— Ты бы видела лицо Тамары Семёновны, когда я произнесла вслух, что дачу продавать не намерена! Выражение такое, будто ей лично на голову обрушилась люстра из хрусталя, да ещё и осколками посыпало для верности! — Виктория с размаху швырнула туфли под вешалку, так что каблуки звонко стукнулись о плинтус, эхом разлетевшись по узкому коридору панельной хрущёвки, где каждый звук становился достоянием общественности. — И главное, стоит эта дама в своём вечном халате с огромными алыми розами, которые давно уже полиняли до цвета грязной глины, и говорит тоном следователя на допросе, когда подозреваемый сознаётся в особо тяжком: «Ну, мы же полагали, ты женщина разумная, Виктория…» Мы?! Это кто такие — «мы»? Она сама, что ли, в единственном числе не существует? Или она уже с Артёмом срослась в единый организм с двумя головами и одним кошельком, который, разумеется, должен наполняться за мой счёт, как бездонная бочка Данаид?
На кухне стоял тяжёлый, въевшийся в шторы запах тушёной капусты с пережаренным луком и ещё чем-то неуловимо горелым, возможно, забытым на конфорке маслом или пригоревшей кашей, которую никто не удосужился вымыть после завтрака, потому что утром все бежали по делам, оставляя после себя следы присутствия, но не заботы. Виктория машинально, почти не глядя, щёлкнула выключателем вытяжки, которая загудела, как раненый зверь, пытаясь вытянуть из воздуха тяжесть накопившихся обид, поставила на плиту чайник и лишь потом, оперевшись о холодный край стола, заметила в окне тот самый предвечерний свет. Это было то самое время суток, когда день уже сдал свои позиции, но ночь ещё не вступила в права, некое пограничное состояние природы, когда воздух становится густым, серым и давящим, и единственное желание нормального человека — закутаться в одеяло с головой и послать весь мир, вместе с его проблемами, родственниками и финансовыми обязательствами, в самое далёкое путешествие, туда, где нет телефонов, нотариусов и свекровей в халатах с розами.
Неделю назад тётя Зина, та самая, из Воронежа, сестра матери, которую все в семье называли просто «тётя Зина», позвонила и сказала, что решила вопрос с недвижимостью. Вроде бы родня дальняя, по современным меркам почти чужая, но душевная до невозможности. Виктория к ней с самого детства ездила — на электричке, трясясь три часа, с тяжёлыми банками домашнего варенья, авоськами с апельсинами и бесконечными разговорами о том, как жить правильно, как не зависеть от мужчин и как сохранять достоинство в любых обстоятельствах. У тёти Зины была дача в живописном, хоть и заросшем бурьяном месте, двухкомнатная квартира в центре Воронежа и порядочная сумма, лежавшая на сберкнижке, которую она копила десятилетиями, отказывая себе в самом необходимом, чтобы однажды сделать подарок той, кто её действительно понимал. Никого ближе у неё не осталось — ни мужа, давно исчезнувшего из её жизни по собственному желанию, ни детей, ни сестёр. Только Вика. В документах, оформленных по всем правилам и заверенных у нотариуса, чёрным по белому было написано: всё имущество переходит к племяннице Виктории Андреевна в дар, пока тётя жива и находится в здравом уме, чтобы избежать лишних вопросов после. Тётя Зина решила переехать в пансионат для пожилых людей в другом городе, где есть уход и общение, а имущество ей только мешает.
Вика даже сначала опешила, когда ей позвонили из нотариальной конторы и пригласили подписать бумаги. Не поверила своим ушам, подумала, что какая-то ошибка, бюрократическая накладка, ведь обычно всё достаётся тем, кто громче кричит, а не тем, кто просто любит. Потом наступила растерянность, сменившаяся странным, щемящим чувством вины, будто она чего-то не додала, не досказала при жизни тёти, будто приняла дар, который слишком тяжёл для её хрупких плеч. А потом, когда первый шок прошёл, включился холодный, трезвый расчёт, тот самый, который помогает выживать в современном городе, где каждый шаг должен быть просчитан. А потом — пошло-поехало, как снежный ком, который никто уже не мог остановить, ни мольбами, ни угрозами, ни ссылками на семейные ценности.
— Нам бы с кредитами для начала разобраться, — протянул Артём, сидя за кухонным столом и нервно вертя в руках дешёвую шариковую ручку, которую он постоянно ломал в моменты напряжения, оставляя на пальцах следы синей пасты. — Я бы тогда наконец бизнес запустил, понял, где в прошлый раз прогадал, а теперь чётко вижу схему, всё прозрачно, как слеза младенца. Только нужен стартовый капитал, Вика, ты же понимаешь, без вложений сейчас никуда, мир изменился, нужно быть гибким.
Он всегда «чётко видел». Эта фраза стала лейтмотивом их семейной жизни за последние пять лет, мантрой, которую он повторял каждый раз, когда нужно было объяснить очередную неудачу или попросить денег на новую авантюру. За это время он успел запустить и благополучно провалить автомойку, которая не принесла прибыли из-за неправильного выбора места, кофейню «на вынос», которая не выдержала конкуренции с сетевыми гигантами, интернет-магазин с экзотическими носками, которые никто не покупал, и даже пытался снимать видеоблог про мужскую силу и успех, где он с умным видом рассуждал о мотивации, сидя в той самой кухне, пока Вика работала в офисе с девяти до шести, а потом ещё и дома, готовя ужин и разбираясь с квитанциями. Всё провалилось. Кредиты остались. Долги росли, как грибы после дождя, обрастая процентами и звонками из коллекторских агентств, которые теперь знали номер Виктории наизусть и звонили в любое время суток, напоминая о том, что свобода стоит денег, которых у них нет.
— А ты у Виктории спросил, чего она сама хочет? — заметила как-то Наташка, её лучшая подруга ещё со студенческой скамьи, когда они сидели в шумном кафе на Тверской и Вика, сбивчиво глотая остывший кофе, проболталась про неожиданное получение недвижимости. — Это же её деньги, её тётя, её кровь. Не Артёма же тётка, верно? Ты вообще понимаешь, что ты сейчас рассуждаешь так, будто эти средства уже лежат на вашем общем счету, будто ты уже распорядился ими, не спросив владельца? Это же не просто деньги, Вика, это твой шанс выдохнуть, понять, кто ты есть без них, без этого постоянного напряжения.
Но никто у Вики ничего не спрашивал. Тамара Семёновна, свекровь, женщина с характером танкового клина и манерами базарной торговки высшего разряда, уже сама себе нарисовала детальную картину будущего, где она является главным режиссёром, а все остальные — статистами, обязанными играть по её сценарию. В её фантазиях Артём гасит все долги, становится успешным предпринимателем, квартира тёти в Воронеже сдаётся внаём надёжным жильцам, а брату Артёма — Пашке, вечному неудачнику и любителю лёгкой жизни, — оплачивается развитие нового проекта, который он называет «стартапом», хотя по сути это была просто идея купить что-то дёшево и продать дорого, что никогда не работало в их семье. А Виктория? Ну что Виктория. Женщина в семье должна быть мудрой. И понимающей. И жертвенной. Это её роль, прописанная в негласном уставе семьи Артемьевых, где мужчина всегда прав, даже если он ошибается, а женщина должна сглаживать углы своим телом и кошельком.
— Не пойму я, что ты нос воротишь, как барышня уездная, — Тамара Семёновна стояла в прихожей, загораживая собой проход, с пластиковым пакетом из «Пятёрочки», из которого торчал вялый лук-порей и пачка самого дешёвого майонеза, который она покупала исключительно по акции, считая это верхом хозяйственности. — Мы тебе добра желаем, дура ты этакая. Артёму надо встать на ноги, мужик без дела чахнет, ему нужно дело, цель, иначе он спьётся или совсем опустится. Ты ж его жена, в горе и в радости, помнишь? Тебе же потом будет легче жить, когда он раскрутится, когда мы все будем в шоколаде, а не перебиваться с зарплаты на зарплату, как сейчас.
— Мне легче? — Вика устало потёрла переносицу, чувствуя, как нарастает головная боль, тупая и пульсирующая, как молоток по гвоздю. — А мне сейчас кто полегче сделает? Тётя жива, слава богу, она решила сама распоряжаться своим имуществом. Я её люблю. Я ей помогала, когда вы все забыли её номер телефона. Я ездила к ней, пока вы строили планы на её деньги.
— Ну и помяни её добрым словом! Деньги-то всё равно остались в семье, значит, надо с умом. Семейным умом. А не вот это вот всё — на море, на бизнесы, на какие-то личные хотелки. Деньги должны работать, Вика, они не любят лежать мертвым грузом.
— А вы откуда знаете, на что я хочу их потратить? — Вика уже не сдержалась, голос её звенел, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Может, я хочу жить по-своему? Не тянуть мужика, не решать чужие долги, не оплачивать пьяных родственничков и их бесконечные «проекты», которые никогда не взлетают? Может, я хочу просто спокойно спать ночью, не думая о том, где взять деньги на очередной платёж?
— Ага, вот оно что! — глаза у Тамары сузились, превратившись в две узкие щёлки, руки уперлись в бока, майонез шмякнулся на пол, оставив жирное пятно на линолеуме. — Значит, ты намекаешь, что мой сын — обуза?! Да ты без него никто, Вика. Он тебя в люди вывел! Он тебя замуж взял, когда ты была никто и звать никак!
— В какие такие люди?! — взорвалась Вика, чувствуя, как внутри закипает давно сдерживаемая ярость. — Я на работе с девяти до шести, потом в магазин, потом ужин, потом твой Артём лежит с телефоном — ему «депрессия», ему «творческий кризис». Он меня разве вытягивал? Да я бы с тётиной помощи больше пользы имела, чем с вашего семейства! Я сама себя вытянула, сама!
Сцена закончилась хлопком двери. Тамара ушла, забыв майонез и честь, оставив после себя запах дешёвой косметики и обиды. Артём позвонил через два часа, когда Вика уже сидела у Наташки и пила вино, пытаясь успокоить дрожь в руках.
— Ну что ты, как всегда, всё испортила, — упрекнул он, и в голосе его слышалась не злость, а какая-то усталая обречённость, будто он говорил с ребёнком, который разбил любимую вазу. — Мама хотела поговорить по-человечески. Она переживает. Она хочет, чтобы у нас всё было хорошо.
— По-человечески — это когда не раздаёшь чужое, — отрезала Виктория, глядя на пузырьки в бокале. — Я ещё не решила, что с наследством. А вы уже брату Пашке развитие прикинули. Ему бы ответственность сначала…
— Не перегибай. Он в трудной ситуации. Мы же семья. Семья должна держаться вместе.
Вот это «мы» Виктория особенно ненавидела. Там, где «мы», — её мнения нет. Там, где «мы», — она спонсор и обслуживающий персонал. А когда «мы» берем кредит, то «мы» его платит она одна. По-тихому. В рассрочку. С пеной для бритья по акции и экономией на продуктах. Это «мы» было как клетка, где решётки сделаны из лучших побуждений и семейных обязательств.
Следующие дни шли в каком-то хмельном тумане. Виктория приходила домой, ела что попало, лежала с закрытыми глазами, слушая, как гудит холодильник и как шумит город за окном. То ли устала, то ли в сердце зудело предчувствие больших перемен. Она понимала, что назад дороги нет, что сказанное нельзя вернуть, как нельзя засунуть зубную пасту обратно в тюбик.
Подруга советовала: спрячь документы, оформи всё на себя быстро, не тяни, пока они не опомнились.
Юрист с работы сказал: «Квартира и дача — ваша по договору дарения. Муж не имеет прав, если это не совместно нажитое, а это подарок лично вам. Но они могут попытаться оспорить, давить на психику».
Но у Тамары Семёновны было своё мнение, основанное на жизненном опыте выживания в девяностые, когда законы писались не в книгах, а на кухнях.
— Я ему родила. Я имею право знать, на что он рассчитывает. Ты что думаешь, мы тебя пустим с деньгами гулять? Мы — не дураки! Мы видели, как люди богатели и сходили с ума. Мы тебя оберегаем от самой себя.
В выходные собрались всей «семьёй». За столом: селёдка под шубой, холодный свекольник, сухое вино из пакета. Брат Пашка уже навеселе, смеётся громко, глаз дёргается, руки трясутся, когда он тянется за рюмкой. Атмосфера была накалена до предела, как перед грозой, когда воздух становится статичным и тяжёлым.
— Ну что, Викочка, — начал Артём, вытягивая голос как жвачку, пытаясь казаться мягким и убедительным. — Я вот тут прикинул, мы могли бы взять в Подмосковье участок, построить домик. И сдавать. Пассивный доход. Гениально? Представь, мы выезжаем за город, воздух, природа, дети будут бегать по траве. Это же мечта, Вика.
— Гениально, — кивнула Вика, глядя ему прямо в глаза, — если бы я была идиоткой. Если бы я не знала, сколько стоят участки, сколько стоит стройка и сколько ты уже потратил на «гениальные» идеи.
Тишина. Даже Пашка замолчал, перестав жевать огурец. Ложка звякнула о тарелку, звук показался оглушительным.
— Это что сейчас было? — прошипела Тамара, вскакивая так, что стул отлетел в сторону. — Ты мужа оскорбляешь? При всех? При родном брате? Ты забываешься, девочка.
— А где «все», мама? Тут вы, брат, пьющий, и Артём, который не может копейку заработать. Я вас уже и так тяну. И хватит. Наследство — моё. Точка. Это решение тёти, а не моё каприз. Она выбрала меня, потому что знает, что я не промоторю всё это добро.
— Ты не жена ему! — вдруг закричала Тамара, вскакивая, лицо её покраснело, пятна пошли по шее. — Ты ведьма! Карьера тебе важнее семьи! Деньги! Да чтоб ты… чтоб у тебя ничего не вышло!
— Достаточно! — Вика тоже встала, сдвинув стул с таким скрежетом, что у всех заложило уши. — Уходите. Все. Прямо сейчас. Я не хочу вас видеть. Я не хочу слышать ваши планы на мою жизнь.
— Вика, ты серьёзно? — Артём хлопал глазами, как будто не понимая языка, на котором она говорит. — Это же мои родные… Кровь…
— А я тебе кто? — тихо спросила она, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от напряжения. — Обслуга? Кошелёк на ножках?
В дверь они не хлопали. Вышли молча, собирая вещи в коридоре, чувствуя, что происходит что-то необратимое. Только Пашка пробурчал под нос: «Ну и сука…», но так тихо, что это могло показаться шорохом одежды.
На кухне пахло остывшей шубой, дешёвым вином и чем-то прогорклым. Может, майонезом из пакета, который так и остался лежать на полу в прихожей, никем не убранным.
Виктория осталась одна. И впервые за долгое время — это не показалось ей трагедией. Это показалось ей освобождением, как когда снимаешь тесную обувь после долгого перехода.
***
Сначала Виктория просто выехала «переночевать» к Наташке. Чемодан — маленький, косметичка, документы, но всё равно получился баул, тяжёлый и неудобный. Пока запихивала его в багажник такси, дрожали руки, не от холода, а от адреналина, который бурлил в крови.
— Так ты серьёзно? — Наташка встретила её в дверях в халате с совами и чаем в кружке «Лучшей подруге 2009 года», потрёпанной, с отбитым краем. — Не просто «поругались», а прям всё? Ты понимаешь, что это точка невозврата?
— Я подала на развод, — тихо, почти шепотом, будто признаваясь в преступлении. — Сегодня с утра. Через «Госуслуги». Тамара Семёновна звонила, но я сбросила. Потом ещё раз. Потом начала писать сообщения.
— Боже, ты зверь! — восхищённо выдохнула Наташка, наливая вино в большие бокалы. — И давно пора. Я смотрела на вас и думала: сколько можно? Сколько можно терпеть этого инфантильного мальчика и его мамочку?
Днём был звонок от Артёма. Долгий, тягучий, как резиновый жгут.
— Ты не так поняла, — говорил он, будто оправдывался перед бухгалтером, объясняя ошибку в отчёте. — Я же не требовал. Просто рассуждал вслух… Ну, ты же знаешь, как мама… Она волнуется. Она старая, ей нужно чувство безопасности.
— Да, знаю. — Вика смотрела в окно: под балконом Наташкиной «двушки» дети гоняли мяч между припаркованными «Ладами», кричали, смеялись, жили своей жизнью, не зная о чужих драмах. — Знаю. И знаю, что ты всегда молчишь, когда она мной вытирает ноги. Ты всегда на её стороне, потому что так безопаснее.
— Она просто переживает, — выдохнул Артём, и в голосе его проскользнула мольба. — За нас. За Пашку… Он же не справляется сам.
— Пашка мне никто, — спокойно ответила Виктория, чувствуя странное равнодушие, которое пугало больше, чем злость. — И ты мне уже — почти никто. Мы чужие люди, Артём. Просто люди, которые когда-то жили в одной квартире.
Молчание. Потом короткий гудок. Не выдержал. Сбросил. Ему было больно слышать правду, которую он сам себе не хотел говорить.
Через день ей начали названивать с незнакомых номеров. Сначала молчали в трубку, дышали тяжело. Потом говорили:
— Виктория Андреевна? А что у вас за ситуация с Артёмом? Мы — друзья семьи. Нам стало известно…
Или:
— Вы, конечно, свободная женщина… но знаете, с такими деньгами надо делиться. Не по-людски это. Одинокой женщине столько не надо.
Она смеялась. Горько. Холодно. Смех получался сухим, как шелест осенних листьев.
— Пусть Тамара Семёновна заведёт себе телеграм-канал: «Откровения обманутой свекрови». Там будет много подписчиков, любящих чужие секреты.
Наташка пекла картошку с мясом в духовке и вытирала руки об штаны, оставляя жирные следы.
— Не исключено. Ты бы видела, как она тебя в поликлинике обсуждала. Моя мама слышала. В очереди к терапевту.
— И что? — Вика откинулась на спинку стула, чувствуя, как устаёт спина.
— Что ты стерва, уволила Артёма из семьи и всё имущество оттяпала. Что деньги ему «по праву причитаются». И вообще — ты карьеристка с холодной маткой. Что ты использовала его для прописки, а теперь выкинула.
Вика расхохоталась. От злости. От боли. От усталости. От абсурдности происходящего.
— Ну всё, — сказала. — Игры закончились. Теперь будет взрослая жизнь. Без сказок про дружную семью.
На следующее утро она пошла в нотариальную. Перевела имущество на себя окончательно. Все документы — на хранение в сейфе. Никаких доверенностей. Никаких общих решений. Потом — к юристу. Написала заявление на развод. Без объяснений. Без скандалов. Просто констатация факта: совместная жизнь невозможна.
Вечером — ещё одна сцена. Уже под дверью Наташки. Стук был настойчивым, требовательным.
— Ты серьёзно? — Артём стоял с опущенными руками и красными глазами, выглядел постаревшим на десять лет. — Вот так? Всё? Ты вычеркиваешь меня из жизни?
— Ты хочешь вернуть меня или доступ к наследству? — Виктория стояла в дверях, не впуская, держа руку на цепочке. — Будь честен хоть раз.
— Это несправедливо. Ты всегда знала, что я не бизнесмен. Что я пытаюсь. Что мама — непростая. Но я старался! Я любил тебя!
— Ты старался? — Виктория рассмеялась, и смех её был похож на звон разбитого стекла. — Ты брал в кредит кофемашину за сорок тысяч, потому что «так надо для имиджа». А потом я её продавала на «Авито» за пятнадцать, чтобы закрыть платеж по карте. Ты знал, что у тебя брат пьёт, но снова и снова давал ему «на лечение», которое уходило в неизвестном направлении. Ты знал, что я тяну нас обеих. И молчал. Твоя любовь была удобной для тебя, а не для меня.
— Ты всё утрируешь. — Артём сделал шаг вперёд, глаза влажные, он пытался взять её за руку, но она отдёрнула. — Мы же семья. Мы привыкли друг к другу.
— Семья — это когда тебя поддерживают, а не паразитируют. — Она отступила назад, в тень коридора. — Всё. Мы — не семья. Мы — бывшие. Уходи, Артём. Пожалуйста.
На следующий день пришла Тамара Семёновна. Вся в чёрном, как на похороны, хотя хоронить было некого, кроме их брака. Даже помаду стёрла. Пыталась выглядеть как мать, которую предали, как трагическая героиня мелодрамы.
— Знаешь, что ты сделала? — прошипела, стоя на коврике, не решаясь переступить порог. — Ты разрушила своего мужа. Он сломлен. Он не ест, не спит. Ты монстр.
— Он сам себя разрушил, — Виктория не меняла выражения лица, глядя поверх её головы. — Я просто вышла из-под завала. Спасла себя. Это не преступление.
— Ну ничего, — сказала свекровь, прищурившись, и в глазах её мелькнула злоба, холодная и расчётливая. — Есть ещё суд. Мы подадим на оспаривание. Всё не так просто, как ты думаешь. Дарение можно отменить, если доказать давление. Мы найдём свидетелей.
— Вы хоть Гражданский кодекс читали, Тамара Семёновна? — Вика улыбнулась, и улыбка эта была ледяной. — Завещание и дарение — это не игрушка. Муж не имеет к этому ни малейшего отношения. Это было сделано при жизни тёти, добровольно.
— Ты дрянь. — Свекровь метнула в неё папкой с копиями, которая шлёпнулась о дверь и упала на пол. — Неблагодарная, хищная дрянь. Я тебя предупреждала!
— Закройте дверь снаружи, — спокойно сказала Виктория. — Вам не сюда. Здесь больше нет места для вашей лжи.
Через два дня ей пришла повестка. Артём подал иск о разделе имущества. Попытка оспорить то, что оспорить нельзя. Но явно — из мести. Или из жадности. Или по наущению матери, которая не могла простить потери контроля.
— Будем бороться? — спросил адвокат, мужчина средних лет с усталыми глазами, видевший сотни таких историй.
— Нет. Будем выигрывать, — ответила Виктория, подписывая бумаги твёрдой рукой.
В суде они выглядели жалко. Артём нервно чесал подбородок, избегая смотреть на Вику, мама его в перчатках и с надутыми губами делала вид, что она — жертва обстоятельств, несчастная старушка, которую обделили вниманием.
— Мы вместе планировали эти покупки! — бормотал Артём, путаясь в показаниях. — У нас было согласие. Она знала, что мы хотим дом.
— Согласие на что? — удивилась судья, поправляя очки. — На имущество, которое перешло супруге по дарственной от тёти? Вы в курсе, что оно не подлежит разделу? Это личная собственность.
— Мы семья! — завыла Тамара, забывая о приличиях. — Он имел право знать! Он должен был участвовать!
— Семья — не значит право собственности, — холодно отрезал юрист Виктории. — Особенно если речь идёт о дарственной или наследстве. Закон на стороне владельца.
После суда Виктория не плакала. Ни разу. Даже когда Артём прислал сообщение: «Ты всё разрушила. Надеюсь, оно того стоило. Ты останешься одна».
Она только раз села на диван, обняла подушку и тихо сказала самой себе:
— Да. Стоило. Лучше одной, чем в толпе, которая тебя душит.
Теперь она жила у Наташки. Пока. И готовилась переезжать — в ту самую квартиру тёти. Воронеж ждал. Там — новое турагентство, свои деньги, тишина, чай с мятой на балконе и, главное — ни одного родственного паразита, который считает твои деньги своими.
Но, как водится, тишина была обманчива. В спокойном небе всегда может появиться туча.
Через две недели ей позвонили. Голос был незнакомый, деловой.
— Это риелтор Светлана, вы Виктория? Мы тут по поводу вашей квартиры… Тут возникла интересная ситуация. Появилась вторая заявительница.
— Кто? — Вика побледнела, чувствуя, как холодеют пальцы. — Какая заявительница? Всё оформлено.
— Женщина, утверждает, что у вашей тёти есть второе соглашение. И она — его единственный получатель… Говорит, что тётя передумала в последний момент.
***
— Ну как же так? — Риелтор Светлана сидела в её кухне, листала копии и жевала губу, нервно теребя ручку. — Там действительно есть второй документ. На некую Елену Сергеевну Климову. Подписано двумя неделями позже вашего. Нотариус тот же, но офис в другом районе.
— Как это возможно? — Виктория сжала чашку с кофе так, что чуть не треснула ручка, чувствуя, как внутри закипает знакомая ярость. — Моя тётя жива, она в пансионате. Она не подписывала больше ничего! Она мне звонила на днях, говорила, что довольна решением!
— А вот, — Светлана разложила бумаги, расправляя их на столе, как карты для гадания, — у нотариуса Хлыниной в Лосево оформлено всё по закону. Печать стоит, подпись есть. Юридически это выглядит чисто.
— Кто такая Климова?! — голос Вики задрожал, но она заставила себя взять себя в руки. — У тёти не было никаких «Климовых»! Она всех своих знакомых знала по именам и отчествам!
Она позвонила адвокату. Потом ещё одному. Оба сказали одно: оспорить документ можно. Особенно если доказать, что тётя была в состоянии, при котором не понимала, что подписывает. Или если была введена в заблуждение. Или если подпись поддельная.
И тогда Виктория поехала в Лосево. Дорога казалась бесконечной, пейзаж за окном мелькал серым кино. Домик тёти стоял под замком. На калитке — висячий замок, чужой, ржавый. Забор подкрашен свежей краской, лавочка перед домом новая, деревянная, пахнущая свежей стружкой. А на крыльце сидит она — Елена Сергеевна Климова. Лет сорока, в спортивках, с сигаретой и коротко стриженными волосами, взгляд тяжёлый, оценивающий.
— А вы кто? — хмуро спросила Вика, поднимаясь к крыльцу, чувствуя, как ноги становятся ватными.
— А вы кто? — хмыкнула та, выпуская клуб дыма в лицо Вике. — Я теперь хозяйка, если по закону. Документы у меня на руках.
— Вы что-то путаете. Здесь жила моя тётя. И она передала всё мне. Лично. В присутствии нотариуса.
— Ну а потом передумала, — Елена затянулась, глядя на Вику свысока. — Меня она знала давно. Я ей продукты возила, помогала по дому, когда вы забыли дорогу. А вы? Сколько раз были? Один, два? Приезжали, как на экскурсию, и уезжали.
Вика смотрела на неё, как на безумную, пытаясь понять логику этого человека.
— Она не могла. Я с ней говорила за неделю до оформления! Она была в здравом уме!
— А я — за день. — Климова встала, затушила сигарету в горшке с геранью, оставляя чёрный след на керамике. — Она сказала: «Лена, я не хочу, чтобы всё этим дармоедам досталось». И оформила. Всё честно. У меня свидетель есть — сиделка, которая тогда работала.
В суде было грязно, душно, пахло старой бумагой и чужим ожиданием. Елена обвиняла Вику в равнодушии, в том, что она бросила старую женщину одну. Вика доказывала, что тётя не могла подписывать документы, что она была в пансионате под наблюдением врачей. Были медицинские справки, показания медиков, выписки из карт… и одно фото — тётя с Климовой, в халате, улыбается, но глаза у тёти пустые, отсутствующие.
— У нас были тёплые отношения, — говорила Климова, не моргнув, глядя прямо в глаза судье. — Она считала Викторию высокомерной. Она мне так и сказала: «Вика хочет всё контролировать, а я устала от контроля».
Суд тянулся месяц. Потом второй. Виктория ходила на заседания, как на работу, уставала, но не сдавалась. Она понимала, что это не просто квартира, это принцип. Если она сдастся сейчас, её съедят заживо.
В это время Артём снова объявился.
— Привет. Слышал, у тебя проблемы. Могу помочь. Давай встретимся? Я знаю людей, которые могут решить вопрос.
— Ты серьёзно? — Вика фыркнула в трубку, стоя на остановке под дождём. — Ты хочешь сыграть в «доброго спасителя»? После всего, что было?
— Нет… Просто… может, начнём сначала? — его голос звучал устало, без прежней уверенности. — Я ведь был не прав. Я растерялся. Мамы больше нет власти над нами… Она успокоилась.
— Что? — Вика села на скамейку, игнорируя лужу. — О чём ты?
— Она… ну, она отошла от дел. Живёт спокойно. Мы больше не давим. Я ведь был не прав. Я понял.
— Прости. — Она замолчала. И впервые почувствовала не злость, не боль — а пустоту. Глухую. Как в кладовой без света. Ей было всё равно. Его раскаяние приходило слишком поздно, когда рана уже зажила, оставив шрам.
Суд выиграла она. Экспертиза почерка показала, что подпись тёти на втором документе выполнена с нарушением моторики, характерным для состояния, когда человек не контролирует руку. Свидетельница-сиделка призналась, что её подкупили. Климова оказалась обычной мошенницей, которая специализировалась на одиноких пожилых людях.
Вика стояла на крыльце того самого дома. Без сигарет, без чужих следов. Лето. Тишина. Пахнет липой и щебёнкой, нагретой солнцем. Сзади — чемодан, ноутбук и жизнь, которую она наконец-то забрала себе. Тётя Зина была в безопасности, в хорошем пансионате, и она знала, что её племянница не подвела.
Позвонил Артём. Она не взяла. И не перезвонила. Номер был заблокирован.
Вика продала дачу, вложила деньги в агентство. Маленькое, своё. Работала, смеялась, сдала экзамен на гида, чтобы водить людей по красивым местам и рассказывать им истории, где всегда есть хороший конец. Жила в новой квартире, сама себе хозяйка. Свобода пахла кофе и тишиной, и свежей краской на стенах, которую она выбрала сама.
Всё, что ей мешало — исчезло. Остались только она и её жизнь, которую она теперь строила сама, кирпичик за кирпичиком, без чужих советов и непрошеных помощников.
— Притворилась, что осталась без денег на Новый год, чтобы увидеть истинное лицо родственников — Рассказ