута на чистом снегу. Он вошел во двор, брезгливо обходя лужу, и остановился перед крыльцом.
— Ну, Надя, поиграли в «свободную женщину» и хватит, — начал он с порога, даже не поздоровавшись. — Вижу, ты тут обжилась, прибралась. Молодец. Собирайся. Я договорился с водителем, он подождет полчаса. Квартира заросла грязью, я два раза заказывал доставку еды — сплошная химия, у меня опять изжога. И рубашки… Надь, ты же знаешь, я не могу выйти в свет в мятом.
Надежда положила кисть. Она смотрела на него и не чувствовала ни злости, ни привычного желания оправдаться. Ей было просто… скучно. Как будто она смотрела старый черно-белый фильм, который видела сто раз и знала, что финал в нем плохой.
— Витя, ты меня не слышишь, — мягко сказала она. — Я не вернусь.
— Что значит «не вернусь»? — он осекся, его лицо пошло красными пятнами. — Ты в своем уме? Тебе шестьдесят скоро! Ты думаешь, этот домишко тебя прокормит? Или ты на пенсию собралась тут шиковать? Ты без моей поддержки — ноль. Ты же «будешь одна», я предупреждал!
— Я уже одна, Витя, — Надежда встала во весь рост. — И знаешь что? Мне это чертовски нравится. Здесь нет никого, кто бы указывал мне, как дышать и о чем молчать. Здесь я — Надежда, а не «хозяйка при холодильнике».
В этот момент из-за угла дома появился Павел. Он нес охапку колотых дров, его крепкие руки были припорошены древесной пылью. Увидев Виктора, он остановился, но не ушел.
— Помощь нужна, Надя? — спокойно спросил он.
Виктор побледнел, потом позеленел. Его глаза забегали от Павла к Надежде и обратно.
— Ах, вот оно что! — взвизгнул он. — Нашла себе… дровосека! Сменила московскую квартиру на мужика в телогрейке? Ну и катись! Посмотрим, как ты запоешь зимой, когда волки под окнами выть будут! Ты всё равно приползешь, Надя. Такие, как ты, не умеют жить сами по себе.
— Я не приползу, Витя, — отрезала она. — Ключи от квартиры я пришлю почтой. Оставь себе всё: машину, хрусталь, те ковры, которые мы выбирали вместе, но на которых всегда стояли твои правила. Мне здесь достаточно воздуха. Уходи.
Виктор еще что-то кричал, захлопывая дверь такси, обещал лишить её «всего», но звук мотора быстро поглотил его угрозы. В деревне снова воцарилась тишина.
Павел подошел к веранде и положил дрова у печки.
— Извини, если помешал. Не хотел лезть в семейные дела.
— Семьи больше нет, Паш, — Надежда подошла к мольберту и сделала первый уверенный мазок ярко-оранжевой краской. — Есть два человека, которые сорок лет шли по разным дорогам, просто делая вид, что держатся за руки. Теперь дороги разошлись официально.
— И что теперь? — он заглянул в её глаза. — Опять одна?
Надежда улыбнулась. Она посмотрела на уходящее за лес солнце, на светящиеся окна дома, где Алена укладывала внуков, на свои руки, испачканные краской.
— Знаешь, Паша, я всю жизнь боялась этого слова. А теперь поняла: быть одной — это значит принадлежать только себе. Это не пустота. Это пространство для чего-то настоящего.
Она сделала паузу и добавила:
— Но если ты пригласишь меня завтра на ту самую ярмарку за этюдником… я не буду возражать против компании.
Прошел год.
В небольшой галерее в центре города открылась выставка «Свет в чужом окне». На картинах была не Москва с её спешкой, а старые яблони, туман над рекой и лица людей, которые никуда не торопятся.
В углу зала стояла женщина в элегантном сером костюме с ярким шелковым платком на шее. Она смеялась, принимая поздравления. Рядом с ней стоял высокий мужчина, бережно придерживая её за локоть.
К ним подошел пожилой мужчина, в котором трудно было узнать прежнего лощеного Виктора. Он выглядел помятым, костюм сидел на нем мешковато.
— Надя… — позвал он. — Хорошие картины. Знаешь, я… я купил одну. Ту, где наш старый дворик. Дома теперь так тихо. Слишком тихо.
Надежда посмотрела на него — без боли, без торжества, только с легкой грустью.
— Тишина бывает разной, Витя. В ней надо научиться слышать себя.
Он хотел что-то добавить, но Надежду уже отвлекли внуки. Она пошла к ним, легкая и уверенная. Виктор смотрел ей в след и понимал: она не осталась одна. Она просто наконец-то пришла домой. К самой себе.
«Витамины нынче дороги», — заявила свекровь, выкладывая из моей корзины фрукты. Муж поддержал мать, ведь он теперь не приносит зп