Мария не кричала. Её голос звучал глухо, будто сдавленный бетонной плитой, но в каждом слове вибрировала такая плотная, концентрированная ненависть, что воздух в просторной гостиной, казалось, стал густым и вязким. Она стояла у журнального столика из закаленного стекла, сжимая в руке плотный лист бумаги с логотипом частной урологической клиники. Костяшки пальцев побелели до синевы, ноготь большого пальца прорвал бумагу насквозь, но она этого даже не заметила. Боль от физического усилия была ничем по сравнению с тем, что сейчас происходило у неё внутри.
Андрей сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув ноги в дорогих домашних брюках. На его коленях лежал планшет, в котором он лениво листал ленту новостей. Услышав слова жены, он не вздрогнул, не побледнел и не вскочил, опрокидывая мебель. Он лишь медленно, с досадой человека, которого отвлекли от важной аналитической статьи, заблокировал экран и поднял на неё глаза. Взгляд его был пустым и прозрачным, как у рыбы в аквариуме дорогого ресторана — ни капли вины, только легкое раздражение от нарушенного комфорта.
— Маш, ты опять рылась в моих архивных папках? — спросил он ровным, будничным тоном, в котором сквозило легкое утомление. — Мы же договаривались. Личное пространство — это фундамент брака. Я не лезу в твою сумочку проверять чеки из косметического, ты не лезешь в мои документы. Это база, которую мы обсуждали.
Он потянулся к стоящему рядом на подставке бокалу с односолодовым виски, сделал маленький глоток и поморщился, словно напиток был недостаточно хорош. Его спокойствие было не просто броней, оно было оружием. Он намеренно игнорировал суть обвинения, переводя стрелки на процедурный вопрос нарушения границ, будто она нашла не доказательство его грандиозной лжи, а чек за неудачный подарок.
— Ты оглох? — Мария сделала шаг вперед и швырнула смятый лист ему на колени. Бумага скользнула по черному экрану планшета и упала на пол, перевернувшись печатью вверх. — Плевать мне на твои архивы. Я искала страховку на машину, которую ты сам просил продлить сегодня утром. А нашла это. Две тысячи двадцатый год. Октябрь. За полгода до ЗАГСа. «Операция проведена успешно, фертильность полностью утрачена». Ты стерилен, Андрей. Добровольно стерилен. И ты знал это, когда надевал мне кольцо на палец.
Андрей вздохнул, наклонился и поднял документ двумя пальцами, брезгливо, словно это была использованная салфетка. Он пробежал глазами по строчкам, словно проверяя правильность оформления и наличие подписей, а затем аккуратно, без спешки, сложил листок вчетверо и положил его на широкий подлокотник кресла.
— Ну, допустим, — произнес он, глядя ей прямо в переносицу, не моргая. — И что? Это мое тело. Моя физиология. Мое здоровье. Я решил вопрос радикально, чтобы не зависеть от резинок, которые рвутся, и твоих гормональных таблеток, от которых у тебя вечно мигрень и перепады настроения. Я сделал нам обоим одолжение. Ты должна мне спасибо сказать за то, что я взял вопрос контрацепции на себя и закрыл его раз и навсегда.
Мария смотрела на него, и ей казалось, что реальность вокруг начинает трескаться. Человек, с которым она делила постель, завтраки, отпуска и планы на старость, сидел перед ней и рассуждал о контрацепции. Он говорил о технической стороне вопроса, полностью игнорируя тот ад, через который она прошла.
— Одолжение? — переспросила она шепотом, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Андрей, мы два года ходим по врачам. Я прошла через три стимуляции овуляции. Я делала гистероскопию «на живую», потому что у анестезиолога был выходной, а ждать цикла было нельзя, и ты сказал: «Терпи, это ради нашего малыша». Я пила гормоны горстями, от которых меня раздувало и тошнило по утрам. Я каждое утро вставляла градусник, чтобы мерить базальную температуру, и чертила эти проклятые графики. А ты… ты просто сидел рядом, кивал и говорил: «Ничего, малыш, в следующем месяце обязательно получится»?
Она вспомнила, как месяц назад, когда у неё началась очередная задержка, она с дрожащими руками бежала в круглосуточную аптеку. Как сидела на холодном кафеле в ванной, молясь всем известным богам, чтобы появилась вторая полоска. И как вышла оттуда с серым, мертвым лицом, а Андрей обнял её, погладил по голове и сказал своим бархатным голосом: «Может, это психосоматика? Тебе надо просто отдохнуть, съездим на море».
— Ты знал, что не получится, — сказала она утвердительно, и это осознание ударило сильнее пощечины. — Ты все это время, каждую секунду, знал, что шансов нет. Ноль процентов. И ты позволял мне убивать свое здоровье, жрать таблетки и ложиться под ножи врачей. Зачем? Каким нужно быть садистом, чтобы наблюдать за этим?
Андрей наконец-то отложил планшет на столик, подальше от края. Он понял, что просто отмахнуться и продолжить вечер не выйдет, и решил сменить тактику. Теперь он выглядел не как расслабленный буржуа, а как строгий учитель, отчитывающий нерадивую ученицу за глупые вопросы.
— Затем, что ты была невменяема, — жестко, чеканя каждое слово, ответил он. — Вспомни себя перед свадьбой. «Хочу гнездышко, хочу топот ножек, хочу розовые пяточки». У тебя глаза горели нездоровым, фанатичным блеском. Если бы я сказал тебе тогда, честно и прямо: «Дорогая, я перерезал семенные канатики, потому что ненавижу детский ор и запах присыпки», ты бы вышла за меня? Нет. Ты бы убежала искать племенного бычка-осеменителя. А я хотел быть с тобой. Я выбрал тебя, Маша. Тебя, а не твою матку и способность к размножению.
— Ты выбрал ложь, — отрезала Мария. Ей вдруг стало холодно, физически холодно в этой идеально обставленной квартире с подогреваемыми полами. — Ты украл у меня два года жизни. Ты украл у меня возможность стать матерью, пока я была моложе и здоровее. Ты понимаешь, что ты натворил? Ты заставил меня поверить, что проблема во мне. Я же считала себя бракованной! Я ненавидела свое тело за то, что оно не может забеременеть от любимого мужа, я извинялась перед тобой за свою «неполноценность». А «бракованным» и пустым все это время был ты. По собственному желанию.
— Не драматизируй, — Андрей поморщился, словно от зубной боли. — «Бракованная», «украл»… Что за дешевый пафос из дневных сериалов? Ты жила как королева все это время. Я обеспечивал тебе лучший уход, оплачивал лучшие клиники. Ну, походила ты по врачам, проверила здоровье — это, кстати, полезно для профилактики, рака точно нет. Зато у нас нет ипотек, нет долгов, мы можем сорваться на Бали или в Альпы в любой момент. Ты посмотри на наших друзей. У Светки двое — она выглядит как зомби, муж от нее гуляет, денег вечно нет, дети орут. Ты этого хотела? Пеленок в говне, бессонных ночей и растянутого живота? Я избавил тебя от этого ада.
В его глазах не было раскаяния. Там был только холодный расчет и абсолютная уверенность в своей правоте. Он смотрел на нее не как на жертву своего обмана, а как на неразумное существо, которое просто не понимает своего счастья.
— Я хотела решать сама! — голос Марии дрогнул, но не от слез, а от бешенства, которое закипало в ней, как лава. — Я живой человек, а не тамагочи, которого ты решил перевести в режим «без забот». Ты лишил меня выбора, как какую-то бесправную вещь. Ты решил за меня, что мне нужно, а что нет. Кто дал тебе такое право? Ты возомнил себя богом в этой квартире?
Андрей медленно встал с кресла. Теперь, когда карты были вскрыты, он словно сбросил маску заботливого супруга, обнажив свою истинную, расчетливую натуру. Он прошелся по комнате, заложив руки в карманы, и остановился у панорамного окна, за которым мерцали огни ночного города.
— Я твой муж, — произнес он, не оборачиваясь, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — И я, как глава семьи, принимаю стратегические решения. В любом успешном предприятии есть генеральный директор, который видит картину целиком, и есть исполнители, которые часто руководствуются эмоциями. Дети в мою стратегию развития нашей семьи не входят. Я думал, мы поиграем в это «планирование», ты устанешь от неудач, разочаруешься в медицине и успокоишься. Мы бы жили для себя. Но ты оказалась настырной.
Он повернулся к ней, и на его лице застыла гримаса брезгливого недоумения.
— Два года, Маша! Два года ты носишься с этими тестами на овуляцию, как с писаной торбой. Я уже устал изображать сочувствие и заинтересованность. Ты превратила нашу спальню в процедурный кабинет. «Андрей, сегодня благоприятный день», «Андрей, у нас есть окно в двадцать четыре часа». Ты хоть понимаешь, как это унизительно для мужика — заниматься сексом по расписанию, под диктовку твоего календаря в телефоне?
Мария смотрела на него, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Масштаб цинизма был таким огромным, что он просто не укладывался в голове. Он не просто молчал о своей стерильности. Он активно участвовал в этом фарсе. Он играл роль, и играл её с пугающим мастерством.
— Ты говоришь о сексе? — тихо спросила она, и от этой тишины стало страшнее, чем от крика. — А как же спермограммы? Мы сдавали их трижды. Врач говорил: «Показатели в норме, просто нужно время». Ты и врачей подкупил? Или ты настолько извращен, что подделывал анализы?
Андрей усмехнулся. Эта усмешка была короткой, злой и самодовольной, как у шулера, который наконец-то раскрыл свой коронный трюк.
— Скажем так, у меня есть ресурсы, чтобы цифры на бумаге выглядели так, как мне нужно. Небольшая плата за спокойствие в доме. Я оберегал твою хрупкую психику, Маша. Если бы тебе сказали правду — что у твоего мужа азооспермия или что каналы перерезаны, ты бы потащила меня на ЭКО с донором. Ты бы начала бредить банком спермы. А чужой ребенок мне в моем доме не нужен. Я не собираюсь воспитывать чужое семя. Поэтому я сделал так, чтобы диагноз был максимально размытым — «неясный генез». Немного мистики, немного надежды — и ты занята делом, бегаешь по аптекам, а я живу спокойно и наслаждаюсь жизнью.
Мария схватилась за спинку дивана, чтобы не упасть. Перед ней стояло чудовище. Расчетливое, холодное, эгоистичное чудовище, которое использовало её надежды как топливо для своего комфорта. Он создал для неё искусственный лабиринт без выхода, запустил её туда и наблюдал сверху, как она бьется головой о стены, зная, что финиша не существует.
— Ты пил витамины, — вспомнила она, и эта мелкая деталь почему-то резанула больнее всего. — Ты каждое утро, вместе со мной, пил этот чертов комплекс для мужского здоровья. Ты глотал эти капсулы, глядя мне в глаза. Зачем?
— Это был просто БАД, обычные витаминки, полезно для тонуса, — пожал плечами Андрей, словно объяснял очевидное. — Это называется «поддержание легенды». Если бы я отказался, ты бы начала пилить меня, что я не стараюсь. А так — я идеальный муж, который поддерживает жену. Я создал тебе иллюзию борьбы, Маша. Люди любят бороться, это придает их жизни смысл. Я дал тебе цель. Ты должна быть мне благодарна, что эти два года у тебя был смысл жизни, пусть и ложный.
— Благодарна? — выдохнула она. — Ты кормил меня ложью с ложечки. Ты смотрел, как я рыдаю в ванной, и думал: «Отлично, план работает»? Ты утешал меня, зная, что мои слезы — это результат твоего обмана?
— Я думал: «Когда же ты наконец угомонишься», — жестко отрезал Андрей. — Мне было противно смотреть на твою одержимость. Ты перестала быть женщиной, Маша. Ты стала инкубатором в режиме ожидания. Все эти разговоры только о детях, о колясках, о врачах… Меня тошнило от этого. Я надеялся, что время вылечит твою блажь. Что ты поймешь: мы счастливы и так. Но ты оказалась фанатичкой.
Он подошел к бару, снова налил себе виски, но на этот раз выпил залпом. Его лицо покраснело, маска невозмутимости начала трещать по швам. Его раздражало не то, что он причинил ей боль, а то, что его идеально выстроенная схема рухнула из-за какой-то бумажки.
— Ты правда думаешь, что после этого я останусь с тобой? — спросила она, глядя на него как на незнакомца. — Ты думаешь, что комфорт и поездки на Бали могут заменить доверие? Ты украл у меня веру в людей, Андрей.
— И куда ты пойдешь? — он резко обернулся, и в его глазах вспыхнул злой огонь. — К маме в двушку на окраине? Обратно в тот мир, из которого я тебя вытащил? Ты привыкла к хорошей жизни, дорогая. К хорошей машине, к косметологам, к одежде не с распродаж. Ты зависима от моего уровня жизни. И я уверен, что когда твоя истерика утихнет, ты включишь мозг. Подумай сама: что лучше — быть бездетной, но богатой и свободной женой успешного человека, или гордой матерью-одиночкой с ипотекой и нервным тиком? Хотя нет, даже матерью ты не станешь, ведь время-то ушло.
Мария молчала. Его слова падали в тишину комнаты тяжелыми камнями. Он бил по самому больному, по её страхам, по её уязвимости. Но вместо страха в её душе начала подниматься ледяная, абсолютная ясность. Она вдруг увидела всю их жизнь как под рентгеном: фальшивую, глянцевую картинку, за которой скрывалась гниль.
— Ты не стратег, Андрей, — сказала она тихо, но твердо. — Ты паразит. Ты питался моей энергией, моей любовью, моими надеждами. Ты присосался к моей жизни и пил её, чтобы тебе было удобно. Но ты забыл одну вещь. Паразиты живут только до тех пор, пока организм-носитель позволяет им это.
Андрей фыркнул, возвращаясь в кресло.
— Опять эти женские метафоры. Сядь, выпей воды и успокойся. Тема закрыта. Вазэктомия сделана, назад дороги нет. Я не буду ничего восстанавливать. Либо мы живем дальше и закрываем этот вопрос навсегда, либо… Впрочем, другого «либо» для тебя не существует. Ты слишком любишь комфорт, чтобы уйти в никуда.
Он снова взял планшет, всем видом показывая, что аудиенция окончена и он ожидает капитуляции. Он был уверен в своей победе, уверен в том, что деньги и статус — это самый прочный клей для брака. Он не понимал, что только что собственноручно уничтожил единственное, что держало Марию рядом с ним.
— Комфорт? — Мария произнесла это слово так, будто выплюнула кусок протухшего мяса. Её лицо исказилось, но не в плаксивой гримасе, а в страшной, злой усмешке. — Ты думаешь, я останусь здесь ради подогрева сидений и твоей платиновой карты? Ты правда считаешь, что цена моего унижения — это поездка на Бали?
Она медленно подошла к комоду, где стояла их свадебная фотография в тяжелой серебряной рамке. На снимке они улыбались, полные надежд, но теперь Мария видела только ложь, застывшую в глянце. Она не стала швырять рамку. Она просто положила её лицом вниз, как закрывают глаза покойнику.
— Давай вспомним прошлый ноябрь, Андрей. Клиника на Садовом. Проверка проходимости маточных труб. Врач не мог попасть катетером, потому что у меня был спазм от страха. Я кричала от боли, меня трясло на этом проклятом кресле, а ты стоял в коридоре. Когда я вышла, белая как стена, сжимая живот, ты поцеловал меня в лоб и сказал: «Ты мой герой, Маша. Мы справимся».
Мария повернулась к нему. Её глаза были сухими и горящими, как угли.
— Ты знал в тот момент, когда я корчилась от боли, что мои трубы тут ни при чем. Ты знал, что внутри меня все в порядке. Ты знал, что эта процедура — бессмысленная пытка. И ты позволил врачам делать это со мной. Ты смотрел на меня, как на лабораторную мышь, которой вкалывают яд просто чтобы посмотреть, дернется она или нет. Как ты мог держать меня за руку после этого? Как твои пальцы не отсохли?
Андрей поморщился, словно от резкого звука. Он терпеть не мог эти физиологические подробности. Для него женское тело было эстетическим объектом, а не набором органов, которые могут болеть и кровоточить.
— Прекрати, — процедил он сквозь зубы. — Я не заставлял тебя идти туда. Это была твоя инициатива. Ты сама записалась, сама нашла клинику. Я просто не мешал тебе играть в мученицу. Тебе ведь нравилось это, признай. Нравилось страдать, вызывать жалость у подруг, быть главной героиней трагедии. «Ах, мы так стараемся, но бог не дает». Ты упивалась своей ролью.
— Я упивалась надеждой! — крикнула Мария, и её голос эхом отразился от высоких потолков. — Я пила гормоны, от которых у меня сыпались волосы и скакало давление. Я поправилась на восемь килограммов, и ты, кстати, не упустил шанса намекнуть мне на это. «Маша, может, хватит жрать на ночь?» — говорил ты. А я не жрала, Андрей! Это был прогестерон! Я травила себя ради нашего ребенка, которого ты заранее приговорил к небытию.
Андрей резко встал и подошел к ней вплотную. Его лицо теперь выражало неприкрытое отвращение. Маска равнодушия слетела, обнажив раздражение, копившееся месяцами.
— Да, ты поправилась! — рявкнул он ей в лицо. — Ты превратилась в рыхлую, истеричную тетку. Ты перестала быть той женщиной, которую я хотел. В кого ты превратила нас? Наш секс стал работой. Ты приходила в постель не ко мне, не к мужчине. Ты приходила за биоматериалом! «Андрей, сегодня овуляция, давай быстрее, надо успеть, подними ноги, полежи березкой». Меня тошнило от этого!
Он оттолкнул воздух руками, словно отгоняя назойливое насекомое.
— Ты использовала меня как вибратор с функцией осеменения. Я чувствовал себя донором, которого доят по расписанию. И ты смеешь говорить о предательстве? Да я терпел эти механические фрикции два года, зная, что это фарс, только чтобы ты не закатывала истерик! Я спал с тобой из жалость и долга, Маша. Потому что возбуждаться на женщину, которая смотрит на член как на медицинский инструмент, невозможно.
Мария отступила на шаг, словно он ударил её. Его слова были ядовитыми дротиками, попадавшими точно в цель. Он выворачивал наизнанку их интимную жизнь, превращая её в грязь.
— Ты спал со мной из жалости? — тихо переспросила она. — Ты ложился со мной в одну постель, обнимал меня, шептал какие-то слова, а сам испытывал отвращение? Ты, оказывается, великий актер, Андрей. Тебе надо было в театр идти, а не в бизнес.
— Я пытался сохранить семью! — парировал он, чувствуя свое превосходство. — Я ждал, когда ты перебесишься. Когда этот гормональный угар спадет, и ты снова станешь нормальной, веселой, легкой. Той Машей, которую я полюбил. Но ты зациклилась. Ты стала скучной. Твой мир сузился до двух полосок на тесте. С тобой стало не о чем говорить, кроме эндометрия и фолликулов. Я молчал о вазэктомии, потому что боялся именно этого — твоей неадекватной реакции. И я был прав. Посмотри на себя. Ты готова разрушить все, что мы строили, из-за несуществующего ребенка. Ты предаешь реального человека — меня — ради фантома.
— Я предаю? — Мария горько усмехнулась. В её голове проносились воспоминания: вот он дарит ей цветы после очередного отрицательного теста, вот он заботливо наливает ей воды, чтобы запить таблетки. Все это было театром. Дешевым, жестоким театром одного актера. — Ты не просто молчал, Андрей. Ты воровал. Ты украл у меня время. Два года — это семьсот тридцать дней. Семьсот тридцать дней я могла бы жить, дышать, строить карьеру или встретить человека, который хочет того же, что и я. А я потратила их на обслуживание твоего эго.
— Ты потратила их на свои капризы! — отрезал Андрей. — Я дал тебе все условия. Ты жила в золотой клетке и сама придумала себе пытку. Не перекладывай ответственность на меня. Если бы ты была умнее, ты бы заметила, что я никогда не задерживаюсь у витрин с детскими вещами. Что я переключаю канал, когда там показывают рекламу подгузников. Но ты была слепа. Ты видела только то, что хотела видеть.
— Я видела мужа, — сказала Мария, и в её голосе зазвенела сталь. — Я видела партнера. Я доверяла тебе больше, чем себе. Когда врачи разводили руками и намекали на «психологическое бесплодие», я винила себя. Я ходила к психологу, Андрей! Я прорабатывала «блоки», я копалась в детских травмах, я думала, что я дефектная. А дефект был в тебе. Ты — гнилой человек. Ты стерилен не только физически. У тебя душа стерильная. Там ничего живого не осталось.
— Хватит! — Андрей ударил ладонью по столу, так что звякнул хрустальный графин. — Мне надоел этот сеанс самобичевания. Я не позволю тебе делать из меня монстра в моем собственном доме. Да, я не хочу детей. И я имел право защитить свою жизнь от твоего безумия любым способом. Цель оправдывает средства. Мы сохранили брак, сохранили деньги, сохранили нервы… по крайней мере, мои. Если для тебя это «предательство» — пожалуйста. Но знай: за дверью этой квартиры тебя никто не ждет с распростертыми объятиями. Там холодно, Маша. И там очень быстро заканчиваются деньги.
Он смотрел на неё с вызовом, уверенный, что этот последний аргумент станет решающим. Он привык покупать людей и был уверен, что его жену тоже можно удержать ценой вопроса. Но он не заметил, как в её глазах погас последний огонек сомнения. Там осталась только ледяная пустыня.
— Там холодно? — Мария медленно обвела взглядом гостиную, задерживаясь на дизайнерской люстре, свет которой теперь казался ей мертвенным, как в операционной. — Ты ошибаешься, Андрей. Холодно здесь. В этом склепе, который ты называешь домом. Ты построил вокруг нас идеальные декорации счастья, но забыл провести отопление. Я замерзала рядом с тобой два года, пытаясь согреться мыслью о ребенке, а ты просто прикручивал вентиль, наблюдая, как я покрываюсь инеем.
Андрей откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Он чувствовал, что перешел черту, но отступать было не в его правилах. В бизнесе, как и в жизни, он привык давить до конца. Он был уверен: страх бедности — лучший поводок для женщины, привыкшей к люксу.
— Хватит патетики, — лениво бросил он. — Давай по фактам. Квартира моя, куплена до брака. Машина оформлена на фирму. Счета — мои. У тебя есть только твои шмотки и амбиции, которые, к сожалению, не конвертируются в валюту. Ты тридцатичетырехлетняя женщина с расшатанной нервной системой и пробелом в резюме. Кому ты нужна? Рынок отношений жесток, Маша. Там ценят молодость и легкость, а ты сейчас тяжелая, как могильная плита. Я предлагаю тебе сделку: ты забываешь этот вечер, выкидываешь свои тесты, и мы живем как раньше. Я даже куплю тебе ту путевку на Мальдивы, о которой ты ныла.
Мария посмотрела на него с пугающим спокойствием. В её взгляде исчезла боль, уступив место брезгливому любопытству, словно она рассматривала под микроскопом редкий вид ядовитого насекомого.
— Ты правда думаешь, что меня можно купить путевкой? — тихо спросила она. — Ты настолько пуст внутри, что измеряешь людей только их рыночной стоимостью? Ты назвал меня тяжелой? Да, я тяжелая. Потому что я настоящая. А ты — пустышка в дорогой упаковке. Ты говоришь о стратегии, о будущем, но ты — генетический тупик, Андрей. И дело не в операции. Ты тупик эволюции человечности. Твой род прервется не потому, что ты перерезал канатики, а потому, что тебе нечего передать дальше, кроме своего чудовищного эгоизма.
Она развернулась и пошла в спальню. Андрей не двинулся с места. Он был уверен, что она пошла плакать в подушку. Он налил себе еще виски, предвкушая, как через час пойдет «мириться» — великодушно, с позиции победителя. Он уже прокручивал в голове слова утешения, смешанные с легким упреком.
Но через десять минут Мария вышла. Она не плакала. На ней были джинсы и простая футболка, в руках она держала небольшую спортивную сумку. Никаких чемоданов с платьями, никаких коробок с обувью. Она взяла только документы, зарядку для телефона и смену белья.
Андрей поперхнулся глотком. Это не вписывалось в его сценарий. Женщины не уходят так — молча, налегке, оставляя шубы в шкафу.
— Это что за демарш? — он поставил бокал на стол с такой силой, что по стеклу пошла трещина. — Ты решила поиграть в гордость? Далеко собралась? К маме на раскладушку? Ты вернешься через три дня, когда закончатся деньги на такси. Но учти, я могу и не пустить обратно. Или пущу, но на совершенно других условиях.
— Я не вернусь, — сказала она ровным голосом, застегивая молнию на куртке. — И мне плевать на твои условия. Я оставляю тебе всё: твои деньги, твой комфорт, твою ложь. Я даже фамилию твою сменю, чтобы ничего не напоминало мне о том, что я спала с трусом. Ты боялся ответственности за ребенка? Поздравляю, теперь у тебя нет ответственности ни за кого. Ты получил свою идеальную свободу. Наслаждайся. Только помни, Андрей: в старости стакан воды тебе подаст только сиделка, и то, если ты не забудешь ей заплатить.
— Да пошла ты! — заорал он, вскакивая. Его лицо исказилось от ярости. Уверенность треснула, как тот бокал на столе. Он вдруг осознал, что она не блефует. Она действительно уходит, оставляя его одного в этой огромной, стерильной квартире, которую он так старательно защищал от жизни. — Вали! Ищи своего осеменителя! Рожай нищету! Ты сдохнешь от зависти, глядя на мою жизнь в соцсетях!
Мария остановилась у двери. Она не обернулась. Её спина была прямой, плечи расправлены. Впервые за два года она чувствовала, что дышит полной грудью, несмотря на то, что внутри все было выжжено напалмом.
— Я тебя не вижу, Андрей, — произнесла она в пустоту коридора. — Для меня тебя больше нет. Ты умер в 2020 году, когда подписал ту бумагу. А я просто слишком долго не замечала трупный запах.
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Дверь закрылась мягко, без хлопка, отсекая её от прошлого.
Андрей остался стоять посреди гостиной. Тишина, о которой он так мечтал, навалилась на него мгновенно. Она была плотной, ватной, оглушающей. Он посмотрел на разбитый бокал, на лужу виски, растекающуюся по дорогому паркету, на пустую стену, где должна была висеть их фотография.
— Дура, — прошептал он, но голос его дрогнул. — Какая же дура.
Он сел обратно в кресло и потянулся за пультом, чтобы включить телевизор, чтобы заполнить эту звенящую пустоту хоть каким-то звуком. Но экран оставался черным. Он сидел в темноте, в своем идеальном, безопасном, богатом мире, и впервые почувствовал, как холод, о котором говорила жена, начинает пробираться под кожу. Он был абсолютно свободен. И абсолютно, безнадежно одинок…
— Верни ему доступ к счёту немедленно! — вопила свекровь. Я выгнала её вместе с «беспомощным» сынком.