— Ты вообще понимаешь, что твоя мама не «приходит в гости», а проводит у нас ревизию, как в ЖЭКе, только без удостоверения? — сказала Полина, даже не повернувшись, и с такой интонацией, будто уже подписала протокол.
Андрей застёгивал рубашку перед зеркалом в прихожей. Двигался быстро, привычно, как человек, который уходит не на работу, а из разговора.
— Полин, ну начинается с утра… — протянул он, прицеливаясь к пуговице. — Она просто зайдёт, нормально. Ты же сама говорила, что устаёшь.
На кухне шипела сковородка. Полина жарила себе два яйца — без фантазий, без зелени, просто чтобы не упасть на ногах. После вчерашнего ночного завала в пекарне руки дрожали не от кофеина, а от жизни.
— Я говорила, что устаю, да. Но я не говорила, что мне нужен внешний управляющий в квартире.
Андрей взял со стола телефон, проверил уведомления. Секунду помолчал — как будто в этом молчании можно было спрятать ответственность.
— Ты всё утрируешь. Она хочет помочь. Подготовит ужин, наведёт порядок, чтобы ты вечером не бегала…
Полина резко повернулась. Лопатка в руке чуть не стала указкой.
— «Навести порядок». Слушай, мне уже интересно: ты это слово сам придумал или вы у неё на кухне репетируете?
— Полина…
— Давай честно, — перебила она. — Когда она в прошлый раз «наводила порядок», мои серьги оказались в коробке с батарейками. А ключи от пекарни — на полке с полотенцами. Это такой новый вид спорта? «Найди себя в собственной квартире».
Андрей усмехнулся — и это была его защитная усмешка. Когда не хочется спорить, но очень хочется, чтобы спор прекратился.
— Ну ты иронизируешь. Она просто… она по-своему.
— По-своему она может у себя. — Полина поставила тарелку на стол чуть громче, чем требовала посуда. — Кстати, у неё «у себя» где? Вечно ощущение, что она прописана у нас в коридоре.
— Полин, — Андрей натянул куртку. — Не заводись. У меня совещание, я опаздываю. Давай вечером.
— Вы со мной всё время «давай вечером», — сказала Полина. — Только вечером у тебя уже нет сил. А утром — нет времени. И получается, что у меня нет мужа, у меня есть расписание мужа.
Он вздохнул. Подошёл, поцеловал её куда-то в висок — так, чтобы это считалось нежностью, но не считалось разговором.
— Я тебя люблю. Всё. Я побежал.
Дверь хлопнула точно в том месте, где в их браке был шов: не разрыв, нет, но уже тонко.
Полина постояла, глядя на пустой коридор. Потом выдохнула и сказала вслух, сама себе:
— Конечно. «Всё». Всегда «всё».
Телефон завибрировал. На экране — «Ирина Михайловна».
Полина посмотрела на экран так, будто там высветилось: «Начинаем второй раунд. Без перчаток».
Она всё-таки ответила.
— Да.
— Полинушка, здравствуй, — бодро, как ведущая утреннего радио. — Я уже рядом. Слушай, я тут подумала: вам бы холодильник разобрать. У вас там наверняка всё перемешано. Андрей говорил, ты всё на бегу…
— Ирина Михайловна, — Полина сказала мягко, даже слишком мягко, и от этого в голосе появилось лезвие. — Не надо разбирать холодильник. И вообще… не надо разбирать ничего.
— Да что ты, милая, — сразу с обидой. — Я же не чужая. Я помочь. У тебя вечно руки в муке, голова в заказах. Дом должен быть домом.
— Дом у меня там, где я понимаю, где что лежит, — ответила Полина. — И где мои вещи остаются моими.
На том конце повисла пауза. Полина почти услышала, как Ирина Михайловна поджала губы.
— Я поняла, — сухо сказала свекровь. — То есть я вам мешаю.
— Нет. Вы… вы вторгаетесь.
Она успела подумать: «Главное — не сказать лишнего». Но лишнее уже было сказано.
— Полина, — свекровь сменила тон на официальный, почти деловой. — Я сейчас зайду, мы спокойно поговорим. По-человечески. Без этих твоих словечек.
— Не надо заходить, — сказала Полина.
— Это Андрей решил, — припечатала Ирина Михайловна. — Он сказал: «Мам, сходи, Полина на себя не похожа, она нервная». Так что я приду. И всё.
Связь оборвалась.
Полина медленно положила телефон на стол. Посмотрела на кухню, на свою чистую, маленькую, честную кухню — и вдруг поймала себя на мысли: она защищает её как крепость. Только крепость эта была бумажной, а осада — семейной.
Она собралась и пошла в пекарню пораньше — как бегут люди туда, где им хотя бы понятно, что от них хотят.
Пекарня была её. Маленькая, тёплая, с витриной на улицу и запахом выпечки, который цеплялся за одежду и ехал домой как хвост. Там она была хозяйкой не по названию. Там никто не говорил «а вот у нас принято иначе». Там все было просто: тесто либо подошло, либо нет. Люди либо пришли, либо нет. Никаких «мам, я поговорю вечером».
К одиннадцати пришла Вера Павловна — пенсионерка, которая покупала один и тот же круассан и десять минут рассказывала новости двора, как будто Полина была редакцией районной газеты.
— Ты чего бледная? — спросила Вера Павловна, притягивая пакет к груди, будто кто-то мог отнять. — У тебя глаза как у кошки, которую в угол загнали.
— Да так. Семейные сюжеты, — Полина улыбнулась. — У нас дома новая передача. «Проверка на чистоту».
— Свекровь? — моментально поняла Вера Павловна. — Ой, девочка. Это же как ремонт: если один раз пустишь — потом живёшь на стремянке.
Полина хмыкнула. Хотела ответить, но в этот момент у неё зазвонил второй телефон — рабочий. Заказ на большой стол. На завтра. Чётко, срочно, много.
Она выключила бытовую боль, как свет в подсобке, и включила рабочую строгость.
И всё равно, уже через час, среди мешков с мукой и коробок, в голове у неё звенело одно: «Она придёт. Она уже решила. А Андрей… Андрей опять скажет: “Ну ты же знаешь маму”».
Когда Полина вечером вернулась домой, в квартире пахло чужой уверенностью. Не едой даже — именно уверенностью: здесь всё уже как надо.
На кухне, у плиты, стояла Ирина Михайловна в домашнем фартуке Полины. Фартук был Полинин, но сидел на свекрови так, будто сшит по её мерке — и это раздражало сильнее, чем сам факт фартука.
— Ну наконец-то! — радостно сказала свекровь. — Я уж думала, ты вообще ночуешь в своей пекарне. Так нельзя, Поля. Женщина должна быть дома.
Полина поставила сумку. Медленно. Осторожно. Как ставят на пол что-то тяжёлое, но хрупкое.
— Здравствуйте, — сказала она.
— Андрюша вот-вот придёт. Я тут немного… навела порядок. У вас в ящиках ужасная система.
— У нас в ящиках была моя система, — очень спокойно ответила Полина. — Где Андрей?
— На работе задержался. Он мне позвонил, сказал: «Мам, ты только не ссорься с Полиной». — Ирина Михайловна усмехнулась. — Представляешь? Он меня, взрослую женщину, просит «не ссориться». Как будто я девочка.
Полина открыла верхний ящик. Вилки лежали отдельно, ложки отдельно, ножи отдельно — как в каталогах. Но её любимая маленькая ложка — тонкая, с поцарапанной ручкой — исчезла.
— Где моя ложка? — спросила Полина.
— Какая? — невинно.
— Та, которой я кофе размешиваю. Маленькая.
— Полина, ну честное слово… — свекровь махнула рукой. — Сколько можно цепляться. Ложка как ложка. Может, упала.
— Она не падает сама, Ирина Михайловна. Её кто-то берёт.
— Ну я могла взять, чтобы попробовать… — свекровь улыбнулась. — Я же готовила.
— Я не спрашиваю, пробовали ли вы. Я спрашиваю, где она.
Вот тут Ирина Михайловна впервые посмотрела на Полину внимательно. Не как на «девочку Андрюши», а как на человека, который внезапно встал на пути.
— Полина, — произнесла она медленно, — у тебя какой-то странный тон. Ты понимаешь, что я не враг?
— А вы понимаете, что вы не хозяйка? — так же медленно ответила Полина.
Свекровь поставила на стол кастрюлю, закрыла крышкой, будто этот жест мог закрыть тему.
— Слушай, я не хочу с тобой конфликтовать. Давай так: ты устала, у тебя нервная работа. Я беру на себя быт. Андрею будет легче. Тебе будет легче. И всем хорошо.
— Всем — это вам, Андрею и вашему представлению о «как правильно», — сказала Полина. — А мне — как обычно: «не выдумывай».
— Ты грубая стала, — с нажимом сказала свекровь. — Раньше ты была… мягче.
Полина усмехнулась.
— Раньше я молчала. Это не мягкость, это… экономия сил.
— А сейчас силы появились хамить, — отрезала свекровь.
Полина открыла мусорное ведро. И застыла.
Там лежали её сушёные апельсиновые кружочки — она делала их зимой, раскладывала по пакетику, перевязывала бечёвкой, и у неё дома пахло праздником, пусть маленьким, но своим. Рядом — пакет с дорогим шоколадом, который она привозила себе как награду после тяжёлой недели. И ещё — связка бумажек, её записи по закупкам, списки, планы.
— Это… вы выбросили? — спросила Полина тихо.
— Полина, ну это же мусор. — Ирина Михайловна сказала так, будто объясняла очевидное ребёнку. — Какая-то сушёная ерунда, бумажки… У вас дома не склад.
Полина подняла одну бумажку. Там была её рука — почерк, цифры, даты. Там было её «держусь».
— Это не мусор, — сказала она. — Это мои вещи.
— Полина… — свекровь вздохнула, и в этом вздохе было и «бедная девочка», и «ой, какая ты сложная». — Ты слишком драматизируешь. Ты же не можешь вечно цепляться за каждую бумажку. Взрослеют люди, меняются. Вот у нас в семье…
— У вас в семье, — перебила Полина, — привыкли, что кто-то один решает за всех.
Свекровь прищурилась.
— Ты на что намекаешь?
— Я не намекаю. Я говорю прямо.
— Прямо у вас получается только одно: обвинять. — Ирина Михайловна пошла в наступление, и голос у неё стал громче. — Андрей старается, работает. А ты? Ты вечно недовольна. То тебе мало внимания, то много моей помощи. Определись уже.
Полина почувствовала, как её внутренний монолог поднимается, как тесто: сейчас либо выплеснется, либо разорвёт чашу.
— Я определилась, — сказала она. — В моём доме мои вещи никто не выбрасывает. И без моего согласия никто не «наводит порядок».
— А если твой порядок — это хаос? — свекровь подняла брови. — Ты уверена, что это нормально? Ты вообще… хозяйка?
— Я хозяйка, потому что здесь живу, — ответила Полина. — А вы гость. И гость не командует.
Свекровь резко села на стул. Села так, будто её посадили.
— Значит, вот как. — Голос у неё стал холоднее. — Хорошо. Тогда давай по-честному. Ты думаешь, Андрей будет терпеть это? Ты думаешь, он выберет тебя, когда ты так разговариваешь с его матерью?
Полина медленно кивнула.
— Вот. Именно. Вот про это я и говорю. Вы не «помочь» пришли. Вы пришли проверить, кто тут главнее.
В коридоре щёлкнул замок.
Андрей вошёл, усталый, с тем видом, с которым люди входят в дом и надеются, что там тишина.
— О, вы уже… — он осёкся, увидев лица. — Что случилось?
Ирина Михайловна тут же изменилась. Из воительницы — в пострадавшую.
— Ничего, сынок. — Она улыбнулась. — Мы просто разговариваем. Полина немного… на нервах.
Полина посмотрела на Андрея. И вдруг поняла: сейчас решается не вопрос о ложке и даже не вопрос о сушёных кружочках. Сейчас решается, есть ли у неё муж или есть только посредник между ней и чужой волей.
— Андрей, — сказала она. — Я просила, чтобы твоя мама не приходила без меня. Я просила, чтобы она не трогала мои вещи. Посмотри в ведро.
Андрей заглянул. Повернулся к матери.
— Мам… ну зачем?
— Да что вы все прицепились! — вспыхнула Ирина Михайловна. — Я стараюсь. Я готовлю. Я делаю, чтобы было прилично. А она — как будто я враг.
Андрей потер переносицу.
— Полин, ну… — он начал тем самым тоном, который у него означал «давай сгладим». — Может, правда не стоит так… резко?
Полина улыбнулась — коротко.
— Значит, вот так.
— Полина, — Андрей наконец посмотрел ей в глаза. — Ты же понимаешь, это моя мама.
— А я кто? — спросила Полина.
Он замолчал.
И это молчание было ответом.
На следующий день Полина не поехала в пекарню к шести, как всегда. Она сидела на кухне, смотрела на чашку и пыталась понять простую вещь: где она — в собственной жизни. Не «как жена Андрея», не «как невестка Ирины Михайловны», не «как человек, которому надо быть удобным», а просто где.
Телефон опять зазвонил.
— Полина, — голос свекрови, уже без приветствий. — Нам надо поговорить. Я вчера была в шоке. Ты позволила себе недопустимое.
— Я позволила себе сказать «нет», — ответила Полина. — Это не недопустимо. Это непривычно вам.
— Ты не умеешь уважать старших.
— Я умею уважать людей. Возраст тут ни при чём.
— Ах, вот как. — Ирина Михайловна сделала паузу, как перед выстрелом. — Тогда слушай: Андрей мне всё рассказал. Про твою пекарню, про твои расходы. Ты думаешь, я не вижу? Ты тянешь его вниз. У него могли быть другие перспективы.
Полина почувствовала, как в ней что-то холодеет.
— Какие «расходы»? — спросила она.
— Ну не прикидывайся. Он говорит, ты вложилась туда по уши. А квартира? А семья? Ты всё в своё дело. Ты вообще понимаешь, что семья — это не витрина с булочками?
Полина закрыла глаза.
— Ирина Михайловна, — сказала она, — спасибо. Вы сейчас очень помогли.
— Чем это?
— Тем, что сказали: Андрей вам «всё рассказал». Значит, у нас с ним уже не семья, а отчётность. И вы — бухгалтер.
На том конце замолчали.
— Полина, — наконец произнесла свекровь, — не делай глупостей. Ты эмоциональная, а жизнь — вещь практичная. Без Андрея тебе будет тяжело. И в быту, и вообще.
Полина усмехнулась.
— Мне уже было тяжело. Только вы почему-то считали, что тяжело должно быть удобно.
И она нажала «сброс».
Через час Андрей написал: «Давай вечером поговорим нормально. Без крика. Я устал».
Полина прочитала и подумала: «Устал. Конечно. Устал выбирать. Устал быть взрослым».
Вечером он пришёл раньше обычного, принес пакет с продуктами, как будто пакет мог стать мирным договором.
— Полин, ну что мы творим… — начал он, осторожно ставя пакет на стол. — Мы же не враги.
— Мы не враги, — согласилась она. — Но ты ведёшь себя так, будто я — временное неудобство.
Андрей сел. Он был из тех мужчин, которые искренне считают себя хорошими. И, возможно, в чём-то они правы. Просто их «хорошесть» всё время кому-то стоит очень дорого.
— Полина, — сказал он, — мама… она правда хотела помочь.
— Андрей, — Полина наклонилась вперёд. — Ответь мне на один вопрос. Когда она выбрасывает мои вещи — ты на чьей стороне?
Он сглотнул.
— Полин, ну это же вещи…
— Нет. Это уважение. — Она постучала пальцем по столу. — Когда человек приходит в чужой дом и решает, что там «мусор», — это не про вещи. Это про власть.
Андрей отвернулся.
— Ты всё усложняешь.
— Нет, Андрей. Это ты всё упрощаешь, чтобы тебе было удобно не выбирать.
Он поднял глаза, и в них было раздражение — не злое, а усталое. Раздражение человека, которого заставляют думать.
— Ты хочешь, чтобы я выгнал мать?
— Я хочу, чтобы ты поставил её на место. Сказал: «Не трогай». Сказал: «Без приглашения не приходи». Сказал: «Полина — моя жена». Всё. Не подвиг.
Андрей помолчал.
— Ты понимаешь, что она одна? — сказал он наконец. — Ей тяжело.
Полина медленно откинулась на спинку стула.
— А мне легко? — спросила она. — Я тащу пекарню, тащу быт, тащу отношения. И ещё должна таскать вашу семейную конструкцию, где мама — главный человек, а жена — приложение.
— Ты не приложение.
— Тогда докажи.
Он снова замолчал. И это было хуже любой ссоры.
Потому что в этом молчании Полина увидела всю картину: Андрей не злодей. Он просто не способен на конфликт с матерью. А значит, он навсегда оставит конфликт с Полиной. Потому что Полина — «потерпит». Полина же сильная.
Полина встала.
— Андрей, — сказала она спокойно, — я больше не хочу быть сильной вместо тебя.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что я устала жить втроём.
— Полин, ты драматизируешь…
— Нет. Я наконец называю вещи своими именами.
Он тоже встал, сделал шаг к ней.
— Ты меня любишь? — вдруг спросил он, неожиданно, почти мальчишески.
Полина посмотрела на него. И поняла, что ответ будет не про любовь, а про правду.
— Я тебя… жалею, — сказала она. — И это ужасно, Андрей. Потому что жалость — это не опора. Это… как костыль. Им удобно пользоваться, пока не надо идти самому.
Андрей побледнел.
— То есть ты хочешь уйти?
— Я хочу перестать жить так, будто мне всё время надо оправдываться за то, что я существую.
Полина подала на развод не в драматическом порыве, а буднично: как подают документы на регистрацию кассы. Паспорт, заявление, подпись. Без слёз, без театра. Просто усталость, которая стала решением.
Андрей ушёл из квартиры через два дня. Сказал: «Мне надо подумать». Полина кивнула: «Подумай». Она уже знала, что «подумать» — это его любимый способ ничего не решать.
На третий день ей позвонила риелтор.
— Полина? Это по квартире на Солнечной. Тут странная ситуация… — голос был осторожный. — Андрей Сергеевич подал документы на переоформление доли.
Полина на секунду потеряла смысл слов.
— На кого? — спросила она.
— На Ирину Михайловну. По договору дарения. Всё уже у нотариуса. Вас, как второго собственника, формально не трогают, но… вы в курсе?
Полина села прямо на пол в коридоре. Просто потому что ноги решили, что они больше не участвуют.
— Я не в курсе, — сказала она.
— Тогда вам стоит срочно уточнить, — добавила риелтор. — Потому что там ещё вопрос: Ирина Михайловна хочет «определить порядок пользования». Это когда начинают делить комнаты. Ну, чтобы всем было удобно.
Полина коротко рассмеялась. Это был смех человека, которому показали, что спектакль всё-таки был, просто она не знала, что она в нём актриса.
«Определить порядок пользования». То есть свекровь уже заранее планирует жить тут не как гость. А как начальство.
Она поднялась, набрала Андрея. Он не взял. Набрала ещё раз. Не взял.
Тогда она набрала Ирину Михайловну.
— Алло? — голос был довольный, как у человека, который выиграл спор, даже не вступая в него.
— Это правда? — спросила Полина. — Андрей переоформляет долю на вас?
— Полина, ты же взрослая женщина, — спокойно сказала Ирина Михайловна. — Что значит «правда»? Есть документы, есть нотариус. Всё по закону.
— Зачем? — Полина слышала, как у неё в голосе появляется металл. — Зачем вы это делаете?
— Я не «делаю». Это Андрей понимает, что так будет лучше. — Ирина Михайловна сделала паузу. — Он волнуется. Ты нестабильная. У тебя бизнес, нервы, характер. А квартира — это имущество. Мужчина должен защищать имущество.
Полина зажмурилась.
— То есть вы решили, что я — риск?
— Я решила, что мой сын не должен остаться ни с чем, — ровно сказала свекровь. — И потом… если вы разойдётесь, тебе же всё равно будет где жить. Ты же… сильная.
Полина медленно вдохнула.
— Сильная, — повторила она. — Значит, можно меня обмануть. Отличная логика.
— Полина, — Ирина Михайловна сменила тон на сладковатый, как на приёме у чиновника. — Не кипятись. Это жизнь. Ты сама выбрала путь: карьера, своё дело. А семья требует… другого.
— Семья требует честности, — сказала Полина. — А вы делаете подлость и называете это «жизнью».
— Ты грубая, — привычно сказала свекровь. — И неблагодарная.
Полина отключилась.
Через час Андрей всё-таки перезвонил. Голос у него был виноватый, но не решительный — как всегда.
— Полин… мне мама сказала, ты звонила.
— Я звонила, — сказала Полина. — Ты решил подарить свою долю?
— Полина, это не так… не драматизируй. Я просто… это временно. Чтобы не было лишних движений. Чтобы мама была спокойна. Она переживает.
— А я? — спросила Полина. — Я кто? Тоже «лишние движения»?
— Полин…
— Андрей, ты меня обманул.
— Это не обман. Это… — он искал слово. — Это рационально.
Полина кивнула, хотя он не видел.
— Поняла. Ты рационально выбрал маму. Тогда рационально и живи с ней.
Он повысил голос:
— Ты ставишь ультиматумы!
— Нет, Андрей. Ультиматум ставит твоя мама через нотариуса. А я просто выхожу из игры, где меня держат за дурочку.
Он замолчал. И в этом молчании было всё: и страх матери, и его привычка «не доводить», и его вечная надежда, что всё как-нибудь само рассосётся.
— Ты всё рушишь, — тихо сказал Андрей.
Полина усмехнулась.
— Нет. Я просто перестаю быть тем, кого можно двигать как мебель.
Развод прошёл быстро — без борьбы за кастрюли и полотенца, зато с борьбой за квадратные метры.
Ирина Михайловна начала звонить почти ежедневно. То требовала «поговорить по-хорошему», то обещала «решить вопрос цивилизованно», то вдруг бросалась фразами вроде:
— Ты же понимаешь, Полина, у тебя на твою пекарню времени хватает, а на семью — нет. Сама виновата.
Полина перестала отвечать. Её спасала работа. В пекарне было просто: приходили люди, просили вкусное, благодарили. Там она снова становилась собой, а не ролью в чужом спектакле.
Однажды к ней зашла Лена — соседка по дому, молодая, с вечной укладкой и вечным чувством, что она всё знает.
— Полин, — Лена сказала заговорщически, — я, конечно, не лезу, но ты в курсе, что твоя свекровь всем во дворе рассказывает?
Полина подняла глаза от накладной.
— Что именно?
— Что ты «одержима деньгами», что ты «выгнала Андрея», что ты «поставила его мать на место», и вообще — что ты «холодная». — Лена произнесла это с уважением, как будто «холодная» — это почти должность.
Полина усмехнулась.
— Какой богатый репертуар.
— И ещё… — Лена помялась. — Она уже, кажется, присматривает ремонтников. Говорит, будет «обновлять квартиру». Как будто она там живёт.
Полина почувствовала, как у неё внутри всё собирается в один узел.
«Обновлять квартиру». То есть план прост: вынести Полину не только эмоционально, но и физически. Сделать проживание невозможным: ремонт, перестановки, «как у людей». И всё это — под законным соусом.
Полина в тот же вечер поехала домой. В своей квартире она увидела новую картину: в коридоре стояли рулоны плёнки, в углу — коробки с плиткой. На кухонном столе — папка с бумагами. Ирина Михайловна сидела на стуле, как хозяйка, и листала смету.
— А, пришла, — сказала свекровь без радости. — Хорошо. Нам надо обсудить.
Полина сняла куртку. Повесила аккуратно. Очень аккуратно. Это была та аккуратность, когда человек держит себя, чтобы не сорваться.
— Что это? — спросила она, указывая на плитку.
— Ремонт, — спокойно ответила Ирина Михайловна. — Андрей подарил мне свою долю, у меня теперь право. Я хочу сделать всё нормально. У вас тут… неуютно.
— Вы собираетесь жить здесь? — спросила Полина.
— А где мне жить? — Ирина Михайловна подняла брови. — Я мать. Я имею право быть рядом с сыном.
Полина коротко рассмеялась.
— С каким сыном? Он же у вас. Вы же его забрали. Или вам теперь мало?
Свекровь вспыхнула.
— Ты не смеешь так говорить! Он сам выбрал.
— Да, — Полина кивнула. — Он выбрал. И вы тоже выбрали. Тогда зачем вы продолжаете выбирать за меня?
— Потому что ты ведёшь себя как чужая, — отрезала Ирина Михайловна. — И ты думаешь, я позволю тебе тут хозяйничать одна? Нет уж. Квартира должна быть семейной. И если ты не умеешь жить по-человечески — будем учить.
Полина подошла к папке, открыла. Смета, договор с бригадой, аванс.
— Вы уже заплатили? — спросила Полина.
— Конечно. — Свекровь улыбнулась. — Я не болтаю. Я делаю.
Полина подняла глаза.
— А вы спросили меня?
— А зачем? — искренне удивилась Ирина Михайловна. — Ты всё равно бы начала истерику.
Полина медленно закрыла папку. И в этот момент у неё внутри стало очень тихо. Не страшно. Не больно. Тихо — как перед тем, как ты наконец делаешь шаг.
— Ирина Михайловна, — сказала Полина ровно, — вы сейчас собираетесь повторить то же самое, что делали всю жизнь. Только теперь вы делаете это юридически.
— Не драматизируй, — автоматически сказала свекровь.
— Я и не драматизирую, — ответила Полина. — Я предупреждаю. Здесь вы ремонт делать не будете.
— Это ещё почему? — Ирина Михайловна поднялась.
— Потому что это моя квартира тоже. И я не согласовывала. А значит, вы сейчас забираете свои рулоны и уходите.
Свекровь усмехнулась.
— Ты меня выгоняешь?
— Да, — спокойно сказала Полина. — Я вас выгоняю.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Как собственник. И как человек, который не хочет жить в вечном «как у людей».
Ирина Михайловна шагнула ближе.
— Ты думаешь, ты победишь? — прошипела она. — Ты одна. А мы — семья.
Полина посмотрела на неё и вдруг поняла: вот он, главный обман. Она всё время думала, что семья — это Андрей и она. А для них семья — это Ирина Михайловна и Андрей. А Полина — временный сервис: готовка, поддержка, удобство.
— Семья, — повторила Полина. — Хорошее слово. Только я в вашу семью не входила. Меня туда не приглашали. Меня туда использовали.
Свекровь резко отвернулась, взяла телефон.
— Сейчас Андрей приедет. И мы посмотрим, как ты запоёшь.
Полина кивнула.
— Отлично. Пусть приедет. Я как раз хочу услышать, как он объяснит, почему он дарит долю, не сказав мне ни слова. И почему его мама устраивает ремонт в моей квартире.
Ирина Михайловна набрала Андрея при Полине, громко, демонстративно.
— Андрюша, приезжай. Тут твоя… Полина опять устроила сцену. Да. Да. Срочно.
Полина стояла и ждала. Не бегала по кухне. Не оправдывалась. Не объясняла. Просто ждала.
Через сорок минут Андрей вошёл. Усталый, с тем самым выражением лица: «Ну зачем вы так».
— Что происходит? — спросил он.
Ирина Михайловна тут же начала:
— Она меня выгоняет! Я хотела ремонт! Чтобы у вас было нормально! А она…
Полина подняла руку.
— Андрей, — сказала она, — отвечай мне. Ты подарил маме долю, потому что так решил сам? Или потому что она решила за тебя?
Андрей замялся. Это было почти смешно: взрослый мужчина, а выглядит как школьник на разборе у директора.
— Полин… мама переживала. Ты же сама… ты сказала про развод. Я… я хотел, чтобы всё было спокойно.
— «Спокойно» — это когда меня обманывают? — Полина улыбнулась. — Ты правда думаешь, что спокойствие — это отсутствие шума, а не наличие честности?
— Полина, — Андрей вздохнул. — Ты опять…
— Нет, Андрей. Сейчас не «опять». Сейчас — конец. — Она подошла ближе. — Я предлагаю простую вещь: мы продаём квартиру. Делим деньги. Ты живёшь как хочешь. Твоя мама живёт как хочет. Я живу как хочу.
Ирина Михайловна вспыхнула:
— Ты хочешь нас обобрать!
— Я хочу вернуть себе жизнь, — спокойно сказала Полина. — Без ваших «помочь» и «как у людей».
Андрей посмотрел на мать. Потом на Полину. И вдруг сказал то, чего Полина от него не ждала:
— Мам, — глухо, — ты правда уже договорилась с ремонтниками?
— Конечно! — гордо.
— Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — Андрей повысил голос. И это было так неожиданно, что Полина даже моргнула. — Ты опять всё решила! Ты всегда решаешь! Ты даже сейчас не спросила… никого!
Свекровь побледнела.
— Андрюша… я же…
— Я не маленький, — резко сказал Андрей. — И Полина — не мебель. Ты… ты всё испортила.
Полина стояла и чувствовала странное: не радость. Не победу. А пустоту. Потому что это «ты всё испортила» прозвучало слишком поздно.
Она тихо сказала:
— Андрей, мне это уже не нужно.
Он повернулся к ней.
— Полин… подожди. Я… я могу всё исправить.
— Нет, — Полина покачала головой. — Ты можешь только один раз выбрать. И ты уже выбрал. Просто сейчас тебе стало неудобно.
Ирина Михайловна вдруг заплакала — не театрально, а зло.
— Значит, вот так! — выкрикнула она. — Ты ради неё на мать кричишь?!
Андрей сжал кулаки.
— Мам, перестань.
Полина взяла сумку.
— Я поеду в пекарню, — сказала она спокойно. — Там хотя бы никто не устраивает ремонт в моей голове.
Дальше всё было как в современной России и бывает: документы, юристы, переговоры, «давай без скандалов». Ирина Михайловна пыталась давить, Андрей пытался «сгладить», Полина держалась на одном — на ясности.
Квартиру продали через несколько месяцев. Полина купила небольшую, но свою — в новом районе, где никто не знал её фамилию и не говорил «а вы чья будете».
Пекарня стала больше. Появились новые заказы, новые люди. И однажды Полина поймала себя на мысли, что впервые за долгое время идёт домой без напряжения в плечах.
Однажды в пекарню зашла Ирина Михайловна. Без предупреждения, конечно — привычка сильнее воспитания.
Она стояла у витрины, рассматривая выпечку так, будто выбирала, чем украсить собственную правоту. Потом подошла к Полине.
— Полина, — сказала она тихо. — Нам надо поговорить.
Полина посмотрела на неё. Спокойно.
— О чём?
— Я… — Ирина Михайловна запнулась. — Мне тяжело. Андрей… он… он меня обвиняет. Говорит, что я всё разрушила.
Полина подняла брови.
— А вы как думаете?
Свекровь вздрогнула, будто ей стало холодно без привычного превосходства.
— Я не хотела… — сказала она. — Я просто боялась остаться одной. Я думала: если я всё держу в руках, значит, всё будет… правильно.
Полина молчала. Смотрела на свекровь и видела: перед ней не монстр. Перед ней женщина, которая привыкла жить контролем, потому что иначе страшно. Но страх не делает человека правым.
— Ирина Михайловна, — сказала Полина, — вы не «просто боялись». Вы делали выбор. Каждый день. Вы выбирали власть вместо уважения.
Свекровь опустила глаза.
— Ты всегда была… сильной, — пробормотала она. — Ты умеешь сказать «нет». А Андрей — нет. Я думала, я его защищаю.
Полина усмехнулась — без злости.
— Вы его не защищали. Вы делали его удобным. Для себя.
Повисла пауза. В пекарне пахло свежей выпечкой, заходили люди, звякал колокольчик на двери, жизнь шла — равнодушная к драмам, но честная в деталях.
— Полина, — тихо сказала Ирина Михайловна, — а можно… начать сначала? Ну… хотя бы как люди. Без войны.
Полина посмотрела на неё и вдруг ясно поняла: «начать сначала» — это не про отношения. Это про попытку вернуть рычаг.
— Нельзя, — сказала Полина спокойно. — Потому что «сначала» у нас было — когда вы приходили «помочь». И каждый раз это было не про помощь. Это было про вас.
— Ты жестокая, — прошептала свекровь.
Полина улыбнулась — чуть иронично.
— Нет. Я просто больше не удобная.
Ирина Михайловна постояла ещё секунду, как будто ждала, что Полина всё-таки смягчится, как раньше. Но Полина не смягчилась. Она просто была собой — без оправданий.
Свекровь развернулась и ушла.
Полина проводила её взглядом, потом повернулась к очередному клиенту.
— Вам что упаковать? — спросила она буднично.
А внутри было спокойно. Не счастье из рекламы. Не восторг. Просто спокойствие человека, который больше не живёт в чужом сценарии.
Вечером Полина сидела у окна в своей новой квартире. Маленькой, тихой. На подоконнике стояли её сушёные кружочки апельсина — она снова сделала их зимой. И никто их не выбрасывал.
Она взяла салфетку, написала ручкой:
«Свобода — это когда никто не сортирует твою жизнь по своим ящикам».
Потом смяла салфетку, бросила в мусорное ведро — сама, по своей воле — и рассмеялась.
Потому что наконец-то стало смешно.
И это был лучший признак: всё, что могло ранить, осталось позади.
Хотел лишить квартиры. Не вышло