— Ты хочешь, чтобы я уволилась с должности директора и сидела дома, потому что я зарабатываю больше тебя и это бьет по твоему эго? Ты серьезно?

— Убери телефон, Элеонора. Я сказал, убери его сейчас же. Я не намерен разговаривать с твоей макушкой.

Вадим произнес это нарочито низким, грудным голосом, который репетировал перед зеркалом в ванной последние три дня. Он сидел во главе стола из массива дуба, выпрямив спину так сильно, что позвоночник неприятно ныл. Перед ним остывал стейк из мраморной говядины, доставленный полчаса назад курьером из ресторана, где средний чек превышал его недельную зарплату. Вадим сжал вилку, чувствуя, как потеют ладони. Сегодня он собирался вернуть себе право называться мужчиной в собственном доме, и этот план казался ему безупречным, как швейцарские часы.

Элеонора даже не моргнула. Её большой палец продолжал методично скользить по экрану смартфона, пролистывая квартальный отчет. Она сидела напротив, все еще в строгом офисном костюме, хотя время близилось к девяти вечера. От неё пахло холодной свежестью кондиционированного воздуха и дорогим парфюмом, который Вадим терпеть не мог, потому что тот был слишком резким, слишком мужским.

— У меня закрытие периода, Вадим, — бросила она, не поднимая глаз. Тон её был ровным, безэмоциональным, так она обычно разговаривала с нерадивыми подрядчиками. — Если ты хочешь обсудить, почему курьер забыл положить соус песто, то напиши в службу поддержки. Я тут при чем?

— Дело не в соусе! — Вадим ударил ладонью по столу. Удар вышел не таким гулким, как хотелось бы, скорее шлепающим, но Элеонора наконец соизволила оторваться от экрана.

Она медленно подняла на него взгляд. В её серых глазах не было ни страха, ни уважения — только усталое раздражение человека, которого отвлекли от важной задачи ради какой-то ерунды. Она аккуратно положила телефон на салфетку, экраном вниз, и скрестила руки на груди.

— Хорошо. Телефон убран. Тайминг — пять минут. Излагай. Что случилось? Машина опять не завелась? Или ты снова потерял карту от фитнес-клуба?

Вадим набрал в грудь побольше воздуха. Он вспоминал статьи, которые жадно поглощал последнюю неделю. «Как вернуть доминирование в отношениях», «Женщина должна знать свое место», «Биология против феминизма». Эти тексты стали для него откровением. Они объяснили ему, почему он чувствует себя пустым местом рядом с ней. Проблема была не в нем. Проблема была в нарушении природных законов.

— Мне надоело так жить, Эля, — начал он, стараясь звучать весомо. — Это не семья. Это какое-то акционерное общество, где мы просто делим жилплощадь. Я прихожу домой и вижу не жену, а генерального директора, который забыл выйти из образа. Где уют? Где тепло? Где, черт возьми, нормальный человеческий ужин, приготовленный твоими руками, а не привезенный безликим курьером в пластиковых контейнерах?

Элеонора удивленно приподняла бровь. Она обвела взглядом стол, сервированный дорогим фарфором, на котором лежало мясо идеальной прожарки medium rare.

— Тебя не устраивает качество еды? Этот стейк стоит пять тысяч рублей, Вадим. Ты хочешь, чтобы я вместо проверки документации стояла у плиты и жарила котлеты из фарша по акции? Ты в своем уме? У нас есть деньги, чтобы не тратить время на бытовую рутину.

— Деньги, деньги, деньги! — Вадим поморщился, словно у него заболел зуб. — Ты все измеряешь деньгами. А я говорю об энергии. О женской энергии, которой в этом доме нет. Здесь холодно, Элеонора. Ты убиваешь во мне мужчину своим поведением. Мужчина должен приходить в тихую гавань, где его ждут, где о нем заботятся, а не в филиал твоего офиса. Я чувствую себя… я чувствую себя стажером, которого ты терпишь из жалости.

Он наконец озвучил это. Мысль, которая грызла его годами, теперь висела в воздухе над остывающим мясом. Элеонора откинулась на спинку стула. На её губах появилась тонкая, едва заметная усмешка, от которой у Вадима внутри все сжалось. Она смотрела на него, как энтомолог на жука, который вдруг начал вести себя нетипично для своего вида.

— Ты чувствуешь себя стажером не потому, что я работаю, Вадим, — медленно произнесла она, чеканя каждое слово. — А потому что ты ведешь себя как стажер. Ты сейчас серьезно предъявляешь мне претензии за то, что я обеспечиваю нам уровень жизни, о котором твои коллеги могут только мечтать? Ты сидишь в квартире за пятьдесят миллионов, ешь ресторанную еду, носишь итальянские рубашки, которые я тебе купила, и ноешь про «женскую энергию»? Тебе скучно стало? Захотелось домостроя?

— Я хочу нормальную семью! — перебил её Вадим, чувствуя, как краска приливает к лицу. Он понимал, что теряет инициативу, что она снова давит его фактами, но в статьях писали, что это проверка. Женщина всегда проверяет мужчину на прочность. Нельзя отступать. — Нормальная семья — это когда муж — добытчик и глава, а жена — его тыл. А у нас все перевернуто с ног на голову. Ты вечно на совещаниях, в командировках, на телефоне. Я не вижу тебя. А когда вижу, ты либо усталая, либо злая. Это ненормально, Эля. Это патология.

Он встал из-за стола и начал ходить по комнате, жестикулируя.

— Я много думал. Я анализировал. Мы идем в тупик. Твоя карьера сожрала нашу близость. Ты стала жесткой, циничной. Ты разучилась быть мягкой. И я понял, что так дальше продолжаться не может. Мне нужна жена, а не бизнес-партнер с сиськами. Мне нужно, чтобы ты встречала меня с улыбкой, а не с отчетом.

Элеонора молча наблюдала за его метаниями. Она взяла бокал с водой, сделала глоток и аккуратно поставила его обратно. Звук стекла о дерево прозвучал как точка.

— Ты закончил свой стендап или будет второе отделение? — спросила она ледяным тоном. — Потому что пока я слышу только набор штампов из дешевых пабликов для обиженных жизнью мужиков. Ты хочешь «тыл»? Отлично. А ты готов быть «фронтом»? Ты готов взять на себя все то, что я тащу на себе эти десять лет? Или твое желание быть «главой» ограничивается только тем, чтобы я сидела дома и заглядывала тебе в рот?

— Я готов взять ответственность! — выпалил Вадим, останавливаясь напротив неё. — Я мужик, в конце концов. И я требую, чтобы ты начала считаться с моим мнением.

— Ответственность стоит дорого, милый, — Элеонора впервые за вечер назвала его «милым», но прозвучало это как оскорбление. — Очень дорого. Ты уверен, что твой кошелек потянет такие амбиции?

— Не смей переводить всё в бухгалтерию! — Вадим дернулся, словно от пощечины. Его лицо пошло красными пятнами, которые некрасиво контрастировали с белоснежным воротничком рубашки. — Ты снова это делаешь! Снова пытаешься купить моё согласие, снова измеряешь человеческие отношения цифрами. Я говорю тебе о душе, о природе, о том, что заложено в нас миллионами лет эволюции, а ты мне тычешь в нос своим банковским счетом!

Он схватил бокал с красным вином — коллекционное Бордо, урожай 2015 года, которое Элеонора привезла из последней поездки во Францию, — и сделал жадный глоток, едва не расплескав содержимое на скатерть. Вкус благородного напитка сейчас казался ему кислым и противным, как сама ситуация.

Элеонора медленно, демонстративно откинула прядь волос с лица. В этом жесте было столько снисходительного спокойствия, что Вадиму захотелось завыть. Она смотрела на него не как жена на мужа, а как опытный психиатр на буйного пациента, который возомнил себя Наполеоном.

— Вадим, — её голос стал тише, но от этого еще весомее. — Природа — это замечательно. Но мы живем не в пещере, и нам не нужно отбиваться от саблезубых тигров. Мы живем в мегаполисе XXI века, где главным ресурсом является интеллект и капитал. Ты говоришь об эволюции? Отлично. Эволюция — это выживание наиболее приспособленных. И судя по нашим налоговым декларациям, приспособилась здесь я, а не ты.

— Вот! Вот именно об этом я и говорю! — Вадим вскочил и начал расхаживать вокруг стола, его тень металась по стенам, украшенным картинами современных художников. — Ты подавляешь меня. Твой успех — это моя кастрация. Как я могу чувствовать себя мужчиной, когда на любой вечеринке, на любом приеме все смотрят на тебя? «О, это Элеонора Викторовна, гений антикризисного управления!» А я кто? Я просто «муж Элеоноры». Приложение к твоей сумочке Hermes. Ты хоть представляешь, каково это — ловить на себе снисходительные взгляды твоих партнеров, которые пожимают мне руку так вяло, будто боятся испачкаться?

Он остановился напротив неё, уперевшись руками в спинку свободного стула. Его костяшки побелели.

— Я читал, Эля. Я много читал. У мужчины падает тестостерон, когда женщина рядом сильнее его. Это биологический факт. Ты уничтожаешь меня физически. Твои командировки, твои ночные звонки, твой командный тон — всё это делает из меня импотента, не в физическом смысле, а в ментальном. Ты заняла мое место. Ты надела брюки, образно говоря, и не хочешь их снимать.

Элеонора молчала несколько секунд, разглядывая свой безупречный маникюр. Цвет лака был глубоким, вишневым, почти черным.

— Давай проясним, — наконец произнесла она, не поднимая глаз. — Ты сейчас утверждаешь, что твоя мужская несостоятельность — это моя вина? То есть, тот факт, что ты за пять лет не продвинулся дальше начальника отдела логистики в своей конторе средней руки — это потому, что я слишком хорошо работаю? Мой успех мешает тебе развиваться? Я правильно понимаю твою логику?

— Да! — выкрикнул Вадим, искренне веря в то, что говорит. — Именно так! Ты создаешь такой фон, на котором я выгляжу блекло. Ты задала такую планку, до которой я не могу допрыгнуть, и это демотивирует меня. Если бы ты была обычной женщиной, если бы ты занималась домом, детьми, собой… я бы расправил крылья. Я бы почувствовал ответственность. Я бы знал, что от меня зависит выживание семьи. А сейчас что? Если меня завтра уволят, мы даже не заметим этого в бюджете. Я не чувствую себя нужным. Я — декорация в твоем спектакле успешной жизни.

Вадим выдохнул. Он сказал это. Он вывернул наизнанку свою главную боль. Он ожидал, что Элеонора дрогнет, что в её глазах появится хоть капля сочувствия или понимания. Ведь он говорил о глубоких вещах, о смысле бытия мужчиной.

Но Элеонора лишь слегка нахмурилась, словно обнаружила опечатку в важном договоре.

— Интересная позиция, — холодно заметила она. — То есть, чтобы ты казался высоким, мне нужно встать на колени? Чтобы ты почувствовал себя сильным, я должна стать слабой и беспомощной? Ты хочешь построить свое величие не на собственных достижениях, а на руинах моих?

— Не передергивай! — Вадим поморщился. — Я не говорю о руинах. Я говорю о гармонии. О естественном порядке вещей. Женщина не должна пахать как ломовая лошадь. Женщина должна вдохновлять. Хранить очаг. Создавать атмосферу. А ты превратилась в машину для зарабатывания денег. Ты стала жесткой, как сталь. Я обнимаю тебя и чувствую, что обнимаю банкомат, а не живого человека.

Он подошел ближе, наклонился к ней, заглядывая в глаза. В его взгляде читалась фанатичная уверенность неофита, открывшего для себя «истину».

— Я хочу, чтобы это прекратилось, Эля. Я хочу вернуть свою жену. Я хочу приходить домой и видеть женщину, которая печет пироги, которая встречает меня в фартуке, а не в деловом костюме. Которая спрашивает, как прошел мой день, и искренне слушает, а не проверяет котировки акций краем глаза. Я хочу быть главным. И я имею на это право по праву рождения. Я мужчина.

Элеонора медленно поднялась. Она была на высоких каблуках, и теперь её глаза оказались на одном уровне с глазами Вадима. В этом взгляде не было ни тепла, ни любви — только ледяной расчет и презрение к глупости.

— Ты хочешь быть главным, — повторила она, словно пробуя слова на вкус. — И ради этого твоего «хочу», ради того, чтобы потешить твое уязвленное эго, ты предлагаешь мне разрушить все, что я строила пятнадцать лет? Ты предлагаешь мне отказаться от статуса, от власти, от моих амбиций?

— Это не амбиции, это гордыня! — парировал Вадим. — Да, я предлагаю тебе стать счастливой женщиной, а не загнанной лошадью. Я хочу спасти нашу семью. И если для этого тебе нужно уйти с должности — значит, так тому и быть.

Повисла пауза. Вадим чувствовал, как бешено колотится сердце. Он пошел ва-банк. Он озвучил то, что крутилось у него в голове: она должна уйти. Это был единственный способ уравнять шансы, единственный способ сделать так, чтобы он снова стал значимым.

Элеонора смотрела на него долго, изучающе. В её глазах мелькнул огонек, но это был не огонек понимания. Это был блик прицела.

— Ты серьезно предлагаешь мне уволиться? — переспросила она очень тихо, и от этого шепота у Вадима по спине пробежал холодок. — Ты предлагаешь мне сесть дома, варить борщи и ждать тебя с твоей… работы?

— Да, — твердо сказал Вадим, расправляя плечи. — Именно это я и предлагаю. Ради нас. Ради гармонии. Ради того, чтобы я снова мог уважать себя и тебя.

Элеонора вдруг улыбнулась. Но эта улыбка была страшнее любого крика. Она была похожа на оскал акулы перед атакой.

— Гармония… — протянула она. — Что ж, давай поговорим о гармонии. И о цене твоего самоуважения. Подожди секунду.

Она протянула руку к своему телефону, разблокировала его и открыла приложение калькулятора. Экран ярко светился в полумраке столовой, как приговор.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышным постукиванием наманикюренного пальца по стеклу смартфона. Элеонора не смотрела на мужа. Всё её внимание было поглощено цифрами, которые она вбивала с пугающей скоростью. Вадим стоял, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя себя школьником у доски, не выучившим урок. Его героический запал начинал угасать, сменяясь липким, неприятным предчувствием.

— Скажи мне, Вадим, — её голос был будничным, словно она спрашивала прогноз погоды. — Ты знаешь, сколько составляет ежемесячный платеж за обслуживание нашего жилого комплекса? Охрана, консьерж, подземный паркинг, уборка территории?

Вадим нахмурился. Он никогда не касался этих счетов. Они оплачивались автоматически с карты жены.

— Ну… тысяч десять? Пятнадцать? — неуверенно предположил он. — Какая разница? Это бытовуха.

— Сорок две тысячи рублей, — Элеонора подняла на него глаза. В них плескалась холодная сталь. — Это только коммуналка. Идем дальше. Страховка на две машины, ТО, бензин, налоги. В среднем — еще тридцать в месяц, если размазать годовые траты. Продукты? Ты любишь мраморную говядину и свежую рукколу зимой. Это еще минимум сто тысяч. Клининг? Двадцать. Косметолог, спортзал, одежда?

Она снова уткнулась в экран.

— Я сейчас даже не считаю путешествия, Вадим. Я считаю только то, что необходимо для поддержания твоей задницы в тепле и комфорте, к которому ты привык. Итого: базовые расходы нашей семьи в месяц составляют около трехсот пятидесяти тысяч рублей. Это без форс-мажоров и без моих личных инвестиций.

Она повернула телефон экраном к нему. Цифра светилась ярким белым пятном.

— А теперь назови мне свою зарплату. Чистыми, на руки.

Вадим сглотнул. Его оклад менеджера среднего звена составлял восемьдесят пять тысяч. С премиями, которые случались раз в квартал, выходило чуть больше ста. Раньше эта сумма казалась ему достойной. Теперь, на фоне цифр на экране Элеоноры, она выглядела жалкой подачкой.

— Дело не в деньгах! — взвизгнул он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мы можем сократить расходы! Нам не нужна эта пафосная квартира! Мы можем жить скромнее, зато счастливее! Зато вместе!

Элеонора вдруг рассмеялась. Это был не веселый смех, а сухой, лающий звук, от которого вяли цветы в вазе. Она откинулась на спинку стула и посмотрела на него с нескрываемым отвращением, смешанным с жалостью.

— Скромнее? — переспросила она, вытирая несуществующую слезу в уголке глаза. — Ты предлагаешь мне переехать в панельную двушку в Бирюлево, ездить на метро и покупать продукты по желтым ценникам, чтобы ты мог чувствовать себя «главой семьи»? Ты хочешь утащить меня на свое дно, только бы не тянуться вверх самому?

— Это не дно! Это нормальная жизнь миллионов людей! — заорал Вадим, ударив кулаком по столу. Вилка подпрыгнула и со звоном упала на пол. — Ты зажралась, Эля! Ты забыла, что такое реальность!

— Нет, дорогой, это ты забыл, кто оплачивает твою реальность, — её голос хлестнул как кнут, мгновенно оборвав его крик. Она медленно поднялась, опираясь ладонями о столешницу, и нависла над столом. Теперь она выглядела не просто бизнес-леди, а хищником, загнавшим жертву в угол.

— Ты хочешь, чтобы я уволилась с должности директора и сидела дома, потому что я зарабатываю больше тебя и это бьет по твоему эго? Ты серьезно? Ты предлагаешь мне променять мои миллионы на твои копейки и стирку твоих носков? Да пошел ты! Я лучше куплю себе нового мужа, чем брошу карьеру!

— Ты думай, что ты говоришь!

— Повторяю ещё раз: да пошел ты! — выплюнула она ему в лицо. — Я лучше куплю себе нового мужа, чем брошу карьеру! Ты хоть понимаешь, насколько смешон? Ты стоишь здесь, в рубашке за тридцать тысяч, которую купила я, в квартире, купленной мной, поев ужин, оплаченный мной, и смеешь открывать рот про «патриархат»?

— Я твой муж… — прошептал Вадим, бледнея. — Мы давали клятвы…

— Клятвы были про любовь и уважение, а не про спонсирование твоих комплексов! — Элеонора схватила калькулятор и швырнула его на диван. — Ты посчитал, сколько лет тебе нужно работать, чтобы оплатить хотя бы мой годовой шоппинг? Я прикинула. Сорок лет, Вадим. Сорок гребаных лет ты должен горбатиться на своей унылой работе, чтобы обеспечить мне один год моей жизни. И ты хочешь, чтобы я отказалась от этого? Ради чего? Ради того, чтобы ты мог вечером лежать на диване и чувствовать себя царем горы, пока я намываю посуду?

Она обошла стол и подошла к нему вплотную. Вадим невольно отшатнулся. От неё исходила волна такой ярости и силы, что ему физически захотелось сжаться в комок.

— Если твое мужское достоинство такое хрупкое, что оно ломается от вида моей банковской выписки, то ему место у психолога, а не во главе стола, — прошипела она ему в лицо. — Ты не хочешь семью, Вадим. Ты хочешь прислугу. Бесплатную, удобную, немую прислугу, на фоне которой ты будешь казаться себе значимым. Но я — не прислуга. Я — генеральный директор. И дома, и на работе.

— Ты чудовище, — выдавил из себя Вадим. В его глазах стояли слезы бессилия и унижения. — Деньги сожрали твою душу.

— А твою душу сожрала зависть, — парировала Элеонора. — И лень. Ты мог бы расти. Ты мог бы учиться. Я предлагала тебе оплатить MBA, я предлагала тебе помощь с бизнесом. Но ты отказался. Потому что это сложно. Потому что там надо пахать. Проще начитаться бредней в интернете и требовать, чтобы жена деградировала до твоего уровня.

Она резко развернулась и направилась к выходу из столовой.

— Разговор окончен. Я иду работать. А ты можешь убрать со стола. Раз уж ты так ратуешь за домашний уют — начни с малого. Помой тарелки. Руками. Почувствуй, так сказать, энергию быта.

Вадим остался стоять посреди огромной, роскошной комнаты. Слова жены висели в воздухе тяжелым свинцовым туманом. Он смотрел на остывший стейк, на пустой бокал, на брошенный телефон. Цифры на экране погасли, но они отпечатались у него на сетчатке. Триста пятьдесят тысяч. Восемьдесят пять тысяч. Пропасть.

Он чувствовал себя раздавленным. Не морально, а математически. Его идеология, его «мужское право», его красивые теории разбились о железобетонную стену финансовой отчетности. Он хотел быть патриархом, но оказался всего лишь нерентабельным активом.

Вадим не стал мыть посуду. Грязная тарелка с застывающим жиром так и осталась лежать на дубовом столе как памятник его поруганной гордости. Его трясло. Внутри клокотала смесь унижения и бессильной злобы, которая требовала выхода. Он не мог позволить ей оставить последнее слово за собой. Не так. Не после всего, что он сказал. Он прошел по коридору, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и толкнул дверь в спальню.

Элеонора уже переоделась. Строгий костюм сменила шелковая пижама цвета стали. Она сидела в постели, опираясь на высокие подушки, и на её коленях снова был ноутбук. Свет от ночника падал на её лицо, делая черты еще более заостренными и жесткими. Она даже не повернула головы на звук открывшейся двери, продолжая быстро печатать. Этот стук клавиш в ночной тишине звучал для Вадима как пулеметная очередь.

— Ты думаешь, это всё? — хрипло спросил Вадим, останавливаясь у изножья кровати. — Думаешь, ты бросила мне в лицо цифры, и я утрусь? Ты думаешь, что человека можно оценить, как подержанный автомобиль?

Элеонора на секунду замерла, затем медленно сняла очки для чтения и положила их на тумбочку. Она посмотрела на мужа с выражением глубокой, почти смертельной скуки.

— Вадим, рынок закрыт. Торги окончены. Я работаю с восточными партнерами, у них сейчас утро. У тебя есть что-то конструктивное или ты пришел продолжить истерику?

— Я пришел сказать тебе, что ты мертва, — выплюнул он, пытаясь говорить максимально жестоко. — Внутри мертва. Ты биоробот с функцией банкомата. Да, ты зарабатываешь. Да, ты успешна. Но ты абсолютно одинока. И когда твои деньги перестанут греть, ты поймешь, что рядом никого нет. Потому что ты не умеешь быть женщиной, ты умеешь быть только боссом.

Элеонора захлопнула крышку ноутбука. Звук был резким, как выстрел. Она выпрямилась, и её взгляд стал тяжелым, давящим.

— Давай без лирики, Вадим. Ты пытаешься ударить меня по больному, но бьешь в пустоту. Знаешь, в чем твоя проблема? Ты путаешь понятия. Ты называешь «быть женщиной» — быть удобной для тебя. Ты хочешь, чтобы я уменьшилась, чтобы ты на моем фоне казался большим. Но правда в том, что ты — карлик. И даже если я лягу на пол, ты не станешь выше.

— Я уйду! — выпалил Вадим. Это был его последний козырь, последний аргумент, который, как он верил, должен был заставить её испугаться. — Я соберу вещи и уйду прямо сейчас. Я не буду жить с женщиной, которая меня презирает.

Он ожидал реакции. Ожидал, что в её глазах мелькнет страх потери. Что она скажет: «Постой, давай обсудим». Но Элеонора лишь слегка кивнула, указывая рукой на встроенный шкаф во всю стену.

— Чемоданы на верхней полке. Секция Б. Тебе помочь достать, или справишься сам? Только, пожалуйста, делай это тихо. У меня через десять минут звонок в Zoom.

Вадим остолбенел. Он стоял с открытым ртом, глотая воздух, как рыба, выброшенная на лед. Её безразличие было страшнее любой ненависти. Она не держала его. Она даже не злилась. Она просто оптимизировала пространство.

— Ты… ты выгоняешь меня? — прошептал он, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Я даю тебе выбор, о котором ты так просил, — холодно ответила Элеонора. — Ты хотел быть мужиком? Вперед. Большая жизнь ждет тебя за дверью этой квартиры. Там ты сможешь проявить все свои скрытые таланты. Сними квартиру на свою зарплату, питайся пельменями, езди на маршрутке. Найди себе скромную, тихую девочку, которая будет смотреть тебе в рот за то, что ты купил ей шоколадку. Построй свой патриархат в хрущевке. Я не держу тебя.

Она сделала паузу, давая ему осознать перспективу.

— Но если ты остаешься, Вадим, ты принимаешь мои правила. Ты прекращаешь это нытье про «главу семьи». Ты признаешь, что в этой стае вожак — я, потому что я приношу добычу. Ты живешь в комфорте, пользуешься всеми благами, которые я тебе даю, и за это ты обеспечиваешь мне спокойствие. Никаких требований. Никаких претензий. Ты просто красивый, ухоженный муж успешной женщины. Это твоя роль. Либо играй её талантливо, либо уходи со сцены.

Вадим смотрел на неё и понимал, что проиграл. Окончательно и бесповоротно. Весь его бунт, вся его напускная бравада рассыпались в прах. Он представил себе съемную квартиру с тараканами, метро в час пик, дешевую одежду и отсутствие привычного комфорта. Страх липкой волной окатил его с ног до головы. Он привык к хорошей жизни. Он не был готов стать героем-аскетом.

Элеонора видела эту борьбу на его лице. Она видела, как страх побеждает гордость. И в её взгляде появилось откровенное презрение.

— Я так и думала, — сказала она, не дождавшись ответа. — Твоя гордость стоит ровно столько, сколько ты готов за неё заплатить. А платить тебе нечем. Так что, будь добр, Вадим, закрой рот, выключи свет в коридоре и иди спать в гостевую комнату. Сегодня я не хочу тебя видеть рядом. От тебя пахнет неудачником.

Она снова открыла ноутбук, наделa очки и погрузилась в работу, вычеркнув его из своего пространства, как ненужную строку в ведомости.

Вадим стоял еще минуту, чувствуя, как горят щеки. Ему хотелось кричать, хотелось разбить что-нибудь, хотелось ударить её, чтобы стереть это выражение превосходства с её лица. Но он не двинулся с места. Тяжесть золотых наручников, которые он сам на себя надел, приковала его к полу. Он понял, что продал своё мужское эго за ортопедический матрас, климат-контроль и годовую карту в элитный фитнес-клуб.

Он молча развернулся и вышел из спальни, аккуратно прикрыв за собой дверь, чтобы не шуметь. В коридоре было темно. Вадим побрел в гостевую, на ходу расстегивая ту самую рубашку за тридцать тысяч рублей. Он остался в этом доме, но перестал здесь существовать как личность. Теперь он был просто частью интерьера, дорогой, но бесполезной мебелью, которую хозяйка оставила только по привычке.

За стеной продолжала щелкать клавиатура. Бизнес работал. А семья только что объявила о банкротстве…