За окном старой московской пятиэтажки бушевал май. Черемуха ломилась в стекло, обсыпая подоконник белыми лепестками, похожими на конфетти. В комнате пахло ванилью и новым текстилем — на спинке дивана, бережно расправленное, висело свадебное платье. Не пышное, не «бабье на чайнике», а изящное, цвета топленого молока, с тонким вологодским кружевом по подолу.
Марина коснулась ткани кончиками пальцев. Ей было тридцать два, и она давно перестала ждать принцев. Но Вадим появился в ее жизни так вовремя и так правильно, что она поверила: это награда за годы одиночества и тихой работы в библиотеке. Вадим был надежным. Он пах деревом и хорошим табаком, работал инженером и умел чинить всё — от потекшего крана до настроения.
Дверь хлопнула. Марина вздрогнула, но улыбнулась.
— Вадик? Ты рано сегодня. Я как раз хотела примерить туфли…
Вадим вошел в комнату, не разуваясь. Его лицо, обычно спокойное и даже немного медлительное, сейчас казалось застывшей маской. Он не смотрел на платье. Он смотрел на Марину так, будто видел перед собой не невесту, а сложную задачу по геометрии.
— Нам нужно серьезно поговорить, Марин. Сядь.
Марина присела на край дивана, инстинктивно прикрыв собой кружевной подол. Сердце кольнуло нехорошим предчувствием.
— Что случилось? С мамой что-то? Тамара Петровна заболела?
Тамара Петровна, будущая свекровь, была женщиной «старой закалки». Она работала в регистратуре поликлиники и обладала талантом заставлять людей чувствовать себя виноватыми просто за факт их существования. Марина старалась ей угодить: пекла пироги, дарила пуховые платки, слушала бесконечные жалобы на давление.
— С мамой всё в порядке, — Вадим выдохнул и присел на стул напротив. — Но мама беспокоится. О будущем. О нашем с тобой общем будущем.
— И что не так с нашим будущим? — Марина попыталась пошутить, но голос предательски дрогнул. — Мы же в субботу расписываемся. Квартира у нас есть, работа тоже…
— Вот о квартире и речь, — Вадим перебил её, и его голос стал жестким, чеканным. — Марин, ты же понимаешь, что эта квартира — твоё наследство от бабушки. До свадьбы. По закону она — только твоя. И если, не дай Бог, что… я остаюсь на улице. Мама говорит, это несправедливо. Я буду вкладывать в ремонт, я буду здесь жить, тратить свои силы.
— Но, Вадик… — Марина растерянно обвела глазами уютную гостиную. — Это же мой дом. Бабушка хотела, чтобы я была защищена. Зачем нам сейчас об этом думать?
Вадим встал и заходил по комнате. Он вдруг показался ей чужим, каким-то угловатым и неприятным.
— Мама права. В семье всё должно быть общим. Но чтобы у неё сердце было спокойно, чтобы она знала, что её сын не «примак» на птичьих правах, мы решили…
Он остановился прямо перед ней.
— Ты должна переписать квартиру на неё. На Тамару Петровну. Оформить дарственную. Завтра же.
Марина замолчала. Ей показалось, что из комнаты внезапно выкачали весь кислород. Она смотрела на Вадима и не узнавала его. Где тот человек, который дарил ей подснежники в марте? Где тот мужчина, который обещал быть её опорой?
— Ты шутишь? — шепотом спросила она. — Переписать квартиру на твою маму? Женщине, которая меня, честно говоря, недолюбливает?
— Она тебя любит! — рявкнул Вадим. — Она просто хочет гарантий! Она жизнь на меня положила, и я не позволю ей нервничать. Или так, или…
Он сделал паузу, которая показалась Марине вечностью. В тишине было слышно, как тикают настенные часы — подарок той самой бабушки.
— Или что, Вадим?
— Или я отменяю свадьбу. Я не пойду в загс с женщиной, которая мне не доверяет и жалеет какие-то метры для моей семьи. У тебя есть вечер, чтобы подумать. Утром я жду ответа.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что платье на диване качнулось, словно от ветра.
Марина осталась сидеть в темноте. Наступающие сумерки окрасили комнату в серые тона. Белое платье теперь казалось не символом чистоты, а саваном для её надежд. Она вспомнила, как Тамара Петровна на прошлом чаепитии вскользь заметила: «Хорошая квартирка, потолки высокие, только обои бы сменить… на мой вкус».
Тогда Марина пропустила это мимо ушей. Теперь же пазл сложился в страшную, циничную картинку. Это не была любовь. Это была осада крепости. И главным трофеем была не она, Марина, а две комнаты в кирпичном доме у метро «Сокольники».
Она встала, подошла к окну и открыла форточку. Запах черемухи стал резким, почти удушливым. Марина знала одно: если она сейчас сдастся, она потеряет не только квартиру. Она потеряет себя.
Но как отменить всё? Гости приглашены, ресторан оплачен (на её, кстати, сбережения), платье куплено… Страх перед «что скажут люди» на мгновение парализовал её. А потом она вспомнила бабушку. Бабу Нелю, которая пережила войну, восстановила этот дом и всегда говорила: «Маришка, никогда не позволяй мужчине вытирать об тебя ноги, даже если на нем самый чистый костюм».
Марина вытерла слезы, которые сама не заметила. В её глазах появилось что-то новое — холодный, ясный блеск. Она подошла к телефону и набрала номер своей лучшей подруги Кати, которая работала адвокатом.
— Кать? Прости, что поздно. Мне нужна твоя помощь. Нет, никто не умер. Хуже. Мне нужно составить один документ… но не тот, о котором ты думаешь.
В ту ночь Марина не спала. Она складывала вещи Вадима в большие мусорные мешки. Делала это аккуратно, без злобы, просто освобождая пространство. Его бритва, его любимая кружка, стопка выглаженных ею рубашек. Каждый предмет словно отрывался от её сердца с мясом, но с каждым мешком ей становилось легче дышать.
Утром, когда первый луч солнца упал на кружево свадебного платья, Марина поняла: свадьба обязательно состоится. Но это будет совсем другой праздник.
Утро выдалось пронзительно ясным. Солнце бесцеремонно врывалось в окна, подсвечивая каждую пылинку в воздухе, словно выставляя напоказ всё то, что Марина пыталась скрыть за уютными шторами своего благополучия. Она не спала ни минуты, но усталости не чувствовала — только странную, звенящую пустоту внутри, как в пустом колодце.
В семь утра в дверь позвонили. Коротко, властно — так звонила только Тамара Петровна. Марина поправила халат, глотнула остывший кофе и пошла открывать.
На пороге стоял «семейный подряд». Вадим, чисто выбритый, в своей лучшей рубашке, и его мать — в строгом синем костюме, с сумочкой, прижатой к животу, словно щит. На лице Тамары Петровны застыло выражение скорбного торжества.
— Здравствуй, Марина, — пропела она, проходя в прихожую без приглашения. — Вадик сказал, у вас вчера вышел… недотык. Мы решили прийти, обсудить всё по-семейному. Утро вечера мудренее, правда?
Вадим прятал глаза. Он прошел следом, неловко топчась на коврике.
— Марин, ну что? Подумала? Мама уже и нотариуса знакомого набрала, нас примут без очереди. Сделаем всё быстро, до свадьбы успеем.
Марина смотрела на них как на персонажей дурного кино. Она молча прошла на кухню, поставила на стол три чашки.
— Садитесь. Раз принесли ультиматум, давайте его хотя бы обсудим под чай.
Тамара Петровна по-хозяйски устроилась в угловом диванчике — том самом, который Марина выбирала два месяца, вымеряя каждый сантиметр.
— Мариш, ты пойми, — начала свекровь, вкрадчиво понизив голос. — Мы же тебе добра желаем. Жизнь — штука сложная. А ну как ты… ну, мало ли, характер проявишь? Или Вадика обидишь? А квартира — это гарант. Мой сын в эту семью входит с чистым сердцем, а ты за метры цепляешься. Разве это любовь?
— Любовь, Тамара Петровна, — это когда не требуют у невесты переписать имущество на постороннюю женщину за три дня до венчания, — спокойно ответила Марина.
Вадим вспыхнул.
— Марина! Мама не посторонняя! Она — моя мать! И если ты её не уважаешь, если ты ставишь свои амбиции выше нашего союза…
— То свадьбы не будет? — Марина посмотрела ему прямо в глаза. — Ты это хотел сказать?
Вадим замялся. Он привык, что Марина всегда шла на компромисс. Она уступала в выборе цвета занавесок, соглашалась ехать на выходные на дачу к его матери вместо похода в театр, она всегда была «сглаживающим углы» элементом. Он был уверен, что и сейчас она поплачет, посопротивляется, но страх потерять его и остаться «старой девой» перевесит.
— Да, — твердо сказал Вадим. — Моё слово — кремень. Или ты доверяешь нашей семье полностью, или… ищи себе другого дурака, который будет жить в твоей крепости на птичьих правах.
В кухне повисла тишина. Было слышно, как на плите закипает чайник, издавая тонкий, надрывный свист.
— Хорошо, — Марина встала. — Вадим, ты прав. Нам нужны гарантии. И я подготовила документ.
Глаза Тамары Петровны хищно блеснули. Она выпрямила спину, предвкушая победу. Вадим облегченно выдохнул, на его губах даже промелькнула самодовольная усмешка.
— Вот видишь, мамуль, я же говорил — она разумная девочка. Давай, Марин, что там за бумага? Мы сейчас глянем и поедем в контору.
Марина вышла в комнату и вернулась с плотным конвертом. Она положила его на стол перед Вадимом.
— Читайте. Это проект нашего… соглашения.
Вадим нетерпеливо вскрыл конверт. Тамара Петровна придвинулась ближе, надев очки в роговой оправе. Но чем дольше они читали, тем сильнее менялись их лица. Улыбка Вадима медленно сползла, сменившись выражением крайнего недоумения, а лицо Тамары Петровны начало приобретать багровый оттенок.
— Что это за… шутки? — прохрипел Вадим. — «Опись имущества, принадлежащего Вадиму Скворцову, подлежащего немедленному вывозу»? Марин, ты в своем уме?
— Читай дальше, — холодно посоветовала Марина.
— «Список расходов на подготовку к торжеству, подлежащих возмещению в пятидневный срок… Стоимость банкета — пополам, аренда лимузина — полностью на сторону жениха, так как это была инициатива Тамары Петровны… Стоимость свадебного платья…» — Вадим запнулся. — Ты что, выставляешь мне счет?
— Нет, Вадик. Я просто приняла твой вызов. Ты сказал: «или квартира на маму, или отмена свадьбы». Я выбираю второй вариант. Свадьбы не будет. А раз инициатор разрыва ты — причем по причине, которую любой суд и любой здравый человек назовет шантажом — то будь добр, оплати убытки.
Тамара Петровна вскочила, её сумочка с грохотом упала на пол.
— Да как ты смеешь! Мой сын на тебя лучшие полтора года потратил! Он тебе ремонт помогал делать! Он тебе полку в ванной прибил!
— Полку я учла, — кивнула Марина, сохраняя ледяное спокойствие. — Вычла пятьсот рублей из стоимости его обедов, которые я готовила ежедневно. Если хотите, можем провести полную калькуляцию с учетом амортизации моих нервных клеток.
Вадим смотрел на Марину и не узнавал её. Перед ним сидела не та тихая библиотекарша, которая краснела от его комплиментов. Перед ним была женщина, которая только что сожгла мост, по которому он собирался въехать в комфортную жизнь.
— Ты… ты серьезно? — выдавил он. — Из-за какой-то квартиры? Ты рушишь нашу любовь из-за кирпичей?
— Нет, Вадим. Это ты рушишь нашу жизнь из-за своей несамостоятельности и жадности. Ты не мужчину из себя строишь, а маминого исполнителя. И знаешь, что самое смешное? Я ведь действительно тебя любила. Я думала, что за твоей медлительностью скрывается глубина. А там оказалась только мамина регистратура.
— Ах ты… хабалка! — взвизгнула Тамара Петровна. — Пойдем, Вадик! Мы найдем тебе нормальную девочку, с квартирой и без таких закидонов! Посмотрим, как ты одна куковать будешь в своих хоромах! Кому ты нужна в тридцать с хвостиком, сухарь книжный!
Они начали спешно собираться. Вадим хватал свои пакеты, которые Марина предусмотрительно выставила в коридор ночью. Он злился, краснел, что-то бормотал про «женскую коварность», но в его глазах читался страх. Он вдруг понял, что возвращается в мамину однокомнатную хрущевку, где диван продавлен, а на завтрак — бесконечные поучения.
Когда за ними захлопнулась дверь, Марина не упала на пол и не разрыдалась. Она подошла к окну. На улице по-прежнему цвела черемуха.
Она взяла телефон и позвонила в ресторан.
— Здравствуйте. Это Марина Кравцова. По поводу банкета на субботу… Нет, я не отменяю. Я хочу изменить формат. Будет «Вечеринка освобождения». Да, меню оставим, но уберите свадебный торт. Замените его на большой пирог с брусникой. И никакой живой музыки — только мой плейлист.
Она положила трубку и посмотрела на свадебное платье. Оно всё еще висело на диване. Красивое, кружевное, ни в чем не виноватое.
Марина подошла к нему, сняла чехол и решительно надела на себя. Оно сидело идеально. Она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела красивая, сильная женщина.
— Ну что, Марина Николаевна, — прошептала она себе. — Невеста без места — это не страшно. Страшно — это когда место в твоем доме занято тем, кто тебя не стоит.
В этот момент зазвонил телефон. Номер был незнакомый.
— Алло?
— Марина? Добрый день. Это Алексей, брат вашей подруги Кати. Помните, мы виделись на её дне рождения? Катя сказала… в общем, она сказала, что у вас в субботу освободился вечер, и вам может понадобиться компания для похода на выставку старых автомобилей, о которой вы мечтали. Я знаю, это звучит странно, учитывая… ну, подготовку. Но если вдруг всё изменится — я буду рад.
Марина улыбнулась. Впервые за эти сутки — искренне и тепло.
— Знаете, Алексей… Всё уже изменилось. Но в субботу у меня будет праздник. Приходите в семь в «Старый дворик». Будем есть брусничный пирог и праздновать жизнь.
Она положила трубку. На душе было легко, как никогда. Впереди была целая жизнь — без ультиматумов, без чужих матерей в её постели и без страха за свои «метры».
Суббота наступила внезапно, умытая коротким майским ливнем. Воздух в Москве стал хрустальным, а асфальт блестел, как новенькая монета. Марина проснулась не от тревожного звонка будильника, а от того, что луч солнца щекотал ей щеку. Впервые за долгое время у неё не давило в груди. Не нужно было судорожно проверять список гостей, созваниваться с флористом или выслушивать очередное наставление Тамары Петровны о том, что «холодец на свадьбе — это лицо хозяйки».
Она встала, заварила себе крепкий кофе с корицей и долго смотрела на свадебное платье. Оно всё еще висело на плечиках, сияя своей белизной. Марина усмехнулась. Нет, она не собиралась его рвать, сжигать или выбрасывать в мусоропровод, как героини дешевых драм. Это платье стоило три её зарплаты, и оно было чертовски красивым.
Она достала портновские ножницы. Чик-чик — и длинный подол с вологодским кружевом мягко опустился на ковер. Еще несколько точных движений, и чопорный свадебный наряд превратился в дерзкое коктейльное платье чуть выше колена. Марина подшила край на скорую руку, приколола к плечу крупную брошь в виде серебряной стрекозы — подарок бабушки — и посмотрела в зеркало.
— Ну вот, — шепнула она своему отражению. — Теперь это платье про жизнь, а не про жертвенный алтарь.
Ресторан «Старый дворик» встретил её уютным полумраком и запахом печеного теста. Администратор, дородная женщина по имени Елена, поначалу смотрела на Марину с сочувствием, которое обычно приберегают для погорельцев.
— Мариночка, деточка, — шепнула она, принимая у неё сумочку. — Мы всё подготовили. Торт отменили, как вы просили. Но, может, не надо? Сердце же разрывается…
— Елена свет-Ивановна, — Марина лучезарно улыбнулась. — Сердце разрывается, когда в него плюют. А когда из него выносят мусор — это генеральная уборка. Несите пирог! И побольше льда для шампанского.
Гости начали собираться к семи. Катя, лучшая подруга, пришла первой. Она влетела в зал, готовая рыдать вместе с Мариной и проклинать всех мужчин до седьмого колена, но остановилась как вкопанная, увидев подругу в укороченном платье с бокалом игристого в руке.
— Маш… ты как? — Катя подозрительно прищурилась. — Ты в шоке? У тебя истерика?
— У меня детокс, Катюша, — Марина обняла подругу. — Садись. Сегодня мы празднуем то, что я не совершила самую большую ошибку в своей жизни.
Вскоре подтянулись коллеги из библиотеки, пара школьных друзей и, наконец, Алексей — Катин брат. Он вошел, неся огромный букет нежных садовых пионов. Алексей был совсем не похож на Вадима. В его облике не было этой тяжеловесной основательности, которая раньше казалась Марине надежностью. Он был легким, с цепким взглядом умных глаз и какими-то удивительно добрыми морщинками в уголках губ.
— Я боялся, что ошибся адресом, — честно признался он, протягивая цветы. — Катя сказала, что свадьбы не будет, но я не ожидал увидеть здесь… самую красивую женщину города в самом счастливом настроении.
— Это праздник освобождения, Алексей. Присаживайтесь, скоро подадут пирог.
Вечер шел на удивление тепло. Не было пошлых конкурсов, криков «Горько!» и неловких тостов от дальних родственников. Люди просто разговаривали, смеялись и ели невероятно вкусный брусничный пирог, который кислил ровно настолько, чтобы подчеркнуть сладость момента.
В разгар веселья входная дверь ресторана распахнулась с таким грохотом, будто её вышибли ногой. На пороге возник Вадим.
Он выглядел жалко. Рубашка помята, волосы растрепаны, в глазах — горючая смесь ярости и растерянности. За его спиной, как верная тень, маячила Тамара Петровна, вооруженная своим неизменным ридикюлем.
В зале воцарилась тишина. Музыка (легкий джаз, который выбрала Марина) продолжала играть, создавая сюрреалистичный фон для этой сцены.
— Ты… ты что здесь устроила? — закричал Вадим, продираясь к центральному столу. — Ты пируешь? На мои деньги?! Мама, посмотри на неё! Она профукивает наш бюджет с какими-то мужиками!
Марина медленно поставила бокал на стол. Она чувствовала, как внутри закипает не гнев, а брезгливость.
— Вадим, во-первых, бюджет здесь мой. Ты не вложил в этот вечер ни копейки, кроме тех пятисот рублей, которые я тебе еще должна за прибитую полку. Во-вторых, мы с тобой чужие люди. Уходи.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула Тамара Петровна, выходя вперед. — Ты опозорила моего сына! Нам соседи звонят, спрашивают, почему свадьбы нет! Ты должна покаяться, дура! Мы пришли дать тебе последний шанс. Вадик согласен тебя простить, если ты прямо сейчас, при свидетелях, подпишешь обязательство…
— Какое обязательство, Тамара Петровна? — Марина встала, и в её росте, в её осанке было столько достоинства, что свекровь невольно отшатнулась. — О том, что я обязуюсь быть вашей рабыней и спонсором вашей старости?
— Марин, ну хватит, — Вадим попытался сменить тон на более мягкий, но вышло фальшиво. — Мы же погорячились. Мама просто волнуется. Давай выгоняй всех этих бездельников, и поедем домой. Завтра в загс успеем, я договорился, там тетя Люся дежурит…
Алексей, который до этого спокойно сидел рядом, поднялся со стула. Он не был атлетом, но в его спокойствии чувствовалась сила человека, который точно знает, где правда.
— Молодой человек, — негромко сказал он. — Девушка ясно дала понять: вы здесь лишний. И ваша мама — тоже. Не заставляйте меня вызывать охрану или… помогать вам выйти самостоятельно.
— А ты еще кто такой? — Вадим петушился, но заметно сдал назад, оценив ширину плеч Алексея. — Очередной претендент на чужие метры?
— Я — тот, кто умеет ценить женщину, а не её жилплощадь, — отрезал Алексей.
Марина посмотрела на Вадима. Ей вдруг стало его по-человечески жаль. Он ведь так и не понял, что произошло. Для него мир всё еще крутился вокруг «гарантий», «справедливости» и маминого одобрения. Он никогда не узнает, каково это — просто любить, не выставляя счетов.
— Уходи, Вадим. И забирай свою маму. У неё, кажется, давление поднялось, лицо совсем багровое.
Тамара Петровна и правда выглядела неважно. Она схватила сына за рукав.
— Пойдем, Вадик! Пойдем отсюда! Тут вертеп какой-то! Эта женщина тебя недостойна! Она… она библиотекарша! Тьфу!
Когда дверь за ними закрылась — на этот раз окончательно — в зале раздался дружный вздох облегчения, а потом — аплодисменты. Катя вскочила с места:
— За новую жизнь! За Марину!
Ближе к полуночи гости начали расходиться. Алексей вызвался проводить Марину до дома. Они шли по ночной Москве, и воздух пах сиренью, которая сменила отцветающую черемуху.
— Знаете, Марина, — сказал Алексей, когда они подошли к её подъезду. — Я ведь действительно хотел пригласить вас на выставку машин. Но сейчас я думаю… может, начнем с чего-то более простого? Например, с прогулки в парке завтра утром? Без нотариусов и долгосрочных планов. Просто кофе и весна.
Марина посмотрела на свои окна. Там, на пятом этаже, была её крепость. Её тихий, уютный мир, который она едва не разрушила собственными руками. Теперь там было пусто, но эта пустота была целебной.
— Знаете, Алексей… — она улыбнулась. — Я с удовольствием. Но только если кофе будет без сахара. Я за эти дни и так переела сладких обещаний.
Она вошла в подъезд, поднялась к себе и первым делом открыла окна настежь. В квартире пахло чистотой. Свадебное платье, теперь короткое и легкое, висело на дверце шкафа. Марина провела рукой по ткани.
Она знала: завтра будет новый день. Возможно, в нем будет Алексей, а возможно — только она сама и её книги. И оба этих варианта были прекрасны. Потому что теперь она точно знала цену своей подписи и своего «да». И это была самая дорогая валюта в мире — её собственная свобода.
Марина легла в постель, укрылась прохладной простыней и заснула мгновенно. Ей снилось, что она летит над Москвой, и кружева её платья превращаются в белые крылья, которые несут её всё выше и выше, туда, где нет ультиматумов, а есть только бесконечное, чистое небо.
Приехала пораньше из командировки, но муж с сестрой не были готовы к такому повороту