— Да, квартира моя. Да, после деда. И нет, Раиса Григорьевна, — я выделила голосом, — я не обязана расселять вашу дочь за свой счет!

— Ты мне сейчас серьёзно предлагаешь пустить твою сестру в МОЮ квартиру, как будто я тут комендант в общаге? — Полина упёрлась ладонями в стол и наклонилась к Сергею так, что он невольно отъехал вместе со стулом. — Или ты просто не умеешь говорить «нет» своей маме?

Сергей сидел на кухне, в одной руке вилка, в другой — телефон. На плите на слабом огне грелась кастрюля с макаронами, и вся эта бытовая мирность выглядела издёвкой: будто в квартире ничего не происходило, кроме ужина, а не войны за квадратные метры.

— Полин, не начинай, — сказал он тем голосом, каким обычно просят выключить музыку у соседей: тихо, стыдливо и заранее понимая, что всё равно не выключат. — Мама просто… переживает.

— Мама просто уже третий день ходит по моему свежему полу в домашних шлёпанцах, — Полина ткнула пальцем в коридор. — Она ими вчера в прихожей по песку прошлась, потом — сюда. И даже не моргнула. Я два месяца здесь пахала. Я сама шпаклевала, сама таскала мешки, сама спорила с сантехником, который «всю жизнь так делал». А твоя мама заходит и ведёт себя, как хозяйка. И ты молчишь.

Сергей тяжело вздохнул. Вздох у него был отработанный — «я устал от жизни», хотя жизнь у него состояла из работы в офисе, дивана и чужих решений.

— Ну подумаешь, обувь… — он мотнул головой, как будто отмахивался от комара. — Это же не…

— Не что? — Полина резко перебила. — Не уважение? Не мой труд? Не моё наследство? Это же «не важно», да? Главное, чтобы Раиса Григорьевна была довольна.

Имя свекрови Полина произнесла так, будто выплюнула косточку. Сергей дёрнул плечом, уткнулся взглядом в кастрюлю, как будто там можно было найти инструкцию: «как спрятаться от конфликта и не выглядеть трусом».

Полина чувствовала, как внутри нарастает знакомая горячая волна — не истерика, нет. Это было другое: злость человека, который слишком долго пытался быть «нормальной», «удобной», «семейной», а теперь внезапно понял, что его удобство используют как коврик.

— Ты понимаешь, что это моя квартира? — спросила она медленно, отчётливо. — Мне её дед оставил. До брака. До твоих семейных советов. До твоей мамы с её вечными «мы так решили».

— Я понимаю, — буркнул Сергей. — Но мы же семья.

— Вот именно, — Полина коротко усмехнулась. — «Мы». Когда нужно делить моё. А когда нужно меня защитить — «мы» куда-то исчезает. Остаётся только «мама сказала».

Сергей отложил вилку, потёр лоб.

— Полин, ты слишком резко всё воспринимаешь. У Веры двое детей. Им реально тесно. Там с родителями… ну сама знаешь, какая квартира.

— Ага, знаю. Там твоя мама каждый вечер включает новости на всю громкость и комментирует, кто кому что должен. И Вера там живёт уже третий год «временно», — Полина прищурилась. — И знаешь, что самое смешное? Я бы, может, и помогла. Если бы со мной разговаривали как с человеком, а не как с кошельком на ножках.

Она стянула с рук перчатки, бросила их на подоконник и достала из пакета пачку чеков.

— Видишь? Краска. Грунтовка. Розетки. Дверные ручки. Я не в салоне красоты деньги оставляла. Я вкладывала в дом. В НАШ дом, как я думала. А твоя мама вчера сказала: «Зачем тебе такие дорогие смесители, ты же всё равно одна». Она уже мысленно меня отсюда выселила.

Сергей помолчал. Молчание у него было тоже отработанное: «сейчас буря пройдёт».

И как по расписанию в дверном проёме появилась Раиса Григорьевна — в домашнем халате, с аккуратно уложенными волосами и выражением лица «я не подслушивала, я просто проходила мимо и всё слышала».

— Полинушка, ты опять на взводе, — сказала она сладко, но в голосе было железо. — Зачем ты так на Серёжу? Он же хороший мальчик. Мягкий. Семейный.

Полина повернулась к ней и на секунду даже удивилась, как человек может одновременно улыбаться и давить, словно ботинком на горло.

— Вы всё правильно сказали, Раиса Григорьевна, — Полина кивнула. — Он мягкий. Особенно когда надо быть твёрдым.

— Не дерзи, — свекровь тут же сбросила «сладость». — Я к вам с нормальным разговором, а ты как… как на базаре.

— Нормальный разговор — это когда стучат и спрашивают, можно ли зайти, — спокойно ответила Полина. — А не когда заходят, осматривают комнаты и потом сообщают, что «тут у Веры будет детская».

Раиса Григорьевна сделала вид, что удивилась.

— Ах вот оно что. Ты уже и детскую услышала. Фантазия у тебя богатая.

— Я не фантазировала, — Полина наклонилась вперёд. — Вчера Вера стояла в коридоре и спрашивала, поместится ли её шкаф. А ваш внук, простите, ковырял отвёрткой стену, где я неделю назад покрасила. Это тоже фантазия?

Раиса Григорьевна прищурилась.

— Дети есть дети.

— А моя квартира — моя квартира, — Полина ответила ровно. И почувствовала, как внутри наконец становится холодно. Холодно — значит, она перестаёт бояться и начинает думать.

Сергей попытался вмешаться:

— Мам, давай без…

— Ты молчи, — отрезала Раиса Григорьевна и снова повернулась к Полине. — Послушай меня внимательно. У Верочки двое ребятишек. Ей жилплощадь куда нужнее. А ты… ты молодая, у тебя ещё всё впереди. Ты без детей. Тебе легче.

Слова «тебе легче» упали на стол, как тяжёлый предмет. Полина даже моргнула — не от обиды, от ясности. Вот как. «Легче» — значит, можно отнять.

— Вы сейчас предлагаете мне уступить квартиру вашей дочери? — уточнила Полина. — Не попросить помочь, не сдать им на время комнату по договору, а именно уступить?

Раиса Григорьевна картинно развела руками.

— Ну не уступить, а… по-родственному решить. Чтобы всем было удобно. Чтобы семья держалась вместе.

— Скажите честно, — Полина улыбнулась уголком губ. — Вы хотите, чтобы я стала удобной. А не «всем».

Раиса Григорьевна шагнула ближе.

— Ты не забывайся. Ты здесь вообще одна кто? Жена моего сына. Пока ещё.

Сергей резко поднял голову, будто его ударили.

— Мам…

— Что «мам»? — она даже не посмотрела на него. — Я говорю правду. Если женщина в семье — она должна думать о семье, а не цепляться за своё.

Полина почувствовала, как у неё в висках стучит. Но она не кричала. Она смотрела на свекровь и вдруг отчётливо понимала: сейчас либо она уступит и станет «женой, которая должна», либо она впервые в жизни станет собой.

— А вы не забывайтесь, — тихо сказала Полина. — Я здесь не «жена вашего сына». Я собственник.

Раиса Григорьевна на секунду замолчала, словно ей щёлкнули по носу.

— О-о, — протянула она. — Началось. Слова умные пошли. Собственник. Юрист, небось, уже подсказал?

— Нет, — Полина покачала головой. — Мне подсказало то, как вы все сюда заходите, как к себе на кухню.

Раиса Григорьевна выпрямилась, подняла подбородок.

— Ладно. Тогда скажу прямо. Мы с Верой посоветовались. Решили, что будет справедливо, если вы… ну, организуете проживание. Для неё. С детьми. А вы с Серёжей можете снять пока. Временно. Ты же у нас самостоятельная.

Сергей побледнел.

— Мам, ты чего… — он заговорил так, будто просыпался, но просыпался поздно. — Полина же… ну…

— А что «ну»? — Раиса Григорьевна повернулась к нему. — Ты мужчина или нет? Ты должен решать.

Полина наблюдала за Сергеем и вдруг поняла, что самый жёсткий удар не от свекрови. Самый жёсткий — от него. От того, что он сейчас сделает: встанет рядом с ней или отступит к маме.

Сергей открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл, и вместо нормальных слов выдал:

— Полин, может… правда… пока… ну на время… чтобы не ругаться…

Она даже не сразу поняла смысл. А когда поняла, рассмеялась — коротко и сухо.

— Чтобы не ругаться, — повторила она. — То есть, чтобы твоя мама не повышала голос, я должна выйти из собственной квартиры. Логично. Очень по-мужски.

Сергей вспыхнул:

— Ты меня сейчас унижаешь!

— Нет, Серёжа. Ты меня унижаешь. Просто ты этого не замечаешь, потому что унизительно — не тебе.

Раиса Григорьевна торжествующе поджала губы. Для неё это было как спектакль, где наконец показали, кто главный режиссёр.

Полина взяла со стола пачку чеков, аккуратно сложила, потом поднялась и пошла в комнату. Там стояли коробки, недособранный шкаф, валялись инструменты. Всё это пахло ремонтом и её усталостью. Она села на край дивана и вдруг услышала, как в коридоре Раиса Григорьевна шепчет Сергею, но шепчет так, чтобы было слышно:

— Ты не переживай. Она покричит и успокоится. Куда она денется? Она же одна.

«Куда она денется». Полина закрыла глаза. Вот где была настоящая суть. Не дети, не теснота, не «семья». А уверенность, что она — без опоры, значит, можно давить.

Вечером, когда свекровь ушла, Сергей попытался «поговорить». Он вошёл в комнату осторожно, как в кабинет начальника, который уже решил тебя уволить.

— Полин… ты же понимаешь, мама просто переживает за Веру.

— Я понимаю, — Полина сказала спокойно, даже слишком. — А ты понимаешь, что твоя мама переживает за Веру моими квадратными метрами?

Сергей сел на край стула.

— Ну что ты… я просто хочу, чтобы все были… ну… нормально.

— «Нормально» для кого? — Полина посмотрела на него. — Для тебя — чтобы мама не ругалась. Для Веры — чтобы было где жить. А для меня «нормально» — чтобы меня не выдавливали из собственного дома. Ты когда-нибудь думал обо мне без приставки «ну потерпи»?

Сергей молчал. Полина продолжила, и голос у неё стал жёстче:

— Скажи честно. Ты уже обещал маме, что убедишь меня?

Сергей отвёл глаза. И этого хватило.

— Поняла, — Полина кивнула. — Значит, вы всё решили. Без меня. Как обычно.

— Полин, давай без драм, — Сергей поднял ладони, будто успокаивал. — Я ничего не обещал. Я просто сказал, что поговорю. Что ты адекватная.

— О, спасибо, — Полина усмехнулась. — «Адекватная» — это у вас значит «удобная».

Ночью Полина не спала. Она лежала и слушала, как Сергей в соседней комнате ворочается, как будто ему тоже не спится — но не потому, что ему больно, а потому, что ему неприятно. Есть разница.

Она встала, пошла на кухню, включила маленький свет над столешницей. Достала папку с документами — свидетельство о наследстве, выписку, всё, что хранила «на всякий случай». Этот «всякий случай» наступил очень быстро.

На следующий день Раиса Григорьевна пришла снова. Уже не с выражением «давайте по-хорошему», а с выражением «мы уже решили, осталось только вас поставить в известность». С ней пришла Вера — с тем самым лицом, которым люди говорят «мне неловко, но я всё равно возьму».

Вера стояла в прихожей, оглядывала стены, как покупатель на просмотре жилья. Дети где-то внизу у подъезда орали так, что даже через закрытое окно было слышно.

— Полина, — Вера улыбнулась натянуто. — Мы буквально на минутку. Мама сказала, вы готовы обсудить.

— Мама много чего говорит, — Полина не пригласила их пройти дальше порога. — Вы чего хотите обсудить? Как вы будете жить здесь вместо меня?

Раиса Григорьевна сразу пошла в лоб:

— Не вместо. Рядом. Семья должна…

— Стоп, — Полина подняла руку. — Не надо лозунгов. Давайте конкретно. У вас есть предложение?

Вера переглянулась с матерью и заговорила быстро, как будто боялась, что её перебьют:

— Полин, ну ты же видишь, как нам тяжело. У нас съём дорожает, мужу зарплату задерживают, дети… У нас реально выхода нет. Мы поживём тут чуть-чуть, одну комнату, вы в другой… Мы аккуратно. Мы же не чужие.

— Чуть-чуть, — Полина повторила. — Как «чуть-чуть» у Раисы Григорьевны? Третий год?

Раиса Григорьевна вспыхнула:

— Не смей так говорить! Я тебе не ровня, чтобы ты…

— А вы мне кто? — Полина спокойно спросила. — Вы мне кто, чтобы решать, где я должна жить?

Раиса Григорьевна шагнула ближе и вдруг сказала тихо, почти ласково:

— Ты думаешь, ты здесь такая сильная? У тебя муж есть. А муж — это семья. А семья решает вместе.

Полина посмотрела на Сергея. Он стоял в дверях кухни и делал вид, что его там нет. Привычный трюк: если притвориться мебелью, ответственность пройдёт мимо.

Полина достала папку и положила на тумбочку в прихожей так, чтобы видели все.

— Вот документы. Наследство. Выписка. Всё оформлено. Собственник — я. И с сегодняшнего дня, — Полина повернулась к Сергею, и голос у неё стал ледяным, — я хочу услышать от тебя одно: ты со мной или ты с ними?

Сергей поднял глаза. В них было всё: страх мамы, жалость к сестре, желание, чтобы «само рассосалось», и ни капли решимости.

И именно в этот момент у Полины в кармане завибрировал телефон. Экран показал незнакомый номер. Она взяла трубку, не отводя взгляда от Сергея.

— Алло?

— Полина Ивановна? — голос был мужской, сухой. — Вас беспокоят из банка. Уточняем информацию по просрочке. По кредиту Сергея Андреевича. Он указал ваш адрес проживания и… вашу квартиру как контактный адрес. Нам нужно подтвердить, что вы в курсе.

Полина медленно перевела взгляд на Сергея.

— Какому, говорите, кредиту? — повторила Полина в трубку, не сводя глаз с Сергея.

В прихожей стало так тихо, что было слышно, как на кухне щёлкнул термостат у холодильника.

— Потребительскому, — сухо ответил мужской голос. — Сумма триста восемьдесят тысяч. Просрочка уже сорок пять дней. Сергей Андреевич указал ваш адрес как фактическое место проживания. Нам нужно уточнить…

Полина медленно перебила:

— Уточните у Сергея Андреевича. Он стоит передо мной.

Она нажала «громкую связь» и вытянула руку с телефоном вперёд, как доказательство в суде.

— Повторите, пожалуйста, — сказала она оператору.

Сергей побледнел. Раиса Григорьевна резко выпрямилась.

— Алло? — голос из динамика стал чётче. — По договору от ноября прошлого года. Заёмщик — Сергей Андреевич. В случае дальнейшей просрочки банк вправе обратиться в суд и инициировать процедуру взыскания. Также возможно направление исполнительного листа по месту проживания…

— Спасибо, — сказала Полина и отключила звонок.

Она смотрела на Сергея. Он смотрел куда угодно, только не на неё.

— Ноябрь прошлого года? — спокойно уточнила она. — Это когда ты говорил, что «премию задержали»?

Сергей сглотнул.

— Полин, я собирался сказать…

— Когда? — её голос стал ниже. — Когда приставы постучат? Или когда твоя мама предложит «по-семейному» закрыть долг моей квартирой?

— Ты сейчас перегибаешь, — вмешалась Раиса Григорьевна. — Причём тут квартира?

Полина резко повернулась к ней.

— А при том, что вы уже неделю обсуждаете, как бы меня отсюда «временно переселить». Очень удачно совпало, не находите?

Вера сделала шаг назад, будто пыталась выйти из зоны поражения.

— Я вообще не знала ни о каком кредите, — быстро сказала она. — Мама?

Раиса Григорьевна молчала слишком долго.

И этого молчания было достаточно.

Полина вдруг ощутила странное спокойствие. Всё встало на места. Не «Вере тесно». Не «детям тяжело». Деньги.

— Сколько? — спросила она Сергея.

— Я… — он провёл рукой по лицу. — Я взял, чтобы помочь Вере с долгами. У них тогда аренда, машина сломалась, садик…

— Триста восемьдесят тысяч? — Полина коротко усмехнулась. — У них садик платиновый?

— Я хотел потом перекрыть, — он начал говорить быстрее. — Я думал, мне поднимут зарплату. Но не вышло. И мама сказала…

— Мама сказала, что у жены есть квартира, — закончила Полина. — Которая «по наследству досталась даром». Значит, не жалко.

Раиса Григорьевна вспыхнула:

— Не передёргивай! Я просто сказала, что у вас есть ресурс. А Вере реально было тяжело!

— У Веры муж есть, — холодно ответила Полина. — А у меня — вы все.

Сергей шагнул к ней:

— Полин, я не собирался на тебя ничего оформлять! Это просто адрес. Банк же не может…

— Банк может всё, — перебила она. — Особенно когда заёмщик перестаёт платить.

Она подошла к вешалке, сняла свою куртку, потом повесила обратно. Руки дрожали, но голос — нет.

— Ты собирался сказать? — она снова повернулась к Сергею. — Или ты надеялся, что я узнаю, когда уже поздно?

— Я думал, выкручусь, — тихо сказал он. — Правда.

— Ты всегда думаешь, что выкрутишься, — ответила Полина. — За счёт кого-нибудь.

Вера вдруг сорвалась:

— Да хватит уже! Да, он взял деньги. Да, мама просила. Я просила. Мы реально были в яме. И что теперь? Нам всем на улицу?

Полина посмотрела на неё внимательно.

— А меня вы куда планировали? — спросила она. — В съёмную. Чтобы вашу яму закрыть моими стенами?

Раиса Григорьевна резко сказала:

— Ты преувеличиваешь. Никто не собирался отбирать. Мы просто хотели, чтобы ты помогла.

— Помогла? — Полина шагнула вперёд. — Помогла — это когда меня просят. А не когда за моей спиной берут кредит, указывают мой адрес и параллельно обсуждают, как бы мне «временно» съехать.

Сергей вдруг взорвался:

— Да потому что ты бы не согласилась! Ты же у нас принципиальная! У тебя всё «моё»!

Тишина повисла тяжёлая, как бетонная плита.

Полина посмотрела на него долго, почти с любопытством.

— То есть ты сознательно не сказал мне, потому что знал, что я скажу «нет»?

Он замолчал.

— Спасибо за честность, — сказала она. — Наконец-то.

Раиса Григорьевна сделала последнюю попытку:

— Послушай. Ну оступился парень. Бывает. Семья же для того и нужна — чтобы вытаскивать друг друга.

— Семья — это когда не топят, — ответила Полина. — А не когда сначала толкают в воду, а потом говорят «ну мы же вместе».

Она прошла в комнату, вернулась с ещё одной папкой — с копией брачного свидетельства и выпиской о собственности.

— Сергей, — сказала она спокойно. — Ты съезжаешь сегодня.

— Что? — он вскинул голову.

— Ты. Съезжаешь. Сегодня. — каждое слово было как точка. — Долг — твой. Помощь сестре — твоё решение. Адрес для банка — меня не касается. Я завтра подаю на развод.

Вера ахнула.

— Ты серьёзно? Из-за денег?

Полина посмотрела на неё.

— Нет. Из-за вранья. Деньги — это просто цифры. А вот когда муж считает нормальным использовать меня втемную — это уже диагноз.

Сергей шагнул к ней, схватил за запястье.

— Ты не можешь так просто всё разрушить!

Она медленно освободила руку.

— Разрушил ты. Когда решил, что я «всё равно никуда не денусь».

Эта фраза повисла в воздухе. Раиса Григорьевна побледнела.

— Это я так сказала… — пробормотала она.

— Да, — кивнула Полина. — Вы сказали. А он поверил.

Сергей опустился на стул, будто из него вытащили стержень.

— Куда я пойду?

— К маме, — спокойно ответила Полина. — Там тесно, но зато семейно.

Вера вспыхнула:

— Это подло!

— Подло — это жить за чужой счёт и называть это заботой, — отрезала Полина.

Она открыла входную дверь.

— У вас есть час. Соберите вещи.

Раиса Григорьевна вдруг изменилась. Исчезла высокомерная уверенность. Осталась женщина, которая поняла, что партия проиграна.

— Полина… — она впервые произнесла имя без уменьшительных. — Не руби с плеча. Ты потом пожалеешь.

Полина посмотрела на неё устало.

— Я жалею только о том, что раньше не увидела, как вы меня считаете удобным вариантом.

Сборы прошли в тишине. Вера нервно шепталась с матерью. Сергей молча складывал вещи в спортивную сумку — ту самую, с которой когда-то въезжал сюда.

У двери он остановился.

— Полин… если я всё выплачу… если исправлюсь…

Она перебила:

— Исправляются дети. Мужчины отвечают за свои решения.

Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Вышел. За ним — Раиса Григорьевна. Вера ушла последней, бросив на Полину взгляд, в котором смешались злость и страх.

Дверь закрылась.

Щёлкнул замок.

Полина прислонилась к стене и медленно выдохнула.

Тишина.

Не гнетущая. Не пустая. Настоящая.

Телефон снова завибрировал — тот же номер банка. Она ответила уже спокойно:

— Да. Сергей Андреевич по этому адресу больше не проживает. Да, официальное уведомление направлю. Нет, к его долгам я отношения не имею.

Она отключила и впервые за весь день позволила себе сесть прямо на пол в прихожей.

Сердце колотилось, но внутри было странное ощущение — как после тяжёлой операции, когда больно, но опухоль вырезана.

Через неделю она подала на развод. Без истерик. Без слёз в коридоре суда. Просто подпись.

Соседка Мария Фёдоровна встретила её во дворе и осторожно спросила:

— Ну что?