Виктория никогда не была из тех, кто хлопает дверьми. Это было не в её характере — она скорее закроет дверь тихо, аккуратно, убедившись, что щеколда встала на место. Восемь лет брака с Максимом она именно так и жила — тихо, аккуратно, следя, чтобы всё было на своих местах. Чтобы ужин был готов к семи. Чтобы дети — Лёша восьми лет и Соня шести — были умыты, накормлены и не шумели, когда приходила Екатерина Павловна. Чтобы муж не злился. Чтобы свекровь не нашла лишнего повода.
Поводы она находила всегда.
— Виктория, ты опять пересолила суп, — говорила Екатерина Павловна, положив ложку на стол с таким видом, будто перед ней была не тарелка борща, а вещественное доказательство в суде. — Максим с детства приучен к нормальной еде.
— Мне нравится, — говорил Максим, не поднимая взгляда от телефона.
— Тебе всё нравится, — отвечала Екатерина Павловна. — Ты добрый. Слишком добрый.
Виктория убирала тарелки и молчала. Она научилась этому за годы — молчать так, чтобы внутри при этом не разрушалось ничего важного. Отдельная комната внутри себя, которую она закрывала на ключ, когда свекровь приезжала в гости.
Екатерина Павловна жила в двадцати минутах езды. Этого расстояния вполне хватало для того, чтобы появляться три раза в неделю — во вторник, в пятницу и в воскресенье, иногда без звонка. Она входила в прихожую, окидывала взглядом вешалку с куртками, полку с обувью и произносила своё неизменное:
— Ну, как тут у вас.
Не вопрос. Констатация. Как будто отвечала сама себе на вопрос, который давно решила.
Воспитание детей было отдельной темой. Екатерина Павловна считала, что Лёша сидит за компьютером слишком много, а Соня одета легко для осени.
— Ребёнок простудится, — говорила Екатерина Павловна, глядя на Соню в тёплой толстовке. — Надо колготки.
— Ей жарко в колготках, — отвечала Виктория.
— Жарко! Послушай, чему ты учишь ребёнка? Комфорту? Жизнь — не комфорт.
— Мама, ну хватит, — говорил иногда Максим — лениво, без нажима, как говорят что-то привычное, что уже давно не работает, но всё равно произносится по инерции.
Екатерина Павловна делала вид, что не слышит.
Виктория работала бухгалтером в небольшой строительной фирме — сорок восемь тысяч в месяц. Максим работал в автосервисе мастером-приёмщиком, зарабатывал около шестидесяти. Жили в трёхкомнатной квартире, которую снимали уже четыре года — своей не было, копить получалось плохо. Виктория иногда думала об этом — о том, что хорошо бы иметь что-то своё. Не чужие стены. Своё.
Но это оставалось где-то в области мечтаний — размытых, как акварель на мокрой бумаге.
Пока в сентябре не позвонила нотариус.
Виктория стояла в тот момент у плиты, помешивала рис. Незнакомый номер, незнакомый голос, официальный тон.
— Виктория Андреевна? Вас разыскивает нотариальная контора Кировского района. Вы являетесь наследником по завещанию Людмилы Степановны Горевой. Когда вам удобно подойти?
Виктория убавила огонь под рисом и долго стояла, держа телефон у уха.
Людмила Степановна Горева — двоюродная тётка матери. Виктория видела её, кажется, раза три в жизни — последний раз на каком-то семейном сборе лет пятнадцать назад. Пожилая женщина с прямой спиной и странной привычкой держать чашку двумя руками. Больше Виктория ничего о ней не помнила.
— Хорошо, — сказала Виктория. — Я подойду.
Сумма в завещании была шесть миллионов рублей. Виктория сидела в кресле напротив нотариуса и смотрела на цифры. Нотариус что-то объясняла про сроки принятия наследства, Виктория кивала, но слышала плохо — в голове было что-то похожее на шум.
Шесть миллионов. Это своя квартира. Живая, настоящая, своя.
Она ехала домой в метро, держась за поручень, и думала не о том, как потратить — думала о том, как это будет выглядеть. Комната для детей. И небольшая комната для неё, где никто не будет входить без стука и спрашивать, почему пыль на полке.
Максиму она сказала в тот же вечер — за ужином, когда дети уже спали. Думала, что это будет разговор о будущем. О том, что наконец можно что-то изменить.
Максим выслушал и присвистнул.
— Ничего себе. Шесть лимонов.
— Да, — сказала Виктория. — Я думаю взять квартиру. Двушку или трёшку, в зависимости от района. Хочу сама выбрать.
— Ну, — сказал Максим, — надо подумать.
— О чём подумать?
— Ну, куда вкладывать, как оформлять. Мало ли.
— Я оформлю на себя, — сказала Виктория. — Это мои деньги.
Максим не ответил. Просто встал и пошёл на балкон с телефоном.
Виктория смотрела ему в спину и думала: почему меня это не удивляет.
Екатерина Павловна узнала через два дня. Виктория не сомневалась, что Максим расскажет — он рассказывал матери всё, это было давно понятно. Свекровь позвонила в среду утром, когда Виктория ехала на работу.
— Виктория, мне Максим сказал про наследство, — начала Екатерина Павловна без предисловий. — Значит так. У меня в квартире уже давно надо делать ремонт. Трубы текут, обои отходят, в ванной плитка трескается. Я давно терплю, но дальше невозможно. Так что деньги нужны.
Виктория сошла на своей остановке, встала в стороне от потока людей.
— Сколько вам нужно? — спросила Виктория — спокойно, просто чтобы понять масштаб.
— Ну, по-хорошему тысяч восемьсот. Может, миллион. Там много всего накопилось.
— Понятно, — сказала Виктория. — Нет.
Пауза.
— Что значит нет?
— То и значит. Эти деньги я откладываю на квартиру. Для себя и детей.
— Виктория, — голос Екатерины Павловны стал другим — тверже, холоднее, — это называется жадность. Семья должна помогать друг другу. Максим согласен.
— Максим — не я, — сказала Виктория и убрала телефон в карман.
На работе она сидела за своим столом, открыла таблицу с цифрами и долго смотрела в экран, не видя ничего. Потом сосредоточилась и начала работать. Не потому что перестала думать об этом разговоре — просто потому что умела переключаться. Научилась за годы.
Екатерина Павловна позвонила на следующий день. И через день. Каждый раз — новый заход.
— Виктория, ты понимаешь, что Максиму стыдно смотреть на мать, которая живёт в разваливающейся квартире?
— Пусть сделает ремонт из своей зарплаты, — отвечала Виктория.
— У него семья! Дети! Куда он потратит?
— Ваша квартира — не моя забота.
— Ты бессердечная женщина.
— До свидания, Екатерина Павловна.
Максим дома становился всё тише — не тем молчанием, которое бывает, когда человеку нечего сказать, а тем, которое бывает, когда человек что-то обдумывает и копит. Виктория это чувствовала — по тому, как он отвечал на её фразы короткими односложными словами, по тому, как смотрел в сторону за ужином, по тому, как ложился спать, отвернувшись к стене.
Однажды вечером, когда дети уже были в своих комнатах — Лёша с книжкой, Соня давно спала — Максим вышел из спальни и сел напротив Виктории на кухне. Виктория пила чай и читала что-то на телефоне. Подняла взгляд.
— Нам надо поговорить, — сказал Максим.
— Слушаю.
— Ты понимаешь, что мать в такой ситуации?
— В какой ситуации, Максим?
— Ну, квартира разваливается. Она пожилой человек, одна живёт. Нехорошо так.
— Я ей уже объяснила. Деньги мне нужны на квартиру.
— Вика, ну при чём тут квартира? Мы живём нормально.
— Мы снимаем, — сказала Виктория. — Девять лет снимаем. Я хочу своё жильё.
— Своё, — повторил Максим. — Ты сказала — своё. Не наше.
— Да. Своё. Потому что деньги мои.
Максим побарабанил пальцами по столу.
— Виктория, это называется эгоизм. Мать нужна помощь, а ты о себе думаешь.
— Максим, — Виктория отложила телефон, — твоя мать девять лет называла меня плохой хозяйкой, плохой матерью и плохой женой. Девять лет. Ни разу ты её не остановил. Ни разу не сказал ей — хватит. И сейчас ты сидишь передо мной и объясняешь, что я должна отдать ей деньги, которые мне достались по завещанию. Я правильно понимаю?
Максим нахмурился.
— Ты утрируешь.
— Нет. Я очень точно формулирую.
— Мама просто говорит что думает. Это не значит…
— Это значит именно то, что значит, — сказала Виктория. — Она говорит что думает. А я теперь тоже скажу, что думаю. Денег на ремонт не будет.
Максим встал, стул скрипнул по полу.
— Ты стала другим человеком с этими деньгами.
— Я стала человеком, у которого есть выбор, — ответила Виктория. — Это, наверное, и выглядит непривычно.
Он ушёл в спальню. Виктория допила чай, вымыла кружку и легла на диване в гостиной — намеренно, впервые за долгое время, без объяснений.
Давление нарастало медленно, как вода в кастрюле. Максим перестал разговаривать с Викторией о чём-либо, кроме детей и бытовых вопросов — купи хлеб, Лёшу завтра надо к восьми, Соня забыла тетрадь. Всё остальное — тишина. Иногда хуже тишины — короткие реплики с интонацией обиженного человека:
— Ты опять не взяла трубку когда мама звонила.
— Мне было некогда.
— Ага, конечно.
Или:
— Мать говорит, ты нагрубила ей по телефону.
— Я сказала ей нет. Это не грубость.
— Виктория, у тебя вообще есть уважение к старшим?
— Уважение зарабатывается. Это не автоматически с возрастом приходит.
Максим тогда так посмотрел на неё, что Виктория поняла — он и сам уже не очень понимает, разговаривают ли они ещё как муж и жена или уже как соседи, которых связывают только дети и аренда за съёмную квартиру.
В пятницу Екатерина Павловна приехала лично. Без предупреждения — как обычно. Виктория была дома, как раз собирала Соне портфель на завтра. Лёша сидел в своей комнате, делал уроки.
Свекровь вошла, разделась, прошла в гостиную. Села в кресло. Максим вышел из спальни с видом человека, который знал о визите заранее.
Виктория поставила портфель у двери и вернулась в гостиную.
— Екатерина Павловна, — сказала Виктория ровно, — я рада вас видеть. Чай будете?
— Не до чая, — сказала Екатерина Павловна. — Я приехала поговорить нормально. По-человечески. Максим, скажи ей.
— Вика, — начал Максим, — мать права, что нельзя откладывать ремонт. Трубы текут — это не просто неудобство, это…
— Максим, — перебила Виктория, — я уже ответила на этот вопрос. Несколько раз.
— Ты ответила грубо и бессердечно, — сказала Екатерина Павловна. — Я к тебе с заботой столько лет как мать, а ты…
— Вы не были мне матерью, — сказала Виктория. Негромко, без злости, просто как факт. — Вы девять лет объясняли мне, что я недостаточно хороша. Это не материнство.
Екатерина Павловна выпрямилась в кресле.
— Что ты себе позволяешь?
— Говорю правду, — ответила Виктория.
— Виктория! — Максим повысил голос. — Это моя мать!
— Я в курсе.
— Ты обязана…
— Ничего я не обязана, Максим. — Виктория посмотрела на мужа. — Ты хочешь сделать ремонт маме — найди деньги сам. Возьми кредит, отложи из зарплаты. Я не против. Но мои деньги — мои.
— Жадина, — бросила Екатерина Павловна.
— Пусть. Зато с крышей над головой.
— Виктория, ты понимаешь, что мать надо срочно… — начал снова Максим, и его голос стал громче, требовательнее, и Екатерина Павловна одновременно заговорила про трубы и неблагодарность, и они оба говорили уже одновременно, и в этот момент у Виктории что-то внутри переключилось — не взорвалось, не сломалось, а именно переключилось, как тумблер.
— Твоей маме срочно нужен ремонт? — сказала Виктория громко и отчётливо, перекрывая оба голоса. — А мне срочно нужна новая свекровь!
Тишина упала мгновенно.
Максим смотрел на жену с таким выражением, будто увидел незнакомого человека. Екатерина Павловна открыла рот и закрыла.
— Виктория, — сказал Максим наконец, — ты перешла черту.
— Нет, — сказала Виктория. — Я просто наконец дошла до своей.
— Убирайся из этого дома! — крикнул Максим. — Раз ты такая эгоистка! Убирайся!
Виктория посмотрела на него. Потом на Екатерину Павловну. Потом кивнула сама себе — очень коротко, почти незаметно.
— Хорошо, — сказала Виктория.
Она зашла в спальню и достала с верхней полки шкафа большую сумку. Начала складывать — одежду, документы из ящика тумбочки, зарядник, очки. Делала это аккуратно и методично, как человек, который давно знает, что именно ему нужно взять с собой.
Максим появился в дверях спальни.
— Ты что, правда собираешься?
— Да.
— Вика, я сгоряча сказал… остановись… Подумай о детях.
— Дети едут со мной.
— Куда ты их потащишь на ночь глядя?
— К Наташе. Она предупреждена.
Максим помолчал.
— Ты заранее договорилась?
— Подстраховалась. Мы уже давно живем в такой негативной атмосфере, Максим.
Виктория зашла к Лёше.
— Лёша, собери на завтра вещи. Мы едем к тёте Наташе.
Лёша поднял взгляд от учебника.
— Надолго?
— Пока не знаю.
— Хорошо, — сказал Лёша. Восьмилетний мальчик, который давно привык не задавать лишних вопросов.
Соня спала — Виктория осторожно собрала её вещи сама. Взяла дочь за руки. Соня пробормотала что-то сквозь сон. Аккуратно разбудила.
Из гостиной слышался голос Екатерины Павловны — свекровь что-то говорила Максиму вполголоса. Виктория прошла через прихожую, не останавливаясь.
— Вика, — сказал Максим.
— Я позвоню завтра насчёт детей, — сказала Виктория. — Спокойной ночи.
Дверь закрылась. Тихо, аккуратно — щеколда встала на место.
Наташа жила в соседнем районе, в собственной двушке — она развелась три года назад и жила одна, детей у неё не было. Встретила Викторию в дверях, молча забрала заспанную Соню, уложила в свою комнату. Лёша устроился на диване в гостиной, немного поиграл в телефон и заснул.
Виктория сидела на кухне у Наташи, пила чай и говорила мало. Наташа не расспрашивала — налила чай, поставила на стол печенье и молча сидела рядом.
— Я подаю на развод, — сказала Виктория.
— Да, — сказала Наташа. Не удивилась, не ахнула. Просто — да.
— Думаешь, правильно?
— Думаю, что ты уже давно это решила. Просто теперь можешь.
Виктория посмотрела на кружку в руках.
— Девять лет, — сказала Виктория. — Девять лет я считала, что терпение — это добродетель.
— Терпение — добродетель, — сказала Наташа. — Но есть разница между терпением и тем, когда человек просто не видит выхода.
Заявление Виктория подала в понедельник утром. В обеденный перерыв.
Максим позвонил в тот же день — вечером.
— Вика, ты серьёзно?
— Да.
— Послушай, ну давай поговорим нормально. Я погорячился. Мать тоже.
— Максим, это не про пятницу, — сказала Виктория. — Это про девять лет.
— Ты из-за денег всё это?
— Нет. Деньги просто дали мне возможность. А решение давно зрело.
Пауза.
— А дети?
— Дети со мной. Если хочешь видеться — договоримся.
— Я не дам развод.
— Это твоё право, — сказала Виктория. — Тогда будет через суд. Мне несложно.
Максим помолчал.
— Ты изменилась.
— Нет, — сказала Виктория. — Я просто перестала притворяться, что всё в порядке.
Развод прошёл неожиданно быстро — Максим в итоге не стал затягивать. Пришёл один раз на заседание, подписал документы, забрал вещи из квартиры в два захода. Опеку над детьми не оспаривал — Лёша и Соня остались с Викторией, он получил право на встречи. Назначили алименты.
Екатерина Павловна позвонила однажды — уже после того, как всё было оформлено.
— Ты разрушила семью, — сказала свекровь. — Ты это понимаешь?
— Семья, в которой человеку плохо — это не семья, Екатерина Павловна.
— Максим несчастен из-за тебя.
— Максим несчастен из-за себя и вас, — сказала Виктория. — Это его работа — разобраться с этим. Не моя.
Больше Екатерина Павловна не звонила.
Квартиру Виктория нашла в октябре — трёхкомнатную, в кирпичном доме, в тихом районе с хорошей школой. Четыре миллиона восемьсот тысяч. Оставшееся Виктория положила на депозит — на непредвиденные случаи, на ремонт, на то, чтобы просто дышать свободнее.
Оформляла документы сама. Читала каждую страницу, каждый пункт, переспрашивала, если что-то было непонятно. Нотариус смотрела на неё с лёгким удивлением — не все так въедливы.
— Всё правильно, — сказала нотариус наконец.
— Хорошо, — сказала Виктория и подписала.
Ключи дали в ноябре. Виктория открыла дверь и зашла первой — Лёша и Соня протиснулись следом, тут же разбежались по комнатам.
— Мама, это моя комната? — крикнул Лёша откуда-то из глубины.
— Выбирай, — крикнула в ответ Виктория.
— А я вот эту хочу! — это уже Соня, из маленькой комнаты с окном в сторону двора.
Виктория встала посреди гостиной. Пустые стены, запах свежей штукатурки, большое окно. За окном — дворик с деревьями, уже голыми, но живыми.
Никто не скажет здесь, какого цвета должны быть шторы. Никто не будет переставлять кружки и вздыхать над борщом. Никто не войдёт без звонка.
Лёша вернулся в гостиную и встал рядом.
— Нормально, — сказал Лёша. По-мужски, коротко.
— Нормально, — согласилась Виктория.
Соня прибежала, обняла Викторию сзади, уткнулась в спину.
— Мама, мне нравится.
— Мне тоже, — сказала Виктория.
Ремонт растянулся на три месяца — Виктория делала его без спешки, выбирая всё сама. Долго стояла перед стендами с образцами краски, держала карточки с цветами на свет, сравнивала. Выбрала для гостиной тёплый терракотовый — не бежевый, не белый, а именно терракотовый, почти глиняный, живой. Мастер-отделочник посмотрел на образец и сказал: редкий выбор.
— Я знаю, — сказала Виктория. — Мне нравится.
На новую работу она вышла в феврале — нашла место главного бухгалтера в медицинской компании, зарплата шестьдесят пять тысяч плюс квартальные. Собеседование прошла с первого раза.
Возвращаясь домой в первый рабочий день, Виктория поднялась на свой этаж, достала ключи, открыла дверь. Из кухни пахло вкусно — Лёша уже научился варить пельмени и, судя по запаху, сегодня освоил что-то поамбициознее. Соня сидела в своей комнате и что-то мычала под нос — не мелодия, просто звук, как бывает, когда человеку хорошо и он этого не замечает.
Виктория разулась, повесила куртку, прошла в кухню.
— Лёша, что варишь?
— Суп. По видео.
— Какой суп?
— С лапшой. Там написано — сорок минут. Уже двадцать прошло.
— Помощник ты мой.
Лёша взял ложку, начал помешивать с видом крайней серьёзности. Виктория сидела на краю стула и смотрела на сына.
Девять лет она ждала, пока кто-то скажет: ты молодец, ты справилась. Никто так и не сказал.
Ну и ладно. Она сказала это себе сама — тихо, без свидетелей, в ноябре, когда стояла в пустой гостиной с ключами в руке и окном во двор.
Суп получился нормальным. Немного разваренным, но нормальным. Они ели втроём за новым столом, который Виктория выбирала сама, — круглым, светлым, с четырьмя стульями.
Четвёртый стул пока пустовал. И это было нормально.
— Хотите всей роднёй меня прижать? Не выйдет! Квартира моя, и защищать её я не одна буду! — возмутилась я, глядя на мужа и его семейку