Меня зовут Елена, мне тридцать семь лет. Живу в Москве, работаю руководителем отдела маркетинга в крупной компании. Зарабатываю хорошо, но каждую копейку привыкла считать, потому что знаю цену деньгам. Моя история началась во вторник, в обычный осенний вечер, когда за окном моросил дождь, а на плите остывал ужин.
С мужем Дмитрием мы живём десять лет. Квартира наша, трёхкомнатная, в хорошем районе — это родители отдали нам, когда поженились, а сами уехали в Подмосковье, в частный дом. Димка работает менеджером в логистической компании, зарплата средняя, но стабильная. Жили мы, в общем-то, нормально. До того самого вечера.
Я этот вечер буду помнить до самой смерти.
В тот день я вернулась с работы поздно, около восьми. Голова гудела после совещания, под глазами залегли тени — последние две недели готовили годовой отчёт, я вымоталась так, что к вечеру едва держалась на ногах. Быстро разогрела ужин, накрыла на стол. Димка сидел в телефоне, пил чай и смотрел какой-то ролик.
— Ужинать будешь? — спросила я, ставя тарелку с котлетами.
— Ага, сейчас, — ответил он, даже не поднимая глаз.
И тут в прихожей зазвенел звонок. Я пошла открывать, никого не ждя. Открыла дверь — на пороге стояла Валентина Ивановна, моя свекровь. В руках пакет с яблоками, на лице широкая улыбка, в глазах какая-то настороженность. Свекровь улыбалась всегда только глазами, губы при этом оставались напряжёнными, и от этого её улыбка всегда казалась мне фальшивой.
— Леночка, здравствуй, милая! Я тут мимо проходила, думаю, дай зайду. Яблочки вам принесла, свои, садовые.
Она вошла, разулась, повесила пальто в прихожей и прошествовала на кухню. Валентина Ивановна — женщина крупная, властная, с громким голосом и привычкой командовать. Раньше она работала начальницей в жилищном управлении, и привычка распоряжаться осталась у неё навсегда.
— Димон, сынок, привет! — она чмокнула его в щёку и села на табуретку. — Чайку мне налейте, что ли. Погода-то какая мерзкая.
Я налила ей чай, поставила перед ней чашку. Сама присела к столу, чувствуя, как от усталости ломит спину. Валентина Ивановна принялась рассказывать про свои дела, про соседку, которая упала и сломала шейку бедра, про цены в аптеках, про то, что скоро зима и надо бы резину на машине поменять. Я слушала вполуха, кивала, пила чай.
Разговор шёл обычный, ни о чём. Но я чувствовала какое-то напряжение. Валентина Ивановна слишком часто поглядывала на сына, потом на меня, словно ждала чего-то. Димка молчал, уткнувшись в телефон.
И тут, когда я уже собралась мыть посуду, свекровь полезла в свою огромную сумку. Она долго копалась там, гремела ключами, кошельками, косметичками, и наконец достала плотный белый конверт. Положила его на стол передо мной.
— Леночка, вот, — сказала она, и голос её стал каким-то особенно сладким. — Я уже всё заказала. Банкетный зал в «Золотом фазане», стол на пятьдесят человек, живая музыка, фотограф. Всё, как ты любишь. Мне чек отдали, я сразу к вам.
Я смотрела на конверт и ничего не понимала.
— Что это? — спросила я.
— Открой, посмотри.
Я открыла конверт. Внутри лежал счёт из ресторана на предоплату. Сумма была прописана и цифрами, и прописью: семьсот тысяч рублей ровно. У меня внутри всё оборвалось. Я перевела взгляд на свекровь. Она улыбалась своей натянутой улыбкой.
— Это на мой юбилей, Леночка. Шестьдесят лет — дата серьёзная. Я хочу отметить по-человечески. Димон сказал, что вы поможете.
Я медленно повернула голову к мужу. Димка сидел, уставившись в свою чашку. Он не поднимал глаз. Молчал. Щёки у него слегка покраснели, он мял в пальцах салфетку.
— Дима? — спросила я тихо.
Он молчал.
— Сын сказал, что ты оплатишь, — повторила Валентина Ивановна, и в голосе её зазвучали металлические нотки. — Я уже всё заказала. Людям обещала. Отказываться нельзя.
У меня в голове стучало: семьсот тысяч. Семьсот тысяч рублей. Это моя зарплата за два с половиной месяца. Это ремонт в ванной, который мы откладывали два года. Это новая стиральная машина и посудомойка, и ещё на отпуск осталось бы. И всё это просто так — отдать на банкет для пятидесяти человек, половину из которых я видела раз в жизни.
Я смотрела на свекровь. Она смотрела на меня. В её глазах читалось: «Ну что, слабо?»
Я перевела взгляд на мужа. Он так и сидел, уткнувшись в чашку, и молчал, молчал, молчал.
В комнате повисла тишина, только часы на стене тикали. Я взяла чек, ещё раз посмотрела на него, потом аккуратно сложила обратно в конверт.
— Хорошо, Валентина Ивановна, — сказала я как можно спокойнее. — Я подумаю.
Свекровь на мгновение опешила. Она явно ждала другой реакции — может, скандала, может, немедленного согласия. Но не такого спокойного ответа.
— Ну… думай, конечно, — протянула она. — Только недолго, а то предоплату вносить надо. Счёт уже выставлен.
Она допила чай, поднялась, оделась и ушла. Я закрыла за ней дверь и прислонилась к косяку. В коридоре горел тусклый свет, пахло её духами — тяжёлыми, приторными.
Я вернулась на кухню. Димка сидел на том же месте, в той же позе. Чай в его чашке давно остыл.
— Дима, — сказала я. — Подними на меня глаза.
Он поднял. Глаза у него были виноватые, как у нашкодившего щенка.
— Ты можешь мне объяснить, что это было?
— Лен, ну это мама… — начал он.
— Мама? — перебила я. — Твоя мама пришла и положила передо мной счёт на семьсот тысяч. Сказала, что ты сказал, что я оплачу. Ты действительно это сказал?
Он молчал. Потом выдавил:
— Ну она спросила, поможем ли мы. Я сказал, что подумаем. А она, видимо, уже заказала…
— Она заказала! — воскликнула я. — А ты молчал! Ты сидел и молчал, как рыба! Почему ты сразу не сказал, что это не обсуждалось?
— Лен, ну не при детях же…
— При каких детях? Твоя мать — не ребёнок! Она взрослая женщина!
Мы ссорились до часу ночи. Димка твердил одно: это его мать, ей шестьдесят лет, она хочет отметить юбилей, нельзя же её обижать. Я говорила про деньги, про то, что у нас своих планов полно, про то, что её юбилей — не наша обязанность, тем более за такие деньги. Он огрызался, потом замолкал, потом снова начинал.
В конце концов он встал, взял подушку и пошёл в гостиную.
— Делай что хочешь, — бросил он на пороге. — Только не позорь меня перед роднёй.
И ушёл.
Я осталась одна на кухне. На столе лежал белый конверт. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Не на свекровь даже — на него. На его слабость, на его молчание, на то, что в трудную минуту он просто ушёл, оставив меня разбираться с его матерью.
Я взяла телефон. В интернете забила название ресторана — «Золотой фазан». Ресторан оказался дорогим, пафосным, в центре. Банкет на пятьдесят человек с музыкой и фотографом — да, семьсот тысяч ещё дёшево. Она, видимо, выбрала самый простой вариант.
Я отложила телефон и долго сидела, глядя в темноту за окном. Где-то там, в ночи, спала Валентина Ивановна, уверенная, что я оплачу её юбилей. Где-то в гостиной спал мой муж, который предал меня своим молчанием. А я сидела на кухне и думала, что делать дальше.
В голове начал созревать план. Я не знала ещё какой, но одно знала точно: просто так я эти деньги не отдам.
Утром я проснулась разбитая. Димка уже ушёл на работу — на столе стояла пустая чашка из-под кофе, лежала записка: «Я вечером позвоню». Я скомкала записку и выбросила в ведро.
На работе я думала только об одном. Сидела на совещании, смотрела в презентацию, а перед глазами стоял белый конверт. Семьсот тысяч. Я считала и пересчитывала. Моя зарплата — двести восемьдесят тысяч в месяц после вычета налогов. Димкина — сто двадцать. Квартплата — пятнадцать тысяч. Кредит за машину — двадцать пять тысяч. Продукты, бензин, одежда, развлечения. Мы откладывали в месяц тысяч пятьдесят, если повезёт. Получалось, что семьсот тысяч — это почти полтора года накоплений.
Я позвонила Димке в обед. Он взял трубку после пятого гудка.
— Привет, — сказал устало.
— Привет. Ты мне можешь объяснить, почему твоя мать решила, что мы обязаны оплатить её юбилей?
— Лен, давай не начинай…
— Нет, давай начнём. Я хочу понять.
Он вздохнул.
— Мама просто хочет хорошо отметить. Она же одна, отец умер, она хочет собрать всех родственников. Для неё это важно.
— Для меня тоже важно, — сказала я. — Важно, почему ты решаешь такие вопросы без меня. У нас общий бюджет, Дима. Мы вместе копим деньги на общие цели.
— Я ничего не решал, — огрызнулся он. — Она спросила, я сказал, что подумаем. А она уже заказала. Что я могу сделать?
— Ты мог бы сказать ей сразу, что надо посоветоваться со мной. Ты мог бы поддержать меня вчера, когда она положила этот чек. Но ты молчал.
— Я не хотел при ней ссориться.
— А при мне, значит, можно молчать?
Мы проговорили ещё минут десять, но без толку. Димка упёрся: мама, традиции, нельзя обижать. Я упёрлась: деньги, справедливость, уважение. Мы говорили на разных языках.
Вечером он пришёл с работы, мы поужинали молча, разошлись по разным комнатам. Я сидела в спальне, листала ленту в телефоне, но не видела ничего. В голове крутилась одна мысль: почему я должна платить? Почему он не может настоять на своём?
Я вспомнила, как мы начинали. Димка был другим — весёлым, решительным, смелым. Мы познакомились на отдыхе, он ухаживал красиво, цветы, рестораны, сюрпризы. А потом, когда переехали ко мне, в мою квартиру, когда началась бытовуха, он как-то сдулся. Стал мягче, уступчивее. С работы приходил уставший, ложился на диван, листал телефон. Я тащила на себе всё: ремонты, покупки, организацию отпусков. Он только соглашался или не соглашался.
И теперь, когда надо было постоять за нашу семью, за наши деньги, он снова промолчал. Отдал всё на откуп матери.
Я лежала и смотрела в потолок. Рядом на тумбочке лежал тот самый конверт. Я взяла его, открыла, перечитала счёт. Ресторан «Золотой фазан», дата — через три недели, суббота, предоплата триста пятьдесят тысяч, остальное после банкета. Внизу стояла подпись администратора.
Я представила, как приду туда, сяду за стол среди чужих людей, буду улыбаться и слушать тосты в честь женщины, которая никогда меня не любила. Которая при каждом удобном случае напоминала, что я «недостаточно хороша» для её сына. Которая обсуждала меня с его сестрой, а однажды я случайно услышала, как она говорила по телефону: «Ленка наша командует, квартиру Димкину под себя гребёт».
Димкину квартиру. Это она так про нашу квартиру говорила. Про ту, что мои родители нам отдали.
Злость поднялась такая, что я села на кровати. Нет, решила я. Так просто это не оставлю. Я не буду скандалить, не буду кричать. Я сделаю по-другому.
Я не знала ещё как, но знала точно: я должна понять, почему эта женщина так себя ведёт. Почему она считает, что я ей должна. Что стоит за этой уверенностью? Просто жадность? Или что-то ещё?
Я включила ноутбук и начала собирать информацию. Прошерстила страницу свекрови в соцсетях, посмотрела её друзей, фотографии. Ничего особенного. Обычная пенсионерка, любит выкладывать фото цветов и пирогов.
Потом зачем-то залезла в старые альбомы — у нас на антресолях хранились коробки с фотографиями, ещё с тех времён, когда не было цифры. Я и сама не знала, что ищу. Просто хотела понять, откуда взялась эта женщина, что сделало её такой.
В коробках была куча старых снимков: Димка маленький, свекровь молодая, свекр — сухой, серьёзный мужчина в очках. Я перебирала фотографии и вдруг наткнулась на одну странную. На ней была Валентина Ивановна, совсем молодая, красивая, с высокой причёской, и рядом с ней стоял мужчина — не свекр. Другой совсем: плотный, улыбающийся, в дорогом костюме. Она держала на руках младенца. На обороте я прочитала надпись, сделанную выцветшими чернилами: «Димочке 1 год. От папы».
Я замерла. От папы? Но папа Димы — Иван Петрович, свекр. А здесь другой мужчина. И подпись «от папы».
Я перевернула фотографию, всмотрелась в лицо мужчины. Ничего особенного, обычное лицо, но что-то в нём было — уверенность, властность, такие люди привыкли командовать.
Я отложила фото и задумалась. Может, это просто друг семьи? Может, «папа» в кавычках, в шутку? Но зачем тогда хранить эту фотографию отдельно? И почему она лежала в самом низу, под другими снимками, спрятанная?
Я не знала ответов. Но теперь у меня появилась зацепка.
Прошло три дня. Я не звонила свекрови, она не звонила мне. Димка ходил мрачный, мы почти не разговаривали. Я чувствовала, что между нами выросла стена.
В пятницу вечером раздался звонок. Я посмотрела на экран — свекровь. Взяла трубку.
— Леночка, привет, — заворковала она. — Ты не занята? Завтра приходите к нам на обед, я Ингу с мужем позвала, тётю Раю из Саратова. Посидим, пообщаемся, заодно про юбилей поговорим.
Я хотела отказаться, но потом подумала: а почему бы и нет? Посмотрю на эту семейку в сборе. Может, пойму что-то.
— Хорошо, — сказала я. — Придём.
Димка удивился, когда я сказала ему, что мы едем к его матери.
Ты уверена? — спросил он осторожно.
— Абсолютно.
В субботу мы приехали к свекрови. Она живёт в старой двушке в спальном районе, в панельной девятиэтажке. Квартира заставлена старой мебелью, на стенах ковры, на полках хрусталь — классика.
В комнате уже сидели Инга, сестра Димки, с мужем Вовиком. Инга — полная копия матери, такая же властная и громкая, только помоложе. Работает бухгалтером в какой-то конторе, вечно жалуется на маленькую зарплату. Вовик — тощий, лысеющий мужик, вечно молчит и кивает. Ещё была тётя Рая из Саратова — мамина сестра, старенькая, тихая, в платочке.
Накрыли стол. Свекровь суетилась, носила тарелки, командовала. Я сидела и молчала, пила чай, наблюдала.
Разговор крутился вокруг обычных тем: у кого что болит, какие цены, кто умер, кто женился. Потом Инга перевела разговор на юбилей.
— Мам, а ты уже всё решила с рестораном? — спросила она, стрельнув глазами в мою сторону.
— Ой, девочки, — всплеснула руками свекровь. — Я уже заказала «Золотой фазан», такой зал красивый! Пятьдесят человек, музыка живая. Леночка с Димой помогают.
Она посмотрела на меня с такой улыбкой, будто я уже подписала чек.
— Помогаем, — кивнула я спокойно.
Инга сразу оживилась.
— Ой, Лен, ты такая молодец! А то мы с Вовиком совсем зашиваемся, ипотека, кредиты, еле концы с концами сводим. А ты у нас успешная, в айти работаешь.
— Я в маркетинге, — поправила я.
— Ну да, ну да. Всё равно круто. Маме повезло с невесткой.
Я смотрела на неё и видела, как она играет. Фальшивая улыбка, фальшивое восхищение. За этим стояло что-то другое.
— Инга, а ты сколько планируешь подарить маме на юбилей? — спросила я в лоб.
Она растерялась.
— Ну… мы подарок приготовили, сертификат в магазин…
— А деньгами? — не отставала я. — Ресторан дорогой, может, скинемся?
Тут вмешалась свекровь.
— Леночка, ну что ты, какие скидываться! Вы с Димой всё оплатите, как договорились. А Инга с Вовиком подарок сделают, им и так тяжело.
— А с чего мы договорились? — спросила я. — Я, кажется, ничего не обещала.
В комнате повисла тишина. Инга переглянулась с матерью. Вовик уткнулся в тарелку. Тётя Рая смотрела на меня с испугом.
— Лена, — голос свекрови стал стальным. — Ты же не отказываешься? Я уже всё заказала. Людей пригласила. Мне шестьдесят лет, я хочу отметить как положено. Димон обещал.
— Димон ничего не обещал, — сказала я, глядя на мужа. — Он сказал, что подумает. Я тоже подумала. Семьсот тысяч — это огромные деньги. У нас свои планы.
— Какие планы? — вскинулась Инга. — Мама одна, она всю жизнь на вас работала, внуков нянчила, а вы для неё семьсот тысяч пожалели?
Я чуть не рассмеялась. Каких внуков? Детей у нас нет. Нянчила она? Да она приезжала раз в месяц, пила чай и учила меня жить.
— Инга, не лезь, — сказала я спокойно. — Это разговор между мной и Валентиной Ивановной.
— Как это не лезь? — завелась Инга. — Это моя мать! Я за неё горой!
— Гора, значит, — усмехнулась я. — А деньгами помочь не хочешь?
— У нас нет!
— А у нас, значит, есть?
Свекровь вдруг заплакала. Слёзы потекли по щекам, она закрыла лицо руками.
— Господи, дожила, — запричитала она. — Сын с невесткой родную мать позорят. Иван Петрович, милый, забрал бы ты меня к себе…
Тётя Рая заохала, кинулась её утешать. Инга метала в меня молнии. Вовик стал что-то бормотать про совесть. Димка сидел красный, как рак, и молчал.
Я вдруг почувствовала себя последней стервой. Со стороны это выглядело так: я, богатая невестка, давлю на бедную старушку, которая хочет всего лишь отметить юбилей. Я почти поверила в это сама.
— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Я оплачу.
Слёзы свекрови высохли мгновенно. Инга довольно улыбнулась. Тётя Рая перекрестилась.
— Вот и хорошо, — сказала свекровь, промокая глаза платком. — Я знала, что ты добрая девочка, Леночка. Димон, налей нам чаю.
Я вышла в коридор, чтобы успокоиться. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Слышала, как за дверью галдят, смеются, обсуждают меню.
— А я же говорила, что этот фраерок её раскрутит, — донеслось из приоткрытой двери кухни. Голос свекрови, тихий, но отчётливый. — Лишь бы квартиру нашу не оттяпала.
Я замерла. Фраерок? Это она про кого? Про меня?
— Мам, тише, — шикнула Инга.
— Да не услышит, они там. А ты смотри, Инга, квартира эта Димкина по праву. Ленка там временно, поняла? Ты моя дочь, ты должна за ним следить.
— Да слежу я, мам.
Я стояла, прижавшись к стене, и не верила своим ушам. Квартира Димкина? Это моя квартира! Моих родителей! А они тут обсуждают, как бы её не «оттяпала»?
Я медленно отошла от двери, надела пальто, вышла на лестничную клетку. Стояла там, смотрела на облупившуюся краску на стенах и пыталась переварить услышанное.
Выходит, вся эта история с юбилеем — не просто просьба. Это проверка. Или даже часть плана. Они считают меня чужой, временной, а квартиру — своей. И Димка? Димка знает?
Я вернулась в квартиру, когда все уже сидели за столом. Села, молча допила чай. Потом мы уехали.
В машине я спросила Димку:
— Твоя мать считает, что наша квартира — твоя?
Он удивился.
— С чего ты взяла?
— Просто спросила.
— Да нет, ерунда. Мама иногда говорит глупости.
— Иногда?
Он не ответил. Мы ехали молча. Я смотрела в окно и думала: что ещё она говорит? И что он знает?
Дома я достала фотографию, которую нашла в коробке. Долго рассматривала того мужчину. «От папы». Кто ты такой? И зачем ты появился в моей жизни?
С понедельника я начала своё расследование. Не потому что хотела насолить свекрови. Просто мне нужно было понять: кто эти люди, с которыми меня связала жизнь? Почему они так себя ведут? Что скрывают?
Я начала с малого — перебрала все старые альбомы, какие были дома. Фотографий того мужчины больше не нашлось. Зато нашлись документы.
На антресолях, в старой картонной коробке, лежали бумаги ещё Димкиных родителей. Свекр, Иван Петрович, умер пять лет назад, и часть его вещей перевезли к нам. Димка хотел выбросить, но я тогда сказала: подожди, разберём потом. И забыла.
Теперь я сидела на полу, вся в пыли, и перебирала старые папки. Трудовые книжки, военные билеты, какие-то справки, свидетельства о рождении. И свидетельство о браке.
Я открыла его и вчиталась в даты. Свекровь и Иван Петрович поженились пятнадцатого июня одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. А Димка родился десятого марта одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего.
Я перечитала ещё раз. Восемьдесят третий — восемьдесят пятый. Разница больше двух лет. Димка родился за два года до свадьбы.
Я отложила свидетельство и задумалась. Мало ли, бывает. Могли расписаться позже, жили гражданским браком. Но тогда почему на фотографии тот мужчина, не Иван Петрович, и подпись «от папы»?
Я полезла дальше. Нашла старую медицинскую карту Димки, его детские прививки. В графе «отец» было написано: «Петров Иван Петрович». А в графе «мать» — «Петрова Валентина Ивановна». Всё чисто.
Но фотография не давала покоя. Я перерыла все коробки, но больше ничего не нашла. Тогда я решила поискать в интернете.
Я знала, что у свекрови есть страница в соцсетях. Я залезла к ней в друзья, пролистала всех подряд. Никого похожего на того мужчину. Тогда я забила в поиск по фамилии — Петровы, Ивановы. Тысячи людей.
Я уже хотела бросить, как вдруг наткнулась на старую фотографию в одной из групп. Группа была посвящена истории города Энгельса, откуда родом свекровь. Кто-то выложил фото коллектива завода — старая чёрно-белая фотография. Я увеличила и ахнула. В третьем ряду стоял тот самый мужчина.
Подпись под фото: «Слесарь-сборщик Виктор Степанович Громов, одна тысяча девятьсот восемьдесят второй год».
Виктор Степанович Громов. Я записала фамилию.
Дальше было проще. Я нашла его в архивах, через сайт с данными о репрессированных и эмигрантах — такие сайты часто ведут энтузиасты. Выяснилось, что Виктор Громов в начале девяностых уехал в Москву, занялся бизнесом, потом в двухтысячных переехал в Санкт-Петербург. Был женат, разведён, есть дочь. Умер в две тысячи двадцатом году.
Я полезла глубже. Нашла статью в местной газете про успешных предпринимателей области. Там было написано, что Громов владел сетью магазинов, потом продал бизнес и уехал. И ещё одна деталь: у него остались счета в одном из старых банков, который не лопнул в девяностые, и наследство до сих пор не востребовано.
Я сидела и смотрела в монитор. Медленно, но верно картина складывалась. Если Виктор Громов — настоящий отец Димы, то Дима — наследник. А свекровь знает об этом. И деньги на юбилей ей нужны не для банкета. Ей нужны деньги, чтобы поехать в Санкт-Петербург, оформить наследство.
Я вспомнила её слова про «фраерка» и квартиру. Если Дима получит наследство, то квартира станет не так важна. Но если наследство получит свекровь, она сможет претендовать и на квартиру. А чтобы получить наследство, надо вступить в права. Для этого нужны деньги на пошлины, на адвокатов, на поездку. Семьсот тысяч — как раз такая сумма.
Я откинулась на спинку стула. В голове шумело. Неужели всё это — ложь? Вся их семья построена на лжи? И Димка? Димка знает? Я посмотрела на часы. Скоро муж придёт с работы. Я убрала документы, закрыла ноутбук. Решила пока ничего не говорить. Нужны доказательства..Но внутри уже всё кипело.
Следующие две недели я жила как в тумане. На работе делала вид, что всё в порядке. Дома улыбалась, разговаривала с Димкой, даже готовила ужин. А сама по ночам сидела в интернете, собирала информацию.
Я нашла дочь Громова, Екатерину, в соцсетях. Написала ей под вымышленным именем, представилась журналисткой, которая пишет статью о предпринимателях девяностых. Катя оказалась разговорчивой. Она рассказала, что отец редко говорил о прошлом, но однажды обмолвился, что у него в другом городе остался сын. Она даже не знала, как его зовут. Отец просил не искать.
Я спросила про наследство. Катя ответила, что там какие-то счета в провинциальном банке, но она не занималась этим, потому что не знает, как подтвердить родство, да и ехать далеко. Банк находится в Саратове, а она в Питере.
Саратов — рядом с Энгельсом, откуда родом свекровь. Всё сходилось.
Я решила проверить ещё одну вещь. Зашла на сайт судебных приставов, ввела фамилию свекрови. Ничего. Потом ввела фамилию Громова. И нашла.
Было открыто наследственное дело номер такой-то. Заявитель — Петрова Валентина Ивановна. Дата обращения — три месяца назад. Дело приостановлено из-за отсутствия документов, подтверждающих родство.
Я присмотрелась. Свекровь пыталась вступить в наследство на имя Громова. Но она не была ему женой, не была родственницей. Значит, она действовала от имени сына? Или от своего имени, но документы не прошли?
Я поняла: ей нужен Дима. Его согласие, его присутствие. А для этого надо, чтобы он поехал с ней. Но Дима работает, у него свои дела. И чтобы уговорить его, нужен повод. Юбилей, например.
Но деньги на поездку, на адвоката, на оформление — это всё стоит денег. И свекровь решила, что эти деньги возьму у меня.
Я закрыла ноутбук и долго сидела в темноте. За окном шумел город, а у меня в голове была пустота. Я не знала, что делать. Рассказать Димке? А если он знает? Если они заодно?
Я вспомнила, как он молчал в тот вечер, когда свекровь принесла чек. Как отводил глаза. Может, он всё знал?
Я решила проверить. На следующий день, когда Димка был на работе, я залезла в его стол. Никогда раньше этого не делала. Но сейчас мне было всё равно.
В столе, под кипой старых бумаг, я нашла конверт. В нём лежало письмо. От свекрови. Датированное двумя месяцами ранее.
«Сынок, я узнала про Громова. Он умер, оставил счета. Ты должен поехать со мной, оформить наследство. Но Ленке пока ни слова. Она чужая, не поймёт. А деньги нам пригодятся. Я всё организую, ты только согласись».
Я перечитала письмо три раза. Потом аккуратно положила обратно.
Значит, он знал. Знал всё это время. И молчал. И смотрел мне в глаза. И спал со мной в одной постели.
Я вышла из комнаты, села на кухне и заплакала. Не от обиды даже — от предательства. Десять лет брака, десять лет я считала его близким человеком, а он хранил от меня такие тайны. И мать его хранила. И они вместе решали, как потратить мои деньги, чтобы получить его наследство.
Вечером пришёл Димка. Я сидела за столом, передо мной лежало письмо.
— Что это? — спросил он, увидев конверт.
— Ты знаешь, что это, — сказала я.
Он побледнел. Сел напротив, молчал долго.
— Лена, я могу объяснить…
— Объясни.
— Я не хотел тебе говорить, потому что… потому что это моё прошлое. Мама просила не рассказывать. Громов — мой биологический отец. Я узнал об этом только недавно, когда она мне сказала.
— Когда?
— Месяца три назад.
— И ты молчал?
— Я не знал, как сказать. Это же всё меняет.
— Ещё как меняет, — сказала я. — Твой отец оставил наследство. Вы с матерью хотите его получить. Для этого вам нужны деньги. И вы решили, что я оплачу ваш юбилей, чтобы у мамы была возможность съездить и оформить документы.
Он уставился на меня.
— Откуда ты…
— Я не дура, Дима. Я всё узнала. Про Громова, про счета, про наследственное дело. И про то, что твоя мать считает меня «фраерком», который должен раскошелиться.
— Она не так сказала…
— Я слышала своими ушами. У вас там семейный совет был, помнишь? Ты сидел и молчал, а они обсуждали, как бы я квартиру не оттяпала. Мою квартиру, Дима. Которую мои родители мне дали.
Он молчал. Сидел и молчал. Как тогда, на кухне, с чашкой в руках.
— Позвони матери, — сказала я. — Прямо сейчас. И спроси у неё при мне: кто мой настоящий отец?
— Лена…
— Звони. Или я позвоню сама и всё расскажу. Про наследство, про её планы, про всё.
Он достал телефон, набрал номер. Включил громкую связь.
— Мам, привет, — сказал он дрожащим голосом. — Скажи мне… кто мой настоящий отец?
В трубке повисла тишина. Потом раздался голос свекрови:
— Ты что, с ума сошёл? Какое ещё настоящий отец? Иван Петрович твой отец.
— Мама, я знаю про Громова. Я нашёл фотографию, письмо. Скажи правду.
Снова тишина. Потом она заговорила — и голос её изменился, стал жёстким, злым.
— Ну и что? Да, Громов твой отец. И что с того? Я для тебя жизнь положила, одна тебя поднимала, Иван Петрович тебя усыновил, а ты теперь мне какие-то вопросы задаёшь?
— Мама, а наследство? Ты хотела, чтобы я поехал оформлять наследство?
— А ты не хочешь? — закричала она. — Там деньги, Дима! Большие деньги! А эта твоя Ленка всё равно нам чужая. Мы свою семью должны поднимать, а не перед ней отчитываться!
— Мама, Лена моя жена…
— Жена? Она тебя использует! Квартиру свою пихает, командует, а ты молчишь. А когда настоящее дело — она же первая откажется помогать. Поэтому я и решила: юбилей она оплатит, а мы тихо съездим, оформим. Никто и не узнает.
Я смотрела на Димку. Он сидел белый как мел.
— Мама, — сказал он тихо. — Ты меня обманывала всю жизнь. А теперь ещё и Лену хотела обмануть.
— Не обманывала, а заботилась! — заверещала свекровь. — Я о тебе заботилась! А она кто? Чужая тётка!
— Она моя жена, — сказал Димка. — И я больше не хочу тебя слышать.
Он нажал отбой и отложил телефон.Мы долго сидели молча. Я смотрела на него, он смотрел в пол.
— Прости меня, — сказал он наконец. — Я дурак. Я должен был тебе сказать. Я боялся.
— Чего боялся?
— Что ты уйдёшь. Что подумаешь, будто я из-за денег. Я правда не знал, как быть. Мама на меня давила, говорила, что это наш шанс, что так надо. А я… я слабый.
Я смотрела на него и видела не мужа, а мальчика. Маленького мальчика, который всю жизнь боялся маму. И вдруг поняла: он не враг. Он просто запутанный человек, которого всю жизнь использовали.
— Что будем делать? — спросила я.
— Не знаю. Но маме я больше не верю.
Я кивнула. В голове уже начал созревать план.
Две недели до юбилея пролетели как один день. Я перевела предоплату в ресторан — триста пятьдесят тысяч. Свекровь звонила, благодарила, приторно улыбалась в трубку. Я отвечала вежливо, но холодно. Димка с ней почти не разговаривал. Она, видимо, думала, что мы поссорились из-за денег, и радовалась.
Мы с Димкой обсуждали всё по ночам. Я показала ему все документы, все ссылки, всю переписку с Катей. Он сидел, читал и качал головой.
— Я не знал, что она такое написала, — сказал он про письмо. — Думал, она просто хочет помочь.
— Помочь себе, — поправила я.
Мы решили, что на юбилее будет сюрприз. Димка должен был взять слово и сказать всё, что думает. Я подготовила документы, нашла адвоката, который подтвердил: наследство может получить только Дима, свекровь не имеет прав, если не докажет, что была на иждивении. Но она не была.
Димка решил отказаться от наследства в пользу тёти Раи. Той самой, из Саратова, которая всю жизнь помогала его матери, нянчила его, таскала гостинцы. Она сейчас болела, денег на лечение не было. Свекровь о ней даже не вспоминала.
— Она заслужила, — сказал Димка. — А мать пусть знает.
Я согласилась.
День юбилея настал. «Золотой фазан» сверкал огнями. Мы приехали заранее. Я оделась скромно, но дорого. Димка был в костюме, но выглядел напряжённым.
Гости собирались. Инга с Вовиком, какие-то дальние родственники, соседи, старые друзья свекрови. Тётя Рая приехала, сидела в уголке, тихая и грустная. Я подошла к ней, поговорила, узнала про её болезнь. Всё подтвердилось — нужны были деньги на операцию.
Свекровь была в ударе. В новом платье, с высокой причёской, она принимала комплименты, сияла, командовала официантами. Подходила ко мне, чмокала в щёку, шептала: «Спасибо, Леночка, ты настоящая».
Я улыбалась в ответ.
Наконец подали горячее. Тамада затянул свои тосты. Потом начались поздравления от родственников. Все говорили, какая Валентина Ивановна замечательная, как она всех любит, как заботится.
Потом слово взял Димка. Он поднялся, постучал вилкой по бокалу.
— Можно мне сказать?
Все затихли. Свекровь улыбалась, ожидая комплиментов.
— Мама, — начал Димка. — Я хочу тебя поздравить. Шестьдесят лет — серьёзная дата. Ты много сделала для меня, я это помню. Но сегодня я хочу сказать правду. Ты всю жизнь врала мне. Врала про моего отца, врала про моё прошлое. И когда появилась возможность получить наследство от настоящего отца, ты решила обмануть и меня, и Лену.
Лицо свекрови вытянулось. Гости зашептались.
— Я знаю про Громова, — продолжал Димка. — Знаю про счета в банке. Знаю, что ты хотела, чтобы Лена оплатила этот банкет, а сама поехала оформлять документы. Но я не буду участвовать в этом обмане.
— Дима! — вскрикнула свекровь. — Что ты несёшь?
— Правду, мама. Я отказываюсь от наследства в пользу тёти Раи. Она всю жизнь тебе помогала, а сейчас болеет и нуждается в лечении. Пусть эти деньги пойдут ей.
В зале стало тихо, как в склепе. Тётя Рая всплеснула руками, заплакала. Инга вскочила:
— Ты с ума сошёл! Это наши деньги!
— Это не твои деньги, — спокойно ответил Димка. — Это деньги человека, которого я никогда не знал. И я решаю, кому их отдать.
Свекровь вскочила, лицо её перекосилось.
— Неблагодарный! — закричала она. — Я тебя растила, я для тебя всё делала! А ты с этой… с этой чужой против родной матери идёшь!
— Лена не чужая, — сказал Димка. — Она моя жена. А ты… ты мне больше не мать.
Он положил микрофон, взял меня за руку, и мы пошли к выходу. Сзади кричала Инга, визжала свекровь, гости гудели, как потревоженный улей. Кто-то пытался нас остановить, но Димка отстранял руки.
В гардеробе мы одевались под аккомпанемент истерики. Когда вышли на улицу, в дверях что-то грохнуло. Я обернулась — свекровь швырнула нам вслед тарелку. Та разбилась о косяк, осыпав пол осколками.
— Прокляну! — кричала она. — Чтоб вы сдохли!
Мы вышли на улицу. Морозный воздух ударил в лицо. Димка взял меня за руку, и мы пошли к машине.
— Ты как? — спросила я.
— Не знаю, — ответил он. — Наверное, впервые в жизни поступил как мужчина.
Я посмотрела на него. В свете фонарей его лицо казалось усталым, но спокойным. Таким я его ещё не видела.
— Поехали домой, — сказала я.
Мы сели в машину и уехали, оставив позади ресторан, крики, разбитую посуду и всю эту ложь, которая отравляла нашу жизнь десять лет.
Прошло три месяца.
Тётя Рая получила наследство. Димка оформил всё официально, помог адвокат. Денег хватило и на операцию, и на реабилитацию, и ещё осталось. Она звонила нам, плакала, благодарила. Говорила, что мы настоящие люди.
Свекровь мы больше не видели. Инга звонила пару раз, орала, угрожала судом. Но суд был невозможен — Димка совершеннолетний, наследство его по праву, он имел право распоряжаться им как хотел. Потом звонки прекратились.
Мы с Димкой долго разговаривали те ночи. Обо всём. О его детстве, о его страхах, о его матери. Он плакал иногда — не от жалости к ней, а от обиды, что вся его жизнь была построена на лжи. Я слушала, держала за руку.
— Ты меня простила? — спросил он однажды.
— За что?
— Что молчал. Что не сказал сразу.
— Ты испугался. Я понимаю.
— Я больше никогда не буду молчать, — сказал он. — Обещаю.
Я поверила.
Деньги, которые я заплатила за банкет, конечно, не вернулись. Но это было уже не важно. Важно было другое — мы наконец стали настоящей семьёй. Без лжи, без тайн, без чужих людей, которые лезут в нашу жизнь.
Недавно мы ездили в Саратов, навещали тётю Раю. Она поправилась, ходила по дому, хлопотала на кухне. Глядя на неё, я думала о том, как странно устроена жизнь. Человек, который был нам почти чужой, стал родным. А родная кровь — мать мужа — оказалась чужой и враждебной.
Теперь я знаю: семья — это не те, кто кричит о крови на твоих семейных праздниках. Семья — это тот, кто молча встаёт рядом с тобой под шум разбитых тарелок.
Мы шли по зимней улице тогда, после юбилея, и я держала его за руку. Денег на счету было меньше, чем вчера, но воздуха в лёгких было больше. Я поняла, что мы выдержали. Что этот скандал, эта ссора, эта ложь — всё это было испытанием. И мы его прошли.
Свекровь, говорят, переехала к Инге. Та сдала свою квартиру, и они живут вместе. Наверное, теперь Инга узнает, каково это — быть её дочерью каждый день. Я не желаю ей зла. Просто мне всё равно.
У нас с Димкой всё хорошо. Мы стали ближе, чем были. Иногда я думаю: может, это и нужно было — встряска, чтобы понять, кто мы друг другу. Чтобы перестать молчать и начать говорить.
Теперь мы говорим. Обо всём.
И я знаю: что бы ни случилось, мы справимся. Потому что мы — семья. Настоящая.
А тот вечер, тот чек на семьсот тысяч… я храню его в шкатулке. Как напоминание. О том, что иногда самые дорогие вещи обходятся дёшево. А самые дешёвые — разбивают сердце. Но наше сердце уцелело. И это главное.
«Витамины нынче дороги», — заявила свекровь, выкладывая из моей корзины фрукты. Муж поддержал мать, ведь он теперь не приносит зп