— Ну ты даёшь, Пашка, ну артист! — громко гоготал Олег, друг семьи, едва не опрокидывая рюмку с водкой на праздничную скатерть. — Вот это ты выдал, конечно. Я бы так не смог со своей, моя бы меня сразу сковородкой огрела.
— А то! — самодовольно откинулся на спинку стула Павел, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки, которая уже с трудом сходилась на его плотном животе. — С бабами только так и надо. Им спуску давать нельзя, иначе на шею сядут и ножки свесят. Да, Маш? Чего застыла, неси огурцы, видишь, закуска кончилась!
Мария, которая только присела на краешек стула после трех часов беготни между кухней и гостиной, молча встала. Ноги гудели, спина ныла, но она привычно натянула на лицо маску спокойствия и пошла к холодильнику. За столом сидело шесть человек: коллеги Павла с женами и его двоюродный брат. Стол ломился от еды, которую она готовила два дня, но мужу всё было мало. Ему нужна была не еда, ему нужна была аудитория.
— Вот видите? — тыкнул вилкой в сторону уходящей жены Павел. — Дрессировка! Годы тренировок. А поначалу тоже характер показывала. «Я устала, я не хочу». А кто тебя спрашивает? Ты за мужем, значит, должна соответствовать.
Гости одобрительно, хоть и с некоторой натяжкой, засмеялись. Жены коллег переглянулись, уткнувшись в тарелки с салатом, но промолчали. Никто не хотел портить вечер, тем более что Павел был «душой компании» — громким, щедрым на выпивку и якобы веселым. Только веселье это всегда строилось на одном и том же фундаменте — унижении собственной супруги.
Когда Мария вернулась с тарелкой солений, Павел уже начал рассказывать очередную байку про их поездку на море.
— Прикиньте, выходим мы на пляж, я весь такой на позитиве, смотрю — девчонки в волейбол играют, музыка, движуха. Говорю своей: «Давай тоже, растряси жирок, а то скоро в дверь не пролезешь». А она мне: «Паш, я сгорела, мне бы в тенек». Ну не скукотища, а? Я ей говорю: «Ты не сгорела, ты просто ленивая». В итоге пошел сам с молодыми играть, а эта так и просидела под зонтом как сыч. Никакого огонька в бабе нет, понимаете? Пустота.
— Паш, может не надо при всех? — тихо спросила Мария, ставя тарелку на стол. Голос её был ровным, но внутри всё сжималось от стыда. Не за себя, а за него. За то, каким жалким он выглядел в попытках казаться крутым мачо.
— Чего не надо? — тут же взвился муж, наливая себе еще стопку. — Правду говорить не надо? Так ты меня не учи. Твое дело — хозяйство вести и мужа радовать. А с радостью у нас проблемы, мужики, скажу я вам честно.
Он картинно вздохнул и обвел взглядом присутствующих, ища поддержки. Олег, уже изрядно захмелевший, поддакнул:
— Ну, брат, это дело житейское. Быт заедает.
— Да какой там быт! — махнул рукой Павел, расплескивая водку. — Дело не в быте, а в натуре. Есть женщины-зажигалки, с которыми и в огонь, и в воду. А есть… Ну вот как моя. Бревно бревном. Что в компании, что в постели. Лежит и думает, когда ж я отстану. Скучно с ней, мужики. Прям тоска зеленая. Я её иногда специально злю, чтоб хоть какую-то эмоцию выдала, а она — ноль реакции. Как мебель. Пыль с неё стряхнул и дальше пошел.
За столом повисла неловкая пауза. Даже Олег перестал жевать. Сравнение было слишком грубым, слишком личным. Женщины опустили глаза, кто-то кашлянул. Мария замерла с полотенцем в руках. Это было не просто обидно. Это было сказано специально, чтобы растоптать, чтобы показать свою власть над ней перед чужими людьми.
— Что, неправду сказал? — агрессивно переспросил Павел, глядя прямо на жену мутными глазами. — Скажи им, Маша. Скажи, как ты мне вечно ноешь, что я громкий, что я много трачу, что я с друзьями засиживаюсь. А я жить хочу! Я мужик, мне эмоции нужны! А ты — якорь, который меня на дно тянет.
— Паш, ты перепил, — спокойно произнес брат Павла, Игорь. — Давай, может, чайку? Маш, поставь чайник?
— Не указывай ей! — рявкнул Павел. — Сам разберусь. Она знает свое место. Да, Машунь? Сегодня твой день — 8 марта, а в остальные дни — молчи женщина и слушай, что хозяин говорит.
Он захохотал собственной шутке, довольный произведенным эффектом. Ему казалось, что он выглядит сильным, доминантным самцом, который держит семью в ежовых рукавицах. Он не замечал, как перекосилось лицо Светланы, жены Олега, и как сжались кулаки у самой Марии.
Мария ничего не ответила. Она не стала кричать, не стала плакать. Она просто медленно положила полотенце на спинку стула. В её голове что-то щелкнуло. Как будто перегорел предохранитель, который годами сдерживал напор этого словесного потока нечистот.
— Чай сейчас будет, — сказала она абсолютно бесцветным тоном. — И торт. Я сейчас всё принесу.
Она ушла на кухню. Гости, почувствовав облегчение от того, что скандал вроде как замяли, снова загомонили, стараясь перевести тему на рыбалку и автомобили. Павел, довольный тем, что «поставил бабу на место», снова наполнил рюмки.
— Вот видите, — прошептал он громким шепотом Олегу. — Главное — жесткость. Они силу любят. Вон как засуетилась, шелковая стала. А дашь слабину — сожрут.
Вечер продолжался еще час. Мария механически меняла тарелки, резала торт, наливала чай. Она больше не садилась за стол. Она смотрела на мужа, на его красное, лоснящееся лицо, на то, как он жует с открытым ртом, как брызжет слюной, доказывая кому-то свою правоту, и понимала одну простую вещь. Это был последний раз. Последний ужин, который она для него накрыла. Последняя рюмка, которую он выпил в её присутствии.
Когда за последним гостем закрылась дверь, в квартире стало тихо. Но это была не спокойная тишина, а затишье перед бурей. Грязная посуда горой возвышалась в раковине, на скатерти расплывались пятна от вина и соуса, а Павел, шатаясь, побрел в гостиную и с размаху плюхнулся на диван, включив телевизор на полную громкость.
— Машка! — крикнул он, не поворачивая головы. — Принеси воды, сушняк долбит. И убери тут всё быстро, чтоб утром чисто было, не люблю бардак.
Мария стояла в коридоре, глядя на свое отражение в зеркале. Усталая женщина с потухшим взглядом. «Бревно», «мебель», «пыль». Слова мужа эхом отдавались в ушах. Она медленно выдохнула, сняла фартук и аккуратно повесила его на крючок. Затем она прошла в гостиную, но не за водой. Она встала перед телевизором, загораживая экран.
— Ты чего встала? — недовольно буркнул Павел. — Отойди, там футбол. Или тебе особое приглашение нужно?
— Нужно, — тихо сказала Мария. — Нужно, Паша.
— Нужно? — переспросил Павел, лениво почесывая живот и даже не пытаясь скрыть своего раздражения. — Тебе нужно к врачу сходить, нервишки подлечить. Отойди, говорю, не загораживай экран, там повтор опасного момента. И вообще, чего ты встала как истукан? Гости ушли, а бардак остался. Кто убирать будет? Пушкин?
Мария молча отошла в сторону, но не на кухню, а к столу. Она начала собирать грязные тарелки, но делала это совсем не так, как обычно — тихо и незаметно. Она сгребала посуду резко, с громким звоном ставя одну тарелку на другую. Вилки и ножи летели в стопку с металлическим лязгом, от которого Павел каждый раз недовольно морщился.
— Тише ты можешь? — крикнул он, не отрываясь от телевизора. — Голова и так гудит, еще ты тут гремишь. И вообще, чего ты опять надулась? Весь вечер сидела с кислой миной, людям настроение портила. Олег вон спрашивал, не заболела ли ты. А я ему что скажу? Что у жены опять приступ вселенской скорби? Стыдно, Маш. Люди отдыхать пришли, веселиться, а ты сидишь, как на поминках.
Мария замерла с салатницей в руках. Внутри неё всё клокотало, но она сделала глубокий вдох, пытаясь говорить спокойно.
— Стыдно, Паша? — переспросила она, глядя в спину мужу. — А тебе не было стыдно, когда ты при всех обсуждал нашу интимную жизнь? Когда ты называл меня бревном? Когда ты смеялся над тем, что я устаю? Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны?
Павел резко выключил звук на пульте и, кряхтя, повернулся к жене. Его лицо выражало искреннее недоумение, смешанное с презрением.
— Ой, ну началась шарманка! — он закатил глаза и всплеснул руками. — Ты опять всё усложняешь! Это шутки, Маша! ШУТКИ! Юмор, понимаешь? Люди смеялись, всем было весело. Один ты у нас — царевна Несмеяна. Комплексы свои лечи, а не мне мозг выноси. Я, между прочим, душу компании поддерживал. Если бы не я, мы бы там все от тоски сдохли с твоими салатами.
— То есть унижать жену — это теперь называется «поддерживать душу компании»? — голос Марии стал тверже, в нём появились стальные нотки, которых Павел раньше не замечал или не хотел замечать.
— Да какое унижение? — взвился он, хватая со стола недопитую бутылку коньяка и плеская остатки себе в стакан. — Я правду сказал! Ты скучная. Ты пресная. С тобой поговорить не о чем, кроме как о детях и твоей работе копеечной. Я мужик видный, мне эмоции нужны, драйв! А ты? Ты посмотри на себя. Халат этот дурацкий, волосы в пучок. Правильно я сказал — мебель. Удобная, но скучная.
Он залпом выпил коньяк и с стуком поставил стакан на журнальный столик, оставив на полировке мокрый след.
— И вообще, — продолжил он, чувствуя, как алкоголь развязывает язык ещё сильнее. — Ты должна мне спасибо говорить, что я вообще с тобой живу. Другой бы на моем месте давно молодую нашел, веселую, которая бы и стол накрыла, и станцевала, и в рот заглядывала. А я терплю. Ради детей, ради семьи. А ты вместо благодарности мне тут сцены устраиваешь из-за безобидной шутки.
Мария сжала салатницу так, что костяшки пальцев побелели. Ей хотелось швырнуть эту тяжелую хрустальную посудину прямо в его самодовольную физиономию. Но она сдержалась. Пока сдержалась. Она молча развернулась и пошла на кухню, слыша, как муж снова включает звук телевизора.
— Чаю мне сделай! — крикнул он ей вдогонку. — И лимончика отрежь, только тонко, а не как в прошлый раз ломтями. И побыстрее, в горле пересохло от твоих разговоров.
На кухне царил хаос. Гора грязной посуды, остатки еды, пустые бутылки. Мария смотрела на всё это и видела не просто беспорядок, а свою жизнь. Жизнь, которую она тратила на обслуживание человека, который её ни во что не ставит. Она годами глотала обиды, думая, что «так у всех», что «надо терпеть», что «муж устает на работе». Но сегодня чаша переполнилась. Его слова про «бревно» и «пыль» всё ещё звенели в ушах, перекрывая шум воды из крана.
Она не стала ставить чайник. Она стояла у раковины и смотрела в темное окно.
— Ну где там чай? — раздался недовольный голос Павла из комнаты. — Ты там уснула, что ли? Маш! Я с кем разговариваю?
Когда она не ответила, тяжелые шаги послышались в коридоре. Павел зашел на кухню, его лицо было красным от гнева. Он терпеть не мог, когда его игнорировали.
— Ты оглохла? — он подошел к ней вплотную и грубо развернул к себе за плечо. — Я сказал — чай! Или ты решила характер показать? Так я тебе быстро объясню, кто в доме хозяин. Ты забыла, на чьи деньги ты живешь? Забыла, кто эту квартиру купил? Твое дело — создавать уют и молчать в тряпочку, когда муж говорит!
Мария посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было страха, к которому он привык. Там была холодная, жгучая пустота, готовая взорваться в любую секунду.
— Я не забыла, Паша, — тихо произнесла она. — Я очень хорошо всё помню. Каждое твоё слово.
— Ну вот и отлично, — хмыкнул он, не заметив перемены в её состоянии. — Тогда метнулась кабанчиком и сделала чай. И чтоб через две минуты был на столе. А я пока пойду, там реклама кончилась. И не вздумай мне тут посудой греметь, я отдыхаю.
Он самодовольно ухмыльнулся, хлопнул её по бедру, как какую-то дворовую девку, и развернулся, чтобы уйти. Это был тот самый жест, который стал последней каплей. Жест собственника, который уверен, что вещь никуда не денется. Жест, который окончательно сорвал предохранитель в голове Марии.
— Стой, — сказала она. Не громко, но так, что Павел остановился в дверях.
— Чего ещё? — он обернулся через плечо.
— Ты сказал при гостях, что я «бревно» и со мной скучно, чтобы показать, какой ты мачо?! Ты постоянно затыкаешь мне рот и говоришь, что моё мнение — это пыль! Я терпела ради детей, но с меня довольно! Я собираю детей, и мы уезжаем прямо сейчас, живи один в своём величии!
Павел развернулся полностью, на его лице появилась злая усмешка.
— Ой, да неужели? И что ты сделаешь? Заплачешь? К мамочке побежишь? Кому ты нужна-то с двумя прицепами, кроме меня?
Мария медленно взяла со стола тяжелое блюдо с остатками запеченного мяса. Жир медленно стекал по краям, капая на пол.
— Я сказала: я собираю детей, и мы уезжаем прямо сейчас, — отчетливо проговорила она.
— Ты больная? — Павел сделал шаг вперед, сжимая кулаки. — Поставь тарелку и не дури. Сейчас же сядь и успокойся, пока я тебе не всыпал для профилактики. Ты меня знаешь, я долго терпеть эти истерики не буду!
Но Мария уже не слышала его угроз. В её глазах потемнело. Всё, что копилось годами — каждое оскорбление, каждый пренебрежительный взгляд, каждая его пьяная выходка — всё это сейчас вырвалось наружу единым потоком неудержимой ярости.
Тяжёлое керамическое блюдо с остатками мяса и застывшим жиром не просто выскользнуло из рук Марии — оно вылетело, запущенное с ужасающей силой, которой от этой хрупкой женщины никто не ожидал. Снаряд просвистел в опасной близости от уха Павла и с оглушительным грохотом врезался в стену за его спиной. Осколки веером разлетелись по кухне, жирные брызги заляпали дорогие обои, а кусок мяса шлепнулся прямо на идеально начищенный ламинат.
Павел инстинктивно пригнулся, закрыв голову руками, и отскочил к холодильнику. Его лицо мгновенно потеряло краску, а пьяная бравада испарилась, сменившись животным страхом. Он никогда не видел жену такой. В её глазах не было истерики, там горел холодный, расчётливый огонь разрушения.
— Ты что творишь, дура?! — взвизгнул он, глядя на жирное пятно на стене. — Ты хоть знаешь, сколько эти обои стоят?! Ты совсем кукухой поехала?!
— Стоят? — переспросила Мария, и её голос прозвучал страшнее любого крика. Она шагнула к нему, и Павел, здоровый мужик под сто килограммов весом, вжался в холодильник. — А сколько стою я, Паша? Сколько стоит моё терпение? Три копейки? Пыль?
Она резко развернулась и быстрым шагом направилась в гостиную. Павел, опомнившись, кинулся за ней, пытаясь схватить за руку, но она дернула плечом с такой яростью, что он отшатнулся, боясь получить удар.
— Не смей меня трогать! — рявкнула она, даже не глядя на него.
Влетев в комнату, где всё ещё бубнил телевизор, показывая повтор гола, Мария на секунду замерла. Это было его святилище. Его диван, его огромная плазма, его бар с коллекционным алкоголем, которым он хвастался перед друзьями, но к которому никому не давал прикасаться. Всё это было куплено на «его» деньги, в то время как она выпрашивала средства на новые ботинки детям.
— Ты хотел веселья, Паша? — она схватила с журнального столика тяжёлую хрустальную пепельницу, которую он привез из Чехии. — Тебе было скучно со мной? Тебе не хватало драйва? Получай!
С размаху она запустила пепельницу прямо в центр огромного экрана телевизора. Раздался тошнотворный хруст, по черной поверхности побежала паутина трещин, изображение мигнуло и погасло, превратившись в разноцветные полосы.
— Нет! — заорал Павел, хватаясь за голову. — Ты что наделала?! Это же полторы сотни штук! Маша, стой! Успокойся! Я вызову врачей, ты больная!
Но Мария уже не могла остановиться. Впервые за десять лет она чувствовала не страх, а пьянящую свободу. Она подошла к серванту. Там, за стеклянными дверцами, стояли ряды бутылок — виски, коньяк, дорогие ликёры. Его гордость. Его «статус».
— Моё мнение — пыль? — спросила она, открывая дверцу. — Я — мебель? Я — бревно?
— Не трогай! — Павел кинулся к ней, пытаясь заслонить собой шкаф. — Только не виски! Это подарок шефа! Маша, я прошу тебя, прекрати! Давай поговорим! Я погорячился, я был не прав! Ну выпили лишнего, с кем не бывает!
Мария посмотрела на него как на пустое место. Она просто смахнула рукой ближайшую бутылку. Стекло звонко разбилось об пол, и комнату наполнил резкий запах спиртного. Тёмная лужа быстро растекалась по светлому ковру.
— Ты затыкаешь мне рот годами, — чеканила она каждое слово, беря следующую бутылку. — Ты смеешься надо мной при друзьях. Ты вытираешь об меня ноги. А теперь ты просишь поговорить? Теперь ты испугался?
Она швырнула бутылку в стену, туда, где висела их свадебная фотография в массивной раме. Стекло, рамка, фото — всё рухнуло вниз грудой мусора. Павел, видя это, затрясся. Он вдруг осознал, что перед ним не его покорная жена-служанка, а чужой человек, способный на всё. Он попятился назад, споткнулся о край ковра и плюхнулся задницей прямо на диван, поджав ноги.
— Ты сумасшедшая… — прошептал он, глядя на неё широко раскрытыми глазами. — Тебя в дурку надо…
— А ты трус, Паша, — усмехнулась Мария, хватая его игровую приставку, лежавшую возле тумбы. Она подняла её над головой. — Ты просто жалкий трус, который может самоутверждаться только за счёт слабой женщины. Но знаешь что? Я больше не слабая.
— Не надо, Маш, — заскулил он, закрывая лицо руками. — Ну хватит уже, ну всё разгромила! Дети проснутся!
— Пусть проснутся! — крикнула она и со всей дури ударила приставкой об угол стола. Пластик разлетелся во все стороны, микросхемы посыпались на пол. — Пусть увидят, какой их папа «герой»! Пусть посмотрят на твоё величие, среди которого ты так хотел жить один!
Она металась по комнате как фурия. С подоконника полетели горшки с цветами, земля черными комьями рассыпалась по ковру, смешиваясь с алкоголем и осколками. Она срывала шторы, она опрокинула торшер. Комната на глазах превращалась в руины, в свалку, идеально отражающую то, во что превратилась их семейная жизнь.
Павел сидел в углу дивана, поджав ноги, и боялся пошевелиться. Он, который час назад называл себя «хозяином жизни», сейчас выглядел как нашкодивший щенок. Он понял, что любая попытка остановить её физически может закончиться тем, что следующая бутылка полетит ему в голову. В её движениях была такая сила и решимость, что он просто оцепенел.
Мария остановилась посреди разгромленной комнаты. Её грудь тяжело вздымалась, волосы выбились из прически и падали на лицо, руки дрожали, но не от страха, а от адреналина. Она обвела взглядом хаос: разбитый телевизор, лужи виски, перевёрнутую мебель. И впервые за этот вечер она улыбнулась. Жуткой, кривой улыбкой.
— Ну что, Паша? — спросила она тихо, глядя на мужа, который вжался в спинку дивана, стараясь слиться с обивкой. — Весело тебе? Не скучно? Я добавила огонька, как ты и просил. Теперь ты доволен?
Она перешагнула через кучу битого стекла и направилась к выходу из комнаты.
— Ты куда? — пискнул Павел, не меняя позы.
— Собирать вещи, — бросила она через плечо. — А ты сиди здесь. Наслаждайся своим мужским миром. И только попробуй встать с дивана.
Павел не пошевелился. Он слышал, как она пошла в детскую, как открылись шкафы. Он сидел в тишине, нарушаемой только звуком капающей жидкости со стола на пол, и понимал, что его привычный, удобный мир только что был уничтожен одной «скучной» женщиной. И самое страшное было то, что он не знал, что делать дальше. Кричать? Бесполезно. Бить? Страшно. Он остался один на один со своим разрушенным «величием», и это величие воняло дешевым спиртом и страхом.
В спальне стояла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь резким звуком молнии на чемодане. Мария двигалась быстро и чётко, словно солдат, собирающийся по тревоге. Адреналин, ещё недавно бурливший в крови горячей волной, теперь остыл и превратился в ледяную решимость. Руки больше не дрожали. Она сгребала с полок детские вещи, не особо заботясь об аккуратности: футболки, колготки, любимые пижамы — всё летело в бездонное нутро дорожной сумки.
Самое главное — документы. Паспорта, свидетельства о рождении, полисы. Она знала, где они лежат — в той самой папке, которую Павел никогда не открывал, считая это «женской вознёй». Мария сунула папку во внутренний карман куртки, прижала к груди, проверяя надёжность, и на секунду прикрыла глаза. Обратного пути не было.
Она вошла в детскую. Слабый свет ночника выхватывал из темноты две маленькие фигурки под одеялами. Сердце Марии сжалось, но не от жалости, а от осознания того, что она наконец-то делает правильный выбор.
— Ванечка, Лиза, просыпайтесь, — прошептала она, мягко поглаживая сына по плечу. — Тише, тише, не пугайтесь.
Пятилетний Ваня сонно заморгал, пытаясь понять, почему мама в уличной одежде стоит над кроватью посреди ночи.
— Мам? Мы в садик? — пробормотал он, потирая кулаком глаз.
— Нет, зайчик. Мы едем в приключение. К бабушке. Прямо сейчас, — Мария старалась, чтобы её голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри всё было натянуто как струна. — Это такая игра: «Ночные шпионы». Нужно собраться очень тихо и быстро. Помнишь, как в мультики?
Лиза, которой было всего три, захныкала, но Мария быстро подхватила её на руки, прижимая к себе и шепча успокаивающие слова. Через десять минут дети, одетые в комбинезоны поверх пижам и с сонными, удивлёнными глазами, стояли в коридоре.
Мария вытащила чемодан и сумку в прихожую. Из гостиной не доносилось ни звука. Павел так и не вышел. Он не попытался остановить её, не пришёл извиниться, не бросился помогать с детьми. Он просто сидел там, в руинах своего самолюбия, жалея себя и, вероятно, уже придумывая историю для друзей о том, как жена-истеричка разрушила его идеальную жизнь.
Когда Мария уже натягивала сапоги, дверь в гостиную скрипнула. В проёме показалась грузная фигура мужа. Он выглядел жалким: рубашка расстёгнута, лицо потное, глаза бегают. В нём не осталось ничего от того «хозяина жизни», который час назад разглагольствовал за столом.
— И куда ты на ночь глядя? — буркнул он хрипло, стараясь придать голосу хоть каплю прежней властности, но вышло жалко и сипло. — Мать-то твоя в деревне за сто километров. Пешком пойдёшь?
— Такси уже у подъезда, Паша, — холодно ответила Мария, застёгивая куртку сыну. — Не переживай за нас. Переживай за то, как будешь объяснять Олегу, почему у тебя телевизор разбился. Скажешь, эмоции захлестнули? Драйв?
Павел поморщился, как от зубной боли. Он опёрся плечом о косяк, скрестив руки на груди. Ему хотелось крикнуть, ударить, запретить, но страх перед той новой, незнакомой Марией, которая только что разнесла полквартиры, всё ещё держал его за горло.
— Ты вернёшься, — процедил он сквозь зубы, и в этом голосе смешались злоба и отчаяние. — Куда ты денешься? У тебя ни денег, ни работы нормальной. Приползёшь через неделю, будешь в ногах валяться, умолять, чтобы пустил обратно. А я ещё подумаю, Маша. Я ещё посмотрю на твоё поведение.
Мария выпрямилась. Она взяла за руки детей, которые испуганно смотрели на отца, чувствуя напряжение, висящее в воздухе. Она посмотрела на мужа долгим, внимательным взглядом, словно запоминая его в последний раз. И в этом взгляде не было ни ненависти, ни обиды. Только равнодушие. Словно она смотрела на старую, пыльную мебель, которую давно пора было выбросить.
— Я не вернусь, Паша, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я лучше буду мыть полы в трёх местах, лучше буду жить в общежитии, но я больше никогда не позволю тебе или кому-то другому называть меня пустым местом. Ты так хотел, чтобы я перестала быть «бревном»? Поздравляю. Я ожила. И живой мне с тобой не по пути.
Она достала из кармана связку ключей. Знакомый брелок в виде домика звякнул, ударившись о металл. Мария разжала пальцы, и ключи с глухим стуком упали на пол, прямо к ногам Павла. Он даже не шелохнулся, только дёрнулась щека.
— Прощай, — бросила она.
— Маш… — вырвалось у него, когда она уже открывала входную дверь. В этом звуке промелькнуло что-то похожее на осознание ужаса одиночества, которое надвигалось на него. — А как же я? Кто мне завтра рубашку погладит?
Мария усмехнулась. Горько, но с облегчением. Даже сейчас, в момент краха семьи, он думал только о своей рубашке.
— Сам, Паша. Теперь всё сам. Ты же сильный мужчина. Хозяин. Вот и хозяйничай.
Дверь захлопнулась, отрезая затхлый запах перегара и разбитых надежд.
На улице было свежо и морозно. Ночной воздух ворвался в лёгкие, обжигая холодом, но для Марии он был слаще самого дорогого вина. Жёлтая машина такси стояла у подъезда, мигая шашечками. Водитель, пожилой мужчина в кепке, увидев женщину с детьми и чемоданами, тут же выскочил, чтобы помочь открыть багажник.
— Поздновато для путешествий, дочка, — добродушно прокряхтел он, укладывая сумку. — Случилось чего?
— Случилось, — ответила Мария, усаживая детей на заднее сиденье и пристёгивая их ремнями. — Жизнь случилась.
Она села на переднее сиденье и назвала адрес вокзала. Машина тронулась, шурша шинами по ночному асфальту. Мария смотрела в боковое зеркало, где удалялся их дом. В окнах третьего этажа всё ещё горел свет. Там, за этими шторами, остался человек, которому она посвятила десять лет жизни. Человек, который не стоил и минуты её времени.
Страшно ли ей было? Безусловно. Впереди была неизвестность, съёмная квартира, поиск новой работы, вопросы детей, суд, развод. Но, глядя на проплывающие мимо фонари, Мария чувствовала, как внутри неё разрастается огромное, тёплое чувство свободы.
— Мам, а папа с нами не поедет? — тихо спросил с заднего сиденья Ваня.
Мария повернулась и улыбнулась детям. На этот раз искренне.
— Нет, сынок. Папа остался охранять свой диван. А у нас с вами начинается новая жизнь. И поверьте мне, она будет совсем не скучной.
Такси свернуло за угол, и окна их бывшей квартиры исчезли из виду навсегда. Мария глубоко вздохнула, откинулась на спинку кресла и впервые за долгие годы почувствовала, что дышит полной грудью. Она ехала в пустоту, но эта пустота была лучше, чем переполненная клетка…
– Я не собираюсь содержать всю твою родню! Пусть собирают вещи и уезжают! – высказала всё мужу