Я протянула тарелку через стол и в тот же миг поняла, что сделала что-то не так.
Свекровь взяла десерт, поставила его перед собой и посмотрела на меня с той самой улыбкой, от которой у меня всегда холодели пальцы. Улыбка была тёплая, почти ласковая. Тамара Ивановна умела улыбаться так, что никто вокруг не замечал лезвия.
– Катенька, ну что ты суетишься, – сказала она негромко, но с той интонацией, от которой сразу замолкают соседние столы. – Мы тут все свои. Присядь пока в комнате, отдохни. Я позову, когда будем чай пить.
Я замерла с подносом в руках.
За столом сидели шестеро. Трое мужчин – серьёзные люди, партнёры мужа по бизнесу, с жёнами. Антон говорил, что этот ужин важный. Что нужно показать дом, уют, стабильность. Я готовилась три дня. Сама пекла этот торт, шоколадный, с солёной карамелью, выравнивала крем лопаткой почти час.
А теперь мне предлагали уйти на кухню, как прислуге.
В моей собственной квартире.
– Тамара Ивановна, я просто разложу десерт, – сказала я как можно мягче. – Торт нужно нарезать, иначе…
– Я сама нарежу, – перебила она, не повышая голоса. – Ты устала, бедная, совсем круги под глазами. Иди, иди.
Она сделала рукой жест – отгоняющий, брезгливый. Как от назойливой мухи.
Я посмотрела на Антона.
Муж сидел во главе стола. Его лицо было спокойным, расслабленным, будто он не слышал ничего особенного. Он взял салфетку, промокнул губы, отложил салфетку. Потом опустил глаза в телефон.
– Антон, – позвала я тихо.
Он не поднял головы. Палец медленно скользил по экрану.
В груди стало тесно. Я знала этот его жест – когда он выбирает не вмешиваться. Когда ему проще сделать вид, что ничего не происходит.
– Антоша занят, – свекровь поправила идеально уложенные волосы. – У людей серьёзный разговор, Катя. Не мельтеши, пожалуйста. Ты создаёшь нервозность.
Я слышала, как скрипнула вилка по тарелке. Кто-то из гостей кашлянул. Женщина в сером шёлковом платье отвела взгляд и принялась рассматривать картину на стене.
Меня будто выключили из комнаты. Из моей же гостиной, где я сама выбирала обои, сама вешала эти шторы, сама расставляла свечи на каминной полке.
Я опустила поднос на край стола. Медленно, чтобы не звякнул фарфор.
– Тамара Ивановна, – сказала я чётко, разделяя каждое слово. – Это моя квартира. Я здесь хозяйка. И я хочу нарезать торт так, как считаю нужным.
Тишина стала совсем плотной.
Свекровь подняла брови. Удивление на её лице было настолько искусным, что я на секунду сама поверила: она не понимает, в чём дело. Она же добрая. Она же заботится.
– Катя, – протянула она с мягким укором. – Ну зачем ты при гостях? Я же по-человечески…
– Это моя квартира, – повторила я.
– Господи, да знаю я, что твоя, – отмахнулась она, но в голосе уже проступила сталь. – Ты нам это каждый день напоминаешь. Квартира твоя, ремонт твой, торт твой. А мы тут вообще кто? Мы так, постояльцы?
Антон поднял голову.
– Мам, Кать, давайте потом, – пробормотал он. – Люди смотрят.
– Пусть смотрят, – отрезала свекровь. – Пусть видят, как она со мной обращается. Я ей мать, между прочим. Я сына вырастила, а она меня в шею гонит.
Голос у неё дрогнул. Самую малость. Ровно настолько, чтобы женщина в сером шёлке снова посмотрела на неё с сочувствием.
– Никто вас в шею не гонит, – я старалась дышать ровно. – Я просто прошу уважать мои границы.
– Границы у неё, – свекровь покачала головой, обращаясь к гостям, будто приглашая их разделить её горечь. – Молодёжь сейчас слова такого не знает, а она уже границы ставит. От родной матери. От той, которая…
– Ключи, – перебила я.
Она запнулась.
– Что?
– Верните ключи от квартиры, – сказала я. – Те, что Антон вам дал без моего ведома. Вы приехали в гости. В гости, Тамара Ивановна. А ведёте себя так, будто это ваша прихожая.
Свекровь медленно положила вилку на скатерть.
– Антон, – позвала она не оборачиваясь. – Ты слышишь?
Муж поднялся. Лицо у него было красное, пятнами. Я знала это выражение – он злился. Только на кого?
– Кать, может, хватит? – сказал он вполголоса. – Серьёзно. Мама пришла, хотела как лучше.
– Хотела выгнать меня из моей кухни.
– Она не выгоняла, она предложила отдохнуть.
Мы смотрели друг на друга. Четыре года брака. Я знала, как он морщит лоб, когда устаёт. Как пахнет его кожа после душа. Какое у него выражение лица, когда он говорит неправду.
Сейчас он говорил неправду. И сам это знал.
– Антон, – тихо сказала я. – Ты правда не понимаешь?
Он молчал.
Свекровь вздохнула. Очень театрально. Поправила салфетку на коленях.
– Знаешь что, – произнесла она устало, будто принимая тяжёлое решение. – Иди-ка ты отсюда. Только настроение портишь своим видом. Люди пришли на ужин, а не на скандалы смотреть.
Вот тогда во мне что-то оборвалось.
Я взяла тарелку с тортом, которую только что поставила перед свекровью. Идеальный кусок, с ровной спиралью карамели. Переложила его обратно на общее блюдо.
– Если кому-то здесь и выходить, Тамара Ивановна, – сказала я. – То вам.
Тишина стала осязаемой.
Кто-то из мужчин кашлянул в кулак. Женщина в сером замерла с бокалом на полпути к губам. Свекровь побелела так, что помада на её губах стала казаться чёрной.
– Катя, – выдохнул Антон.
Я не обернулась.
Я развернулась и пошла в спальню. Шаги были твёрдыми, хотя колени дрожали. Я закрыла дверь, прижалась к ней спиной и только тогда поняла, что всё это время не дышала.
В коридоре было тихо.
Потом из гостиной донёсся голос свекрови. Она говорила негромко, доверительно, тем особым тоном, каким делятся горькой правдой о неблагодарных невестках.
– Молодёжь сейчас нервная, – сказала она. – У Кати проблемы с самооценкой, вот и кидается на всех. Я понимаю, тяжёлое детство, родители вечно на работе, ребёнок без присмотра… Она не виновата, что выросла такой. Антоша, поговори с женой.
Я прижалась лбом к двери.
В щель было слышно, как скрипнул стул. Антон что-то ответил – неразборчиво, тихо.
Он не заступился.
Он опять промолчал.
Я смотрела на свои руки. На обручальное кольцо. На идеальный маникюр, который сделала вчера специально к этому вечеру.
За дверью звякнули вилки. Заговорили о политике. Кто-то засмеялся.
Ужин продолжался. Без меня.
Я отошла от двери, села на край кровати и принялась ждать. Чего – я сама не знала. Извинений? Объяснений? Чтобы он просто вошёл и спросил, как я?
Минуты тянулись резиновые.
В какой-то момент я услышала шаги в коридоре. Сердце ёкнуло. Я выпрямила спину.
Шаги приблизились к спальне. Дверная ручка дёрнулась вниз.
Я замерла.
Ручка дёрнулась ещё раз. Потом ещё. Кто-то пытался войти без стука. Уверенно, по-хозяйски.
Замок щёлкнул, но дверь не открылась – я успела повернуть язычок, когда заходила.
Тишина. Потом с той стороны раздался приглушённый, раздражённый вздох.
Я узнала бы этот вздох из тысячи.
Тамара Ивановна стояла под моей дверью и ждала, что я впущу её без стука. В мою спальню. В мою крепость.
Я сжала пододеяльник пальцами. Она постояла ещё несколько секунд. Потом её шаги удалились в сторону гостиной.
Я закрыла глаза.
Впереди был длинный вечер.
Я сидела на краю кровати и смотрела в одну точку. За дверью было тихо. Гости говорили о чём-то своём, мужской голос временами перекрывал остальные, женский смех вспыхивал и гас. Ужин катился дальше без моего участия. Торт, который я пекла три часа, доедали чужие люди. Я сжала пальцы. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Я не брала его в руки уже минут двадцать. Боялась увидеть сообщение от Антона с просьбой выйти и «не позориться». Или, что ещё хуже, ничего не увидеть.
Я взяла телефон, открыла ленту. Картинки мелькали одна за другой, слова не складывались в смысл. Я листала механически, не понимая, что читаю.
В коридоре послышались шаги.
Я подняла голову, прислушалась. Шаги были тяжёлые, уверенные. Не мужские. Женские каблуки стучали по паркету с той особенной твёрдостью, когда человек не сомневается, что имеет право идти куда угодно.
Шаги приблизились к спальне.
Я сжала телефон.
Дверная ручка дёрнулась вниз. Раздался щелчок — замок был закрыт изнутри. Я перевела дыхание.
Ручка дёрнулась ещё раз, сильнее. Потом затихла.
Я смотрела на дверь и молчала.
Прошло несколько секунд. Потом в замке что-то заскрежетало. Тонкий металлический звук — ключ вошёл в скважину.
Я не поверила своим ушам.
Замок щёлкнул. Дверь открылась.
На пороге стояла Тамара Ивановна.
Она вошла в спальню так, будто это был общий коридор. Даже не взглянула на меня. Прошла к комоду, остановилась, принялась перебирать вещи на верхней полке.
— Тамара Ивановна, — сказала я. Голос прозвучал хрипло. — Вы почему вошли без стука?
Она не обернулась.
— Зарядка где-то тут у Антона валялась, — пробормотала она, перекладывая мои косметички. — Моя сломалась, а телефон садится. Гости всё-таки.
— Я спрашиваю, почему вы вошли без стука.
Она повела плечом.
— Не выдумывай, Катя. Дверь была не заперта.
— Она была заперта. Вы открыли ключом.
Свекровь замерла на секунду. Потом продолжила рыться в моих вещах.
— Антоша дал ключи, — сказала она ровно. — На случай, если что-то понадобится.
У меня внутри всё похолодело.
— Какие ключи?
— Обыкновенные. От квартиры.
— Я не об этом. Ключи от спальни. От нашей спальни.
Свекровь выпрямилась, держа в руках зарядное устройство. Посмотрела на меня сверху вниз.
— У сына всегда были ключи от этой квартиры, — сказала она раздельно. — И от этой комнаты. Я не обязана отчитываться, где я их взяла.
— Это наша спальня, — сказала я. — Моя и Антона. Вы не имеете права входить сюда без стука. Тем более без спроса.
Она усмехнулась. Коротко, одними губами.
— Катя, не драматизируй. Я на секунду.
Она сунула зарядку в карман и направилась к выходу.
— Стойте, — сказала я.
Она остановилась в дверях, обернулась.
Я встала с кровати. Подошла к комоду, заглянула в ящик, который она открывала. Верхний, левый. Там у меня лежали документы: паспорта, свидетельство о браке, договор на квартиру.
Ящик был приоткрыт. Сдвинута стопка бумаг, угол синей папки торчит наружу.
Я повернулась к свекрови.
— Вы рылись в моих документах?
Она поджала губы.
— Ничего я не рылась. Зарядку искала.
— Зарядка лежит на полке. Вы открывали ящик с документами.
— Катя, у тебя паранойя. — Голос её стал ледяным. — Приходят гости, а она сидит в спальне и считает папки. Успокойся уже.
Я шагнула к ней.
— Ключи, — сказала я. — Отдайте ключи.
Она отступила на шаг, но тут же взяла себя в руки.
— Какие ключи, с ума сошла?
— Те, которыми вы открыли дверь. И те, от квартиры. Верните.
— Это собственность моего сына, — отрезала она. — Я не нанималась перед тобой отчитываться.
— Это моя квартира, — сказала я. — И моя спальня. И я требую вернуть ключи.
Свекровь посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно, с расстановкой, полезла в карман.
Достала связку. Небольшую, на два ключа. Один от входной двери, второй — плоский, от спальни.
Она положила ключи на тумбочку. Коснулась их пальцем, поправила, чтобы лежали ровно.
— Довольна? — спросила она тихо. — Получила ключики. Радуйся.
Я смотрела на связку и молчала.
— Да не нужна мне твоя квартира, — продолжала свекровь всё тем же ровным, усталым голосом. — Живи в своей бетонной клетке. Запрись на все замки. Никто к тебе больше не придёт.
Она развернулась и вышла в коридор. Дверь не закрыла — оставила распахнутой.
Я стояла посреди спальни и смотрела на пустой дверной проём.
В коридоре послышались голоса. Тамара Ивановна что-то говорила — негромко, быстро, раздражённо. Потом шаги. Мужские.
В дверях появился Антон.
Он вошёл неуверенно, остановился на пороге. Посмотрел на меня, потом на тумбочку, где лежали ключи.
— Мама говорит, ты её чуть не ударила, — сказал он.
Я подняла на него глаза.
— Я попросила её выйти из нашей спальни.
— Она зарядку искала.
— Она рылась в моих документах.
Антон вздохнул. Потёр лицо ладонью.
— Кать, ну сколько можно. У неё сердце больное. Ты её при гостях унизила, теперь ещё ключи отбираешь. Она же помочь хотела.
— Чем помочь? Тем, что выгоняет меня из моей кухни?
— Она не выгоняла.
— Ты слышал, что она сказала.
— Она сказала — отдохни. — Антон повысил голос. — Ты вечно додумываешь. Мама пришла, хотела как лучше, а ты устраиваешь цирк.
Я молчала.
Он тоже замолчал. Отвёл взгляд.
— Слушай, — сказал он уже тише. — Выходи к гостям. Люди нормальные, всё понимают. Скажешь что-нибудь, улыбнёшься. Вечер почти закончился.
Я смотрела на него.
— Ты дал ей ключи, — сказала я. — От нашей спальни. Без моего ведома. Ты понимаешь, что это?
Антон поморщился.
— Ну дал. И что? На всякий случай. Цветы полить, если мы уедем.
— Мы не уезжали.
— Ну так мало ли. — Он говорил быстро, почти раздражённо. — Ты вечно из мухи слона делаешь. Ключи она вернула. Чего ты ещё хочешь?
Я не ответила.
Он постоял ещё секунду. Потом развернулся и вышел.
Я осталась одна.
Телефон снова был в руках. Я смотрела на экран, но не видела ничего. В голове крутилось одно слово. Ключи. Она вошла без стука. Она рылась в ящиках. У неё были ключи. Мой муж дал их матери, даже не спросив меня.
Четыре года.
Четыре года я считала, что мы семья. Что эта квартира — наш общий дом. Что спальня — место, где можно не бояться.
Я закрыла глаза.
В коридоре что-то происходило. Голоса стали громче. Я услышала мужской, незнакомый: «Распишитесь здесь». Свекровь что-то ответила, быстрым, довольным тоном.
Я встала.
Подошла к двери, выглянула в коридор.
Тамара Ивановна стояла у входной двери. Перед ней, в проёме, виднелась фигура курьера в зелёной униформе. Он держал планшет. Свекровь быстро чиркала стилусом по экрану.
Рядом на полу стоял огромный тюк. Прямоугольный, в плотной полиэтиленовой упаковке.
— Что это? — спросила я.
Свекровь не обернулась. Протянула курьеру купюры, забрала планшет, ещё раз нажала на экран.
— Это я ковёр заказала, — сказала она буднично. — Твой-то совсем старый, стыдно перед людьми. В прихожей лежит, весь вытертый. Люди приходят, а у тебя порог как в общежитии.
Я смотрела на тюк.
Курьер улыбнулся, попрощался и вышел. Дверь закрылась.
Свекровь наклонилась, потрогала упаковку.
— Бархат, — сказала она. — Натуральный ворс. Я такой в салоне выбрала, цвет «марсала». Теперь будет как у людей.
Я не двигалась.
— Тамара Ивановна, — сказала я тихо. — Кто вам разрешил заказывать ковёр в мою квартиру?
Она выпрямилась, отряхнула руки.
— Господи, Катя, опять двадцать пять. Я же для тебя стараюсь. У тебя вкуса нет, ты бы до старости в этой ветоши проходила.
— Я не просила. Вы не спросили.
— А если бы спросила, ты бы запретила. — Свекровь говорила спокойно, даже ласково. — Вот я и не стала тебя нагружать. Антон одобрил, этого достаточно.
Я посмотрела в сторону гостиной. Там всё так же звенели бокалы, кто-то смеялся.
Антон одобрил.
Я перевела взгляд на тюк. Огромный, в полкоридора. Чужой цвет. Чужая вещь. В моём доме.
— Ковёр не войдёт, — сказала я. — У нас узкий коридор.
— Войдёт, я замерила.
— Когда вы замерили?
— В прошлый раз. Пока ты на работе была. — Свекровь поправила волосы. — Нормально всё, не выдумывай. Постелем, и сразу станет уютнее.
Я смотрела на неё и вдруг поняла, что очень устала.
Не от сегодняшнего вечера. От всего сразу. От ключей, от ковра, от её рук в моих ящиках. От того, что мне каждую минуту приходится доказывать, что моя жизнь — моя.
— Тамара Ивановна, — сказала я. — Уберите курьера обратно. Я не приму этот ковёр.
Она усмехнулась.
— Поздно, Катенька. Оплачено. Доставка включена.
— Я не давала согласия.
— А ты и не хозяйка здесь, — отрезала она. — Квартира твоя, да. А муж — мой сын. И пока он меня слушает, я буду делать то, что считаю нужным.
Она повернулась и пошла в гостиную.
Тюк остался стоять в коридоре.
Я смотрела на полиэтиленовую плёнку, сквозь которую угадывался тёмно-бордовый ворс. Цвет «марсала». Как засохшая кровь.
Из гостиной снова донёсся голос свекрови. Она что-то рассказывала гостям, быстрым, оживлённым тоном. Кто-то засмеялся. Я стояла в коридоре, рядом с чужим ковром, и слушала, как в моём доме хозяйничает другая женщина.
Муж молчал. Гости пили чай. А я вдруг поняла, что больше не могу молчать.
Я стояла в коридоре и смотрела на тюк. Из гостиной доносились голоса. Свекровь рассказывала что-то про ковёр — я слышала обрывки фраз, слово «бархат», слово «Италия». Гости вежливо поддакивали. Антон молчал. Я перевела взгляд на дверь спальни. Там, на тумбочке, всё ещё лежали ключи. Два маленьких металлических предмета, из-за которых я чувствовала себя чужой в собственном доме. Потом я посмотрела в сторону гостиной.
Свет горел тёплый, расслабленный. Я сама выбирала эти лампочки — с мягким жёлтым спектром, чтобы не резало глаза. Сейчас этот свет казался мне фальшивым.
Я сделала шаг. Потом ещё один.
Вошла в гостиную.
Гости сидели за столом. Кто-то пил чай, кто-то рассматривал десерт. Женщина в сером шёлке поправляла серёжку. Мужчины переговаривались вполголоса.
Свекровь стояла у торца стола, рядом с Антоном. Она показывала телефон гостям — видимо, фотографию ковра в каталоге.
— Вот здесь видно фактуру, — говорила она. — Современный дизайн, но с классической основой. Я сразу поняла — это именно то, чего не хватает.
Гости кивали.
Я остановилась в дверях.
Никто не обернулся. Меня будто не существовало. Я стояла на пороге собственной гостиной, а все смотрели на телефон свекрови.
— Тамара Ивановна, — сказала я.
Голос прозвучал ровно. Спокойно. Я сама удивилась.
Свекровь не обернулась.
— Сейчас, Катенька, — бросила она через плечо. — Я людям показываю.
— Уберите курьера, — сказала я. — Я уже говорила. Ковёр не войдёт. Я его не заказывала и не приму.
Тишина наступила не сразу. Сначала кто-то кашлянул, кто-то опустил чашку на блюдце с тихим звоном. Потом все замерли.
Свекровь медленно убрала телефон в карман.
— Катя, — произнесла она тем особенным тоном, каким говорят с душевнобольными. — Мы всё обсудили. Антон одобрил. Доставка оплачена. Не при людях.
— При людях, — сказала я. — Вы начали при людях, когда выгоняли меня на кухню. Продолжили при людях, когда рылись в моих документах. Вот и закончим при людях.
Я обвела взглядом стол.
Гости смотрели на меня. Кто-то с недоумением, кто-то с любопытством. Женщина в сером шёлке приоткрыла рот и забыла его закрыть.
— Катя, — подал голос Антон. — Давай выйдем.
— Нет, — сказала я. — Хватит выходить. Хватит шептаться по углам. Я хочу сказать здесь.
Свекровь скрестила руки на груди.
— Ну скажи, — разрешила она. — Скажи при всех, какая я плохая. Как я тебе жить мешаю. Люди послушают, увидят, кто ты есть на самом деле.
Она говорила спокойно, с лёгкой усмешкой. Она была уверена, что я сорвусь, начну кричать, и все увидят истеричку. Она ждала этого.
Я не сорвалась.
— Тамара Ивановна, — сказала я. — Скажите честно, при всех. Вы зачем заказали ковёр в мою квартиру?
— Затем, что у тебя нет вкуса, — отрезала она. — Затем, что стыдно людей приглашать. Затем, что мой сын заслуживает нормального дома, а не этого…
Она обвела рукой комнату.
— Не этого чего? — спросила я.
— Безвкусицы, — выдохнула свекровь. — Серости. Дешёвки. Я молчала четыре года. Думала, может, само пройдёт, может, научится. Но ты же упёртая. Ты же никого не слышишь.
Гости замерли.
— Вы считаете, что у меня безвкусица, — повторила я. — И поэтому заказали ковёр без моего ведома.
— Да! — свекровь повысила голос. — Потому что ты ничего не умеешь! Квартиру тебе родители купили, ремонт мужики делали, мебель Антон выбирал. Ты тут вообще ничего не создала. Сидишь, как кукушка в чужом гнезде, и ещё клювом щёлкаешь.
Антон дёрнулся.
— Мам, — начал он.
— Молчи, — оборвала его свекровь. — Вечно ты ей потакаешь. Женился на ком попало, привёл в дом, а она спасибо не сказала. Всё ей не так. То ключи ей мешают, то ковёр. Да если б не я, ты бы уже давно…
Она запнулась.
— Что? — спросила я тихо. — Что бы я сделала?
Свекровь посмотрела на меня с ненавистью.
— Ты бы его бросила, — выплюнула она. — Ты же холодная, как лёд. Он с тобой мучается четыре года, а ты даже ребёнка ему родить не можешь.
Стало очень тихо.
Я слышала, как стучит кровь в висках. Глухо, тяжело, медленно.
— Мам, — Антон побледнел. — Не надо.
— А что не надо? — свекровь уже не контролировала себя. — Правду не надо? Пусть все знают! У неё бесплодие, или она просто рожать не хочет, но результат один — пустоцвет! Ни ребёнка, ни семьи, ни дома нормального! Зачем ты вообще нужна?
Я смотрела на неё.
В голове было пусто. Только одна картинка всплыла — та, которую я гоню от себя полгода. Белая палата. Холодные руки врача. Экран, на котором ничего не шевелилось.
Я была беременна, — сказала я.
Свекровь замолчала на полуслове.
— Полгода назад, — продолжала я. — Вы знали. Антон сказал вам. Я лежала на сохранении, три недели. Врачи боролись за ребёнка. Я боролась. А вы пришли в больницу и сказали мне…
Я запнулась. Голос дрогнул.
— Вы сказали, что я специально это сделала. Что я убила вашего внука.
Женщина в сером шёлке ахнула. Кто-то из мужчин отвернулся к окну.
Свекровь побелела.
— Я такого не говорила, — выдохнула она. — Ты врёшь.
— Вы сказали, — повторила я. — При медсестре. При соседке по палате. Я лежала с капельницей, а вы стояли в дверях и кричали, что я убийца. Что я не женщина. Что Антону повезло, что ребёнок не родился от такой матери.
Антон закрыл лицо руками.
— Мам, — прошептал он. — Зачем ты…
— Я такого не говорила! — голос свекрови стал визгливым. — Она специально всё переворачивает! У неё психика больная, вы что, не видите? Она из мухи слона делает, она везде врагов ищет!
— Вы назвали меня убийцей, — сказала я. — При живом ребёнке, которого я пыталась сохранить.
В комнате повисла такая тишина, что слышно было, как тикают часы на стене.
Я смотрела на свекровь. Она смотрела на меня. Её губы дрожали.
— Ну и что, — сказала она вдруг тихо, зло. — Ну и что. Подумаешь, слово. Ты бы вообще тогда из больницы не вышла, если б не я. Я тебя заставила лечиться, я заставила к врачам ходить. Без меня ты бы давно сдалась. Без меня у тебя вообще ничего нет.
Я молчала.
— Да что ты понимаешь, — продолжала свекровь, распаляясь. — Ты хоть знаешь, сколько я для вас сделала? Я сына одна поднимала, без мужа, без денег. Я дом строила, я каждую копейку откладывала. А ты пришла готовая, всё на блюдечке получила — квартиру, мужа, достаток. И нос воротишь!
— Дом, — сказала я тихо.
Она запнулась.
— Что?
— Дом, который вы строила. Который продали три года назад.
Свекровь замерла.
— Я помню, — сказала я. — Вы приехали к нам в тот вечер, когда сделка сорвалась. Вы сидели на кухне и плакали. У вас была просрочка по ипотеке, банк подал в суд. Вы продали дом за полцены, чтобы не остаться совсем ни с чем.
Гости молчали. Антон смотрел на меня так, будто видел впервые.
— А потом вы приехали к нам, — продолжала я. — И жили у нас три месяца. Потому что вам некуда было идти. Я готовила вам завтраки. Я покупала ваши лекарства. Я отдала вам свою спальню, а сама спала на диване в гостиной.
Свекровь открыла рот, но не издала ни звука.
— И я ни разу, — сказала я, — ни разу не сказала вам, что вы чужая в этом доме. Что у вас нет вкуса. Что вы пустоцвет. Что вы никто.
Тишина стала плотной, как вода.
Женщина в сером шёлке смотрела на свекровь с ужасом. Мужчины переглядывались. Антон сидел белый, как мел.
— Вы всё простили, — сказала я. — Я вас приютила, обогрела, накормила. А через год вы пришли в мою квартиру с ключами, которые мой муж дал вам за моей спиной. И начали командовать.
Свекровь молчала.
— Знаете, — сказала я устало. — Я не против, чтобы вы приходили в гости. Я не против, чтобы вы видели внуков, если они когда-нибудь будут. Я даже не против, что вы учите меня жизни, хотя я терпеть этого не могу.
Я перевела дыхание.
— Но я против того, чтобы вы выгоняли меня из моей кухни. Я против того, чтобы вы рылись в моих документах. Я против того, чтобы вы заказывали мебель в мою квартиру, не спросив меня. И я против того, чтобы вы называли меня убийцей при живом ребёнке, которого я потеряла.
Я замолчала. Свекровь стояла неподвижно. Её лицо было серым, руки мелко дрожали.
— Ты… — начала она.
— Что — я? — спросила я.
— Ты пожалеешь, — выдохнула она. — Ты ещё приползёшь ко мне. Без меня твой брак развалится через месяц. Антон без меня ни дня не проживёт. А ты… да кому ты нужна, кроме нас?
Она посмотрела на сына.
— Антон, — позвала она. — Скажи ей.
Антон поднял голову. Он смотрел на мать. Потом на меня. Его лицо дёргалось, словно он не мог выбрать, к кому повернуться.
— Антон, — повторила свекровь жёстче. — Ты с кем?
В гостиной было тихо. Я смотрела на мужа. Он молчал..И в этом молчании вдруг прозвучал звонок домофона.
Звонок домофона резанул по тишине.
Никто не шевельнулся. Антон стоял с белым лицом, гости замерли, свекровь смотрела на меня так, будто хотела испепелить взглядом. Звонок повторился. Длинный, настойчивый.
— Я открою, — сказала я.
Прошла мимо свекрови, мимо Антона, мимо стола с недоеденным тортом. В прихожей всё так же лежал тюк с ковром. Я перешагнула через него, взяла трубку.
— Кто там?
— Соседка сверху, — раздался женский голос. — У вас вода не капает? У меня потолок мокнет.
— Нет, — ответила я. — Всё сухо.
— Странно. Ладно, извините.
Я повесила трубку.
В гостиной было тихо. Я вернулась в дверной проём и остановилась.
Свекровь стояла на том же месте. Но лицо у неё изменилось. Она больше не выглядела растерянной. Она смотрела на меня с холодной, расчётливой злостью.
— Ты думаешь, ты победила, — сказала она негромко. — Думаешь, сейчас все увидят, какая я плохая, и станут тебя жалеть.
Я молчала.
— А я тебе сейчас кое-что покажу, — продолжала она. — При всех покажу. Пусть люди знают, с кем имеют дело.
Она полезла в сумку. Долго копалась, не глядя. Потом достала телефон.
— Антон, — позвала она. — Иди сюда.
Антон не двинулся.
— Иди сюда, я сказала.
Он сделал шаг. Остановился.
Свекровь застучала по экрану. Пальцы у неё дрожали, но движения были уверенные.
— Вот, — сказала она, поворачивая телефон к гостям. — Смотрите. Два года назад. Она пришла в женскую консультацию и написала заявление. Направление на аборт.
Я смотрела на экран.
Фотография была нечёткая, снятая издалека, но я узнала этот бланк. Сиреневый, с гербом в углу. Моя подпись. Моя фамилия.
— Два года назад, — повторила свекровь. — Она хотела убить моего внука. Собственными руками. И вы после этого будете верить её слезам?
Гости молчали.
Антон смотрел на экран так, будто увидел привидение.
— Мам, — выдохнул он. — Откуда ты…
— Я нашла, — отрезала свекровь. — В куртке твоей валялось. Ты даже не заметил, что она туда положила. А я заметила. Я всегда замечаю.
Она обвела взглядом комнату.
— Я молчала два года. Думала, может, одумается, может, поймёт, какой грех на душу брала. А она до сих пор нос воротит. Ключи ей подавай, ковёр ей не нравится. Да тебя саму за такие дела из дома гнать надо!
Я смотрела на фотографию.
Сиреневый бланк. Слова, которые я писала дрожащей рукой. Мне было двадцать три, я только вышла замуж, Антон тогда потерял работу, мы сидели на гречке, я не знала, как скажу родителям, что у них будет внук, которого нечем кормить.
Я отдала это направление врачу. А через три дня пришла снова и забрала заявление.
— Да, — сказала я.
Свекровь замолчала.
— Да, — повторила я. — Я пришла и написала заявление. Я была в отчаянии. Мы с Антоном только поженились, у нас не было денег, я боялась, что не справлюсь. У меня была депрессия, я не спала неделями.
Я перевела дыхание.
— А через три дня я пришла и забрала его обратно. Врач сказала, что у меня ещё есть время подумать. Я думала. И решила рожать.
Свекровь усмехнулась.
— Красиво рассказываешь. Только ребёнка почему-то нет. Куда он делся, этот ребёнок?
Я сжала пальцы.
— У меня был выкидыш, — сказала я. — На шестнадцатой неделе. Вы это знаете. Вы были в курсе.
— Ах, выкидыш, — протянула свекровь. — Удобно. Ни подтвердить, ни опровергнуть. Сама говоришь, сама и плачешь.
— Я лежала в больнице, — сказала я. — Три недели. Вы приходили. Вы видели меня.
— Видела, — кивнула свекровь. — Видела, как ты притворялась. Лежишь, глаза закатываешь, медсестёр жалостью разводишь. Я тогда сразу поняла — неспроста это.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам.
— Вы думаете, я притворялась?
— Я думаю, ты вообще рожать не способна, — отчеканила свекровь. — И тот ребёнок, и этот — всё одно. Пустоцвет. Бесплодная смоковница. Зачем ты вообще замуж выходила, если семью создать не можешь?
В комнате стало очень тихо.
Я почувствовала, как к горлу подступает тугой, горячий комок. Не от обиды. От усталости. От того, что я стою здесь, в своём доме, и доказываю женщине, что я не убийца и не симулянтка.
И вдруг я вспомнила.
Карман пиджака. Внутренний, потайной. Я положила туда конверт сегодня утром, когда собиралась на ужин. Сама не знаю зачем. Просто взяла и положила.
— Вы правы, — сказала я. — Я не способна рожать. У меня вообще ничего не получается.
Свекровь удовлетворённо кивнула.
— Наконец-то хоть в чём-то призналась.
— Кроме одного, — добавила я.
Я запустила руку во внутренний карман пиджака. Нащупала плотную бумагу. Достала.
— Вот.
Я протянула руку. На ладони лежал снимок. Чёрно-белый, расплывчатый, но тот, кто хоть раз видел такое, узнает сразу.
Маленькая фасолинка с едва наметившимися ручками и ножками.
— Двенадцать недель, — сказала я. — Сердцебиение сто сорок пять ударов в минуту. Врач сказала, всё в порядке.
Антон сделал шаг ко мне.
— Катя, — выдохнул он. — Ты…
— Я хотела сказать тебе сегодня вечером, — перебила я. — После ужина. Когда все уйдут.
Я посмотрела на свекровь.
— Вот ваш внук или внучка. Которых вы, возможно, больше никогда не увидите.
Она смотрела на снимок. Губы её шевелились беззвучно.
— Потому что я устала, — сказала я. — Устала доказывать, что эта квартира — моя. Что мой муж — мой. Что моя жизнь — моя. И что я имею право на ошибку, на боль, на страх и на прощение.
Я перевела взгляд на Антона.
— Ты с мамой или со мной?
Он молчал. Смотрел на снимок у меня в руке, на сиреневый бланк на экране телефона, на мать, на гостей.
— Ты с мамой или со мной? — повторила я. — Семья — это мы с тобой и вот этот ребёнок. Без твоей матери в нашей спальне. Без её ключей. Без её ковров. Без её голоса в нашей голове.
Антон поднял глаза.
Я увидела в них что-то, чего не видела раньше. Не растерянность. Не желание спрятаться. Другое.
— Мам, — сказал он хрипло. — Отдай ключи.
Свекровь дёрнулась, будто её ударили.
— Антон…
— Отдай оба комплекта, — перебил он. — Тот, что ты сегодня отдала, и тот, что у тебя в сумке. Я знаю, у тебя есть второй.
Свекровь побелела.
— Ты меня выгоняешь? — прошептала она. — Сынок, ты меня выгоняешь?
— Я прошу тебя уйти, — сказал Антон. — Не навсегда. Но сейчас — да.
Он шагнул к ней. Осторожно, будто боялся спугнуть.
— Мам, я люблю тебя. Ты моя мать. Но это мой дом. Моя жена. Мой ребёнок. И я сам буду решать, кому давать ключи и где стелить ковры.
Свекровь смотрела на него с ужасом.
— Ты не сможешь без меня, — выдохнула она. — Ты пропадёшь. Она тебя сожрёт.
— Я справлюсь, — сказал Антон.
Он протянул руку.
— Ключи, мам.
Она стояла неподвижно. Потом медленно, как во сне, полезла в сумку. Достала связку. Положила на его ладонь.
Антон сжал пальцы.
— Я провожу тебя, — сказал он. — Вызову такси.
— Не надо, — голос свекрови был чужим, севшим. — Сама дойду.
Она повернулась к двери. Прошла мимо меня, не глядя. В прихожей споткнулась о тюк с ковром, остановилась на секунду, но ничего не сказала.
Входная дверь открылась и закрылась.
Тишина стала другой. Не тяжёлой, не давящей. Просто пустой.
Гости зашевелились. Женщина в сером шёлке встала, одёрнула платье.
— Нам, наверное, тоже пора, — сказала она тихо. — Уже поздно.
Мужчины поднялись, задвигали стульями. Кто-то положил салфетку на стол. Кто-то тихо поблагодарил за ужин.
Я кивала и улыбалась. Механически, как заведённая.
Антон стоял у дверей и пожимал руки гостям.
Потом дверь закрылась за последним из них.
Мы остались вдвоём.
Он повернулся ко мне. Посмотрел на снимок, который я всё ещё сжимала в пальцах.
— Правда? — спросил он.
— Правда, — ответила я. — Я хотела сделать сюрприз. Красивый. Свечи, торжественное объявление. Не так, как получилось.
Он подошёл. Осторожно взял снимок, долго смотрел на размытое пятнышко.
— Прости меня, — сказал он.
Я молчала
— За всё, — добавил он. — За ключи. За то, что молчал. За маму. За всё.
Я смотрела, как он держит снимок. Кончики пальцев дрожали.
— Я боялся, — сказал он. — Боялся, что если встану на твою сторону, она меня не простит. А если на её — ты уйдёшь. И я всё тянул.
Он поднял глаза.
— Больше не буду.
Я кивнула.
В прихожей лежал тюк с ковром. Я посмотрела на него и вдруг почувствовала, что больше не злюсь.
— Что с этим делать? — спросила я.
Антон посмотрел на тюк.
— Завтра позвоню, скажу, чтобы забирали, — сказал он. — Пусть возвращают деньги. Или оставим себе, как память.
Я покачала головой.
— Нет. Я не хочу её вещи в нашем доме.
— Значит, вернём, — согласился он.
Мы стояли посреди коридора. Часы на стене тикали ровно, спокойно.
— Я устала, — сказала я.
— Иди ложись, — ответил он. — Я здесь уберу.
Я кивнула и пошла в спальню.
На тумбочке всё ещё лежали ключи. Два маленьких металлических предмета. Я взяла их, сжала в ладони. Потом открыла ящик, бросила внутрь и задвинула до упора.
За дверью зазвенела посуда. Антон убирал со стола.
Я села на кровать и вдруг заплакала.
Не от обиды. Не от жалости к себе. От облегчения.
Потому что война не выиграна. Она только началась. Но сегодня вечером я впервые за четыре года перестала быть чужой в собственном доме.
Я достала снимок из кармана. Положила его на подушку рядом с собой.
Маленькая фасолинка. Сердце бьётся.
За дверью гремели тарелки, и это был самый родной звук на свете.
— Если ты хочешь купить новую машину – копи на неё сам! Я не буду помогать тебе в этом деле, потому что ты уже угробил две моих машины