Ноябрь в этом году выдался злым. Он не просто шептал о зиме, он кричал о ней в щели старых оконных рам, выдувая последнее тепло из нашей «двушки» в спальном районе. Центральное отопление, как обычно, играло в партизан: трубы были едва теплыми, словно у остывающего покойника.
Я сидела на кухне, завернутая в два махровых халата, и смотрела, как пар поднимается над кружкой с чаем. Мои пальцы, вечно мерзнущие, едва сгибались. В углу, рядом с холодильником, зияла пустота. Там еще вчера стоял наш спаситель — масляный обогреватель «Полярис», верный, тяжелый и горячий.
— Марин, ну ты чего так смотришь? — голос Сережи донесся из комнаты. — Я же объяснил. У мамы в хрущевке вообще ледник. Она старенькая, ей нужнее.
Сережа вошел на кухню, бодрый и, кажется, искренне не понимающий масштаба катастрофы. На нем были шерстяные носки, подаренные той самой мамой, Антониной Петровной, и старый свитер.
— Сереж, — я постаралась, чтобы голос не дрожал от холода и злости. — Мы купили этот обогреватель на мои премиальные в прошлом году. У твоей мамы есть пенсия, есть ты, есть твой брат Виталик, который катается на новой «Весте». Почему наш обогреватель поехал к ней именно тогда, когда на улице минус пятнадцать?
— Виталик занят, у него переработки, — Сережа привычно открыл холодильник. — Марин, а чего, ужина нет? Я думал, ты плов разогреешь.
Я посмотрела на него — родного, привычного, пахнущего морозным воздухом и бензином. Мы прожили восемь лет. Детей пока не завели, всё «вставали на ноги». И вот стоим: я в двух халатах, он с пустым взглядом в пустом холодильнике, а наш обогреватель греет Антонину Петровну, которая три дня назад звонила и сетовала, что «Мариночка какая-то бледная, совсем мужика не кормит».
В этот момент во мне что-то щелкнуло. Не с треском, а с тихим, уютным звуком выключателя. Щёлк. И свет погас. Точнее, погас энтузиазм быть «хорошей девочкой».
— Плова нет, Сереж. И ужина нет. И завтрака не будет, — сказала я, делая глоток остывающего чая.
— В смысле? — он обернулся, нахмурившись. — Ты заболела? Температура?
— Нет, я просто экономлю энергию. Чтобы согреться, организму нужно топливо. Чтобы готовить еду, мне нужно стоять у плиты в ледяной кухне. А так как обогреватель теперь обеспечивает комфорт Антонине Петровне, я решила перейти на режим энергосбережения. Буду лежать под тремя одеялами. Там тепло. А еда… Ну, ты же мужчина. Добытчик. Ты добыл маме комфорт, добудь себе сосиску.
Сережа рассмеялся. Он искренне решил, что это шутка. Каприз, вызванный ПМС или просто плохим настроением из-за погоды.
— Ладно тебе, Марин. Подуешься и перестанешь. Я сейчас яичницу сам сделаю.
— Удачи, — кивнула я и, прихватив кружку, величественно (насколько это возможно в двух халатах) удалилась в спальню.
В спальне было +14. Я залезла под два одеяла, сверху набросила плед. Надела теплую пижаму и кашемировую шапочку — смешно, конечно, но голова мерзла страшно. Включила сериал на ноутбуке.
Из кухни доносилось шкварчание и грохот сковородок. Сережа у нас из тех мужчин, которые, решив пожарить два яйца, используют три кастрюли, пять ложек и оставляют после себя поле боя. Обычно я заходила следом и «подчищала хвосты». Но не сегодня.
Через полчаса он пришел в спальню.
— Марин, там это… масло закончилось. И я не нашел, где соль.
— В шкафу, Сереж. Всё там же, где и последние восемь лет, — отозвалась я, не отрываясь от экрана.
— Ты серьезно? Даже не выйдешь?
— Мне холодно, Сережа. Каждое движение вне постели забирает драгоценные калории. А восполнять их некому — повар в отпуске по климатическим соображениям.
Он постоял в дверях, ожидая, что я сейчас вскочу, запричитаю и побегу жарить ему котлеты. Но я только плотнее закуталась в одеяло.
— Ну и ладно, — буркнул он. — Сама проголодаешься.
Будильник прозвенел в семь. Обычно я вставала в 6:30, чтобы приготовить Сереже свежий омлет или кашу, собрать ему контейнер с обедом (домашнее ведь лучше столовского!) и сварить кофе.
Сегодня я проснулась, почувствовала носом холодный воздух комнаты и нырнула обратно под одеяло.
— Марин, а завтрак? — Сережа стоял над кроватью, застегивая рубашку. Рубашка, кстати, была мятая. Я не погладила её вечером.
— В холодильнике кефир. Очень бодрит, — пробормотала я из-под подушки.
— Ты что, всё еще дуешься из-за этой железки? Марин, ну это же мама! У нее суставы болят от холода.
— А у меня совесть болит, Сереж. За то, что я позволяю тебе выносить вещи из нашего дома без спроса. Поэтому — кефир. Или купи чебурек по дороге на работу.
Сережа ушел, громко хлопнув дверью. Я подождала, пока затихнут его шаги, встала, быстро сделала себе кофе, выпила его, стоя у окна, и уехала на работу.
На работе было хорошо. Там работали кондиционеры на обогрев. Я даже сняла свитер и осталась в одной блузке. Моя коллега, Люська, заметила мой боевой настрой.
— Марин, ты чего такая… наэлектризованная? Опять твой свекровь ублажает?
— Хуже, Люсь. Он ей наш обогреватель отдал. Единственный.
Люська округлила глаза.
— И что ты? Поскандалила?
— Нет. Я перестала его кормить.
— В смысле? Вообще?
— Вообще. Сказала: хочешь греть маму — грей. А я экономлю силы. Пусть его мама кормит, раз он такой заботливый сын за наш счет.
Люська присвистнула.
— Смело. Мой бы через два дня взвыл. Но ты держись, Марин. Мужики — они как коты. К теплу и миске привыкают быстро. Если одно отнял, второе само отвалится.
Я зашла в магазин после работы. Но вместо привычных сумок с картошкой, мясом и овощами, я купила себе маленькую баночку йогурта, пачку дорогого сыра и… один эклер. Личный. Эгоистичный.
Дома было тихо. И очень холодно. Сережа сидел за компьютером, на нем была куртка. Куртка! В квартире!
— О, пришла, — он обернулся. — Марин, я звонил маме. Она сказала, что ты могла бы и позвонить, поздороваться. Она там пироги затеяла, приглашала нас в субботу.
— Передай Антонине Петровне, что у меня нет сил на светские беседы. Я в анабиозе. Что на ужин купил?
— В смысле — я купил? — Сережа встал. — Я думал, ты зайдешь… Марин, ну хватит. Это уже не смешно. Я голодный как собака. На работе завал, обедал сухомяткой.
— Сереж, — я спокойно выкладывала на стол свой йогурт. — Ты отдал тепло. Ты нарушил мой уют. Теперь я восстанавливаю баланс за счет твоего желудка. Всё честно. Ты — маме обогреватель, мама тебе — пироги в субботу. А сегодня у нас среда. Доживешь?
Он посмотрел на мой йогурт, потом на меня. В его глазах отразилось сначала недоумение, потом обида, а потом — первый проблеск понимания, что «как раньше» сегодня не будет.
— Ты серьезно? Ты из-за какого-то обогревателя готова меня голодом морить?
— Я тебя не морю. Магазин за углом. Плита работает. Руки у тебя есть. Просто я больше не участвую в сервисе «Всё включено». У нас теперь тариф «Эконом-холод».
Сережа психанул. Он схватил ключи и выскочил из дома. Вернулся через час с пакетом из фастфуда. Пахло бургерами и дешевым фритюром. Он демонстративно ел на кухне, шурша бумагой. Я в это время лежала в ванне. Вода была единственным бесплатным источником тепла, и я выжимала из нее максимум.
Четверг встретил нас инеем на внутренней стороне оконного стекла. Квартира окончательно превратилась в филиал холодильника «Бирюса». Сережа проснулся злым. Его привычный мир, где по утрам пахло заварным кофе и поджаренным хлебом, рухнул, оставив после себя запах вчерашнего фастфуда и ледяную тишину.
— Марин, я не понял, а где мои чистые рубашки? — донеслось из коридора.
Я в это время совершала подвиг: вылезала из-под одеяла. Каждое движение причиняло почти физическую боль от столкновения с комнатным воздухом.
— В корзине для белья, Сереж. Стирка — это тоже расход энергии. Моей личной. А я, как ты помнишь, в режиме экономии.
Он заглянул в спальню. Вид у него был помятый, щетина отросла (бриться в ледяной воде он не рискнул), а глаза метали молнии.
— То есть ты теперь и не стираешь?
— Сереж, чтобы развесить белье, нужно стоять на сквозняке. Чтобы его погладить, нужно стоять у доски. Я экономлю тепло. Надень джемпер, под ним не видно, мятая рубашка или нет. Тем более, у мамы же тепло, заскочишь к ней в обед — погладишь.
Он промолчал. Видимо, слова закончились, остались одни междометья. Громко топая, он ушел на работу, даже не попрощавшись. А я, быстро собравшись, отправилась в свой теплый офис, чувствуя, как внутри растет странное, почти забытое чувство азарта. Это была не просто ссора из-за железки. Это была битва за право быть услышанной в собственном доме.
Около полудня зазвонил телефон. На экране высветилось: «Антонина Петровна». Я вздохнула, сосчитала до пяти и ответила.
— Мариночка, деточка, здравствуй! — голос свекрови был непривычно елейным. — Как ты там? Не мерзнешь?
— Здравствуйте, Антонина Петровна. Мерзну, конечно. У нас в квартире как в погребе.
— Ой, беда-беда! — запричитала она. — А Сереженька мне звонил, расстроенный такой. Говорит, ты приболела, даже кушать не готовишь. Совсем осунулся мальчик, голос дрожит. Марин, ну разве так можно? Мужчина — он же как двигатель, его заправлять надо!
Я улыбнулась в трубку. Значит, Сережа уже нажаловался. Побежал под крылышко, которое греет мой обогреватель.
— Антонина Петровна, я не болею. Просто у меня сил нет. Чтобы готовить, нужно тепло. А Сережа решил, что вам оно нужнее. Я его решение уважаю, поэтому смиренно жду весны. А пока — сплю. Еда требует энергии на переваривание, а мне ее взять негде.
В трубке повисла пауза. Антонина Петровна явно не ожидала такой логики.
— Марин, ну ты же понимаешь, я старый человек. У меня кости ломит. А вы молодые, вы и прижаться друг к другу можете…
— Мы бы прижались, — перебила я, — но Сережа предпочитает прижиматься к маминым пирожкам. Кстати, он сегодня к вам на обед не собирался? А то он очень голодный ушел. Прямо очень.
— Нет, не звонил… — голос свекрови стал суше. — Ладно, Мариночка, ты не дури. Муж — он один. Уйдет туда, где кормят и греют, потом локти кусать будешь.
— Пусть идет, Антонина Петровна. Если его любовь ко мне держится только на котлетах и обогревателе — скатертью дорога. Главное, пусть «Полярис» мой вернет, а то в приданое заберу.
Я положила трубку. Руки немного дрожали. «Уйдет туда, где кормят». Старая песня. Вечный женский страх, на котором десятилетиями держались браки с «несунами» и «диванными королями». Но внутри меня вместо страха была пустота, такая же холодная, как наша спальня.
Придя домой, я обнаружила сюрприз. В квартире пахло… едой. Настоящей, домашней едой. Борщом!
На кухне Сережа, с гордым видом, разливал по тарелкам красный суп из огромной кастрюли. Рядом на столе лежала буханка хлеба и даже сало, нарезанное аккуратными ломтиками.
— О, пришла! — Сережа так и сиял. — Садись, кормить буду. Мама передала. Сказала, что раз ты «приболела», она нас выручит.
Я посмотрела на кастрюлю. На этот подкуп в жидком виде. Антонина Петровна была мастером дипломатии: накормить сына, уколоть невестку и сохранить обогреватель у себя.
— Спасибо, Сереж. Но я не хочу.
— В смысле? — половник замер над тарелкой. — Это же борщ! На говядине! Мамин!
— Я не ем еду, приготовленную в тепле, которое украдено у меня, — спокойно сказала я, доставая из сумки пакет с кефиром. — И тебе не советую. Это борщ с привкусом моего предательства. Тебе вкусно?
Сережа с силой опустил половник. Брызги борща полетели на плиту, которую я вчера так тщательно (нет, не я, он сам) оттирал.
— Да что с тобой такое?! — заорал он. — Ты из мухи слона раздула! Ну отдал я маме этот гребаный обогреватель! Она мерзла! Ты что, зверь? У тебя сердца нет?
— У меня сердца нет? — я почувствовала, как во мне закипает то самое тепло, которого так не хватало. — Сережа, мы три года копили на ремонт. Мы экономили на всём. Этот обогреватель был маленькой деталью нашего комфорта, которую я купила, чтобы не болеть циститом каждую осень! Ты вынес его, не спросив меня. Ты просто поставил меня перед фактом. «Маме нужнее». А я кто? Приложение к плите? Декорация?
— Ты моя жена!
— Вот именно! Жена, а не квартирантка, которой можно отключить отопление по желанию хозяина. Ты не спросил, не предложил купить ей новый, не попросил Виталика помочь. Ты просто забрал моё и отдал ей. А теперь ты приносишь её борщ и ждешь, что я буду хлопать в ладоши?
— Да ну тебя! — Сережа схватил тарелку и ушел в комнату. — Ешь свой кефир и мерзни дальше, раз ты такая принципиальная!
Я осталась на кухне. Темнота за окном сгущалась. Я села на табуретку, обхватив плечи руками. Было обидно до слез, но я не позволяла им течь — слезы соленые, они раздражают кожу, а у меня и так лицо обветрилось.
Через час Сережа вышел из комнаты. Он был в шапке и пуховике.
— Ты куда? — спросила я.
— К маме. Там хоть поговорить можно нормально. И там тепло. Вернусь поздно. Или не вернусь.
— Ключи не забудь, — ответила я, не оборачиваясь.
Дверь хлопнула. Я осталась одна в ледяной крепости.
Весь следующий день мы не переписывались. Обычно Сережа присылал всякие мемы или спрашивал «что купить?». Сегодня — тишина.
Вечером я зашла в магазин бытовой техники. Долго ходила между рядами. Продавцы-консультанты предлагали мне «умные» конвекторы и бесшумные ветродуйки. Я смотрела на них и понимала: я могу купить себе новый. Прямо сейчас. Деньги есть.
Но я не купила.
Потому что дело было не в обогревателе. Если я сейчас куплю новый, я признаю: «Сережа, ты можешь выносить из дома что угодно, я просто куплю замену. Твои действия не имеют последствий».
Я вернулась в пустую холодную квартиру. Сережи не было. Его тапочки сиротливо стояли в коридоре. На кухонном столе застыл слой жира в кастрюле с маминым борщом — Сережа даже не убрал его в холодильник.
Я вылила борщ в унитаз. Весь. До последней картофелины. Вымыла кастрюлю холодной водой, вытерла ее насухо и поставила на видное место — пустую, сияющую холодным металлом.
Затем я достала из шкафа свой старый походный спальник (мы когда-то ходили в горы, в самом начале отношений) и легла в нем на диване в гостиной.
В полночь повернулся ключ в замке. Сережа вернулся. Он вошел тихо, стараясь не шуметь. Прошел на кухню, щелкнул выключателем. Тишина. Потом зашумела вода — видимо, искал борщ.
Я притворилась спящей.
— Марин? — прошептал он, заглядывая в комнату.
Я не ответила. Он постоял в дверях, вздохнул и ушел спать на кровать в спальню. Я слышала, как он долго ворочался, как скрипели пружины.
А утром наступила суббота. Тот самый день, когда мы должны были ехать к Антонине Петровне на пироги.
Субботнее утро началось не с запаха блинов, а с инея на ресницах. Сережа вылез из спальни хмурый, как грозовая туча. Он был в термобелье, которое обычно надевал только на подледную рыбалку. Вид у него был побитый: спать в ледяной комнате без жены, которая греет бок, оказалось сомнительным удовольствием.
— Собирайся, — буркнул он, избегая моего взгляда. — Мама ждет к двенадцати. Пироги остынут.
— Я не еду, Сереж. У меня нет сил на подвиги. Я планирую провести день в спальнике, читая книгу о великих географических открытиях. Там герои тоже мерзли, мне это сейчас близко по духу.
— Марин, хватит! — он сорвался на крик, который эхом разнесся по пустой звонкой квартире. — Ты ведешь себя как капризный ребенок! Ну ошибся я, ну отнес! Но ты из-за этого превратила нашу жизнь в концлагерь! Ни еды, ни тепла, ни секса… Ты этого добиваешься? Чтобы я вообще не хотел сюда возвращаться?
Я медленно выбралась из кокона спальника. Мои движения были спокойными, почти торжественными.
— Сережа, ты путаешь причину и следствие. Концлагерь устроил ты, когда решил, что мой комфорт — это разменная монета для твоего чувства «хорошего сына». Ты не спросил. Ты просто забрал. И теперь ты злишься, что я не хочу обслуживать систему, в которой я — пустое место. Хочешь пирогов? Иди. Хочешь тепла? Оно у мамы. А я остаюсь здесь. Со своими принципами и своим холодом.
Он стоял, тяжело дыша. На мгновение мне показалось, что он сейчас развернется, уйдет и больше не вернется. Но он просто схватил куртку и вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что в серванте звякнул бабушкин хрусталь.
Через час я поняла, что не могу просто лежать. Адреналин согревал лучше любого обогревателя. Я оделась: лыжные штаны, теплый свитер, пуховик. Я решила, что пора поставить точку. Не по телефону, не через Сережу, а глядя в глаза «замерзающей» Антонине Петровне.
До хрущевки свекрови я доехала на автобусе. Ноги гудели, а в голове созрел план. Я не собиралась скандалить. Я собиралась просто посмотреть.
Дверь в квартиру Антонины Петровны была приоткрыта — видимо, Сережа только что зашел и не защелкнул замок. Я тихо вошла в прихожую. Из кухни доносились голоса и… смех. Громкий, заливистый смех Виталика, брата Сережи.
— Ну ты, Серый, даешь! — басил Виталик. — Маринку совсем застроил? Она что, реально тебя не кормит?
— Да ну ее, — голос мужа звучал как-то жалко. — Психанула. Сидит там в шапке, кефир пьет. Думает, я приползу извиняться.
— А чего извиняться-то? — это уже Антонина Петровна, голос бодрый, командный. — Жену надо в узде держать. А обогреватель — вещь! Виталик, ты посмотри, как в большой комнате-то хорошо стало. А то рассада на подоконнике подмерзать начала, перцы мои сортовые…
Я замерла в коридоре. Рассада? Перцы?
Я сделала шаг вперед и заглянула в гостиную. Там, посреди комнаты, на полную мощность шпарил мой «Полярис». И стоял он не у кровати «больной старушки», а рядом со стеллажом, где в пластиковых стаканчиках зеленели будущие урожаи Антонины Петровны. Форточка при этом была слегка приоткрыта — «чтобы воздух не застаивался».
В комнате было жарко. Градусов двадцать пять, не меньше.
— Красивые перцы, — сказала я, выходя на свет.
В кухне воцарилась гробовая тишина. Сережа поперхнулся чаем. Виталик замер с пирожком в руке. Антонина Петровна медленно повернулась ко мне, ее лицо мгновенно приняло страдальческое выражение.
— Ой, Мариночка… А мы тебя ждали… Я вот только прилегла, кости так ломит…
— Вижу, как ломит, — я прошла к обогревателю и просто выдернула вилку из розетки. — Вижу, что перцам нужнее. У меня дома +12, Сережа спит в куртке, а у вас тут тропики для рассады.
— Марин, ты чего творишь? — Сережа вскочил, но не подошел. — Ты зачем пришла?
— Пришла за своим имуществом, Сережа. Раз ты не можешь защитить интересы своей семьи, это сделаю я.
Я подхватила тяжелый «Полярис» за ручку. Он был еще горячим, обжигал пальцы через перчатки.
— Виталик, — я повернулась к брату мужа, который сидел с открытым ртом. — Ты на «Весте» новой катаешься? У тебя переработки? Так вот, сейчас ты берешь этот обогреватель, грузишь в багажник и везешь меня и его домой. А потом едешь в магазин и покупаешь маме новый. Самый дорогой. Чтобы ее перцы не дай бог не икнули от холода.
— С чего это я? — вякнул Виталик.
— С того, что если ты этого не сделаешь, я прямо сейчас звоню твоей жене и рассказываю, где и с кем ты провел прошлую пятницу, когда якобы «чинил машину» у друга. Я видела тебя в «Зодиаке», Виталя. Город у нас маленький.
Виталик побледнел. Антонина Петровна охнула. Сережа смотрел на меня так, будто впервые видел.
— Марин… — начал он.
— Замолчи, Сережа. Просто замолчи. Домой поедешь на автобусе. У тебя будет время подумать, почему рассада твоей мамы оказалась важнее здоровья твоей жены.
Мы ехали с Виталиком в полной тишине. Обогреватель на заднем сиденье остывал, тихо пощелкивая. Когда мы приехали, Виталик молча дотащил его до лифта и скрылся. Ему явно не хотелось продолжать это знакомство.
Я зашла в квартиру. Поставила «Полярис» в спальне. Включила. Села рядом на ковер, чувствуя, как первая волна настоящего тепла касается кожи.
Сережа вернулся через два часа. Он вошел тихо. Не раздеваясь, прошел в спальню, сел на край кровати.
— Мама плакала, — сказал он негромко.
— Мама плакала, потому что ее манипуляция не сработала, — ответила я. — И потому что Виталику пришлось раскошелиться.
— Ты меня опозорила перед ними.
— Нет, Сереж. Ты сам себя опозорил, когда вынес вещь из дома, где твоя жена замерзает. Ты предал наш быт. Наш уют. И если ты этого не понимаешь — нам не о чем говорить. Вообще.
Он долго молчал. Я видела, как в его голове идет борьба. Старая программа «мама — это святое» сталкивалась с реальностью, где жена оказалась не просто «приложением», а человеком с характером, способным на ответный удар.
— Я заказал доставку еды, — наконец произнес он. — Из того ресторана, который тебе нравится. И… я завтра поеду куплю второй обогреватель. Для кухни. И утеплитель для окон.
— Хорошо, — кивнула я. — Но кормить я тебя начну только тогда, когда окна будут заклеены. И когда ты извинишься. По-настоящему. Без «но мама же…».
Сережа вздохнул. Он встал, подошел к окну, потрогал холодную раму.
— Извини, Марин. Я правда… я как-то не подумал. Привык, что мама всегда жалуется, а ты — ты всегда справляешься. Ты сильная.
— Сильные тоже мерзнут, Сережа. Запомни это.
Через неделю в квартире было жарко. Окна были заклеены, два обогревателя работали вполсилы, а на кухне шкварчало мясо с картошкой. Мы сидели вдвоем, без лишних свидетелей.
Антонина Петровна не звонила. Видимо, дулась. Или занималась новыми обогревателями, которые ей привез испуганный Виталик.
Сережа ел с таким аппетитом, будто не видел еды год.
— Вкусно? — спросила я, подкладывая ему еще кусочек.
— Очень, — он посмотрел на меня. — Знаешь, я тут подумал… Может, нам в отпуск поехать? Куда-нибудь, где очень жарко. В Египет или типа того. Чтобы про запас согреться.
Я улыбнулась.
— Можно. Но только если мы купим путевку вместе. И если ты не решишь отдать наши билеты Виталику, потому что у него «переработки».
Сережа рассмеялся и потянулся за моей рукой. В квартире было тепло. Но самое главное — тепло было внутри. Потому что иногда, чтобы тебя услышали, нужно просто перестать быть удобной и позволить миру вокруг немножко замерзнуть.
— Моя зарплата будет находиться у меня, а не у тебя или твоей матери! Ты меня понял?! Так что больше не смей об этом заикаться