Сумерки опускались на заснеженный пригород Петербурга, окрашивая сугробы в мертвенно-голубой цвет. Марья Владимировна стояла у окна, вглядываясь в темноту. Сердце ныло — не к добру это затишье. Софья, ее единственная дочь, не звонила уже три дня, хотя раньше они созванивались каждое утро.
Резкий, надрывный звонок в дверь заставил Марью вздрогнуть. Она поспешила в прихожую, на ходу вытирая руки о фартук.
— Сонечка? — выдохнула она, распахивая замок.
На пороге стояла тень. Бледное лицо, растрепанные волосы, а под глазом — тяжелый, наливающийся багровым цветом кровоподтек. Губа была разбита, а пальцы, сжимающие воротник дорогого пальто, мелко дрожали.
— Мама… — прошептала Софья и бессильно осела на руки матери.
Марья Владимировна, женщина невысокая, но жилистая, подхватила дочь, затащила в тепло и захлопнула дверь. Она не кричала. В её роду женщины кричали только в родах. В беде они молчали и действовали.
— Проходи к печке, дочка. Сейчас чай согрею, арнику достану, — голос Марьи был ровным, как гладь замерзшего озера, но внутри всё клокотало от ярости.
Она осторожно раздела дочь. Под шелковой блузкой открылась картина еще страшнее: синие пятна на тонких предплечьях, отчетливые следы пальцев. Софья плакала беззвучно, слезы просто катились по лицу, смешиваясь с дорожной пылью и запекшейся кровью.
Не успела Марья поставить чайник, как на улице взвизгнули тормоза. Свет фар полоснул по окнам, разрезая уютную полутьму кухни. Хлопнула дверца машины. Тяжелые, уверенные шаги проскрипели по снегу.
Дверь распахнулась без стука — гость считал, что имеет на это право. На пороге стоял Игорь, зять Марьи, успешный застройщик и «золотой мальчик», которого Софья когда-то полюбила за щедрость и красивый голос. Сейчас его лицо было искажено не гневом, а чем-то худшим — презрительным превосходством.
Он облокотился о дверной косяк, даже не снимая кожаных перчаток.
— Так я и знал, — протянул он, глядя на сжавшуюся в комок Софью. — Куда же еще побежит побитая собачонка, как не к мамочке в конуру. Соня, обувайся. Мы не договорили.
— Она никуда не пойдет, — Марья Владимировна вышла вперед, заслоняя собой дочь. Она была на голову ниже зятя, в старом вязаном кардигане, но спина ее была прямой, как натянутая струна.
Игорь посмотрел на тещу, и на его губах заиграла ленивая, издевательская ухмылка. Он медленно обвел взглядом бедную, но чистую обстановку дома: старый буфет, вышитые салфетки, треснувшую печь.
— Ну и что ты мне сделаешь, старуха? — он шагнул в комнату, намеренно оставляя грязные следы на домотканом коврике. — Вызовешь полицию? Мой дядя — прокурор области. Пожалуешься соседям? Они решат, что ты выжила из ума. У меня деньги, связи и адвокаты, которые сотрут тебя в порошок. Ты здесь никто. Ноль. Ошибка природы.
Он подошел вплотную к Марье, обдав ее запахом дорогого парфюма и дорогого коньяка.
— Ты думаешь, ты ее защитишь? Ты ее даже прокормить не сможешь. Отойди, пока я добрый.
Марья Владимировна молчала. Она смотрела прямо в его водянистые, пустые глаза. В этот момент она вспомнила всё: и свое детство в глухой сибирской деревне, и то, как хоронила мужа в девяностые, и то, кем она была на самом деле до того, как переехала в этот тихий поселок, чтобы спокойно дожить век.
Игорь ошибся. Он видел перед собой дряхлую пенсионерку, «божий одуванчик». Он не заметил, как изменился её взгляд — как из него исчезла старческая мягкость, сменившись стальным блеском.
— Ты прав, Игорь, — тихо сказала Марья. — Я старуха. А старики, знаешь ли, очень не любят, когда им мешают отдыхать.
Она сделала полшага назад и указала на дверь.
— Уходи. Сейчас. Иначе я вспомню то, о чем обещала Богу забыть тридцать лет назад.
Игорь расхохотался. Громко, обидно.
— Пугаешь? Ну, попробуй. Даю тебе ровно минуту, чтобы выставить её за порог, иначе завтра этот дом пойдет под снос вместе с твоими фиалками.
Марья Владимировна глубоко вздохнула. Она повернулась к дочери:
— Сонечка, иди в спальню. Закрой дверь и не выходи, что бы ты ни услышала.
Когда щелкнул замок в спальне, Марья снова посмотрела на зятя. Ухмылка не сходила с его лица.
— Значит, хочешь знать, что я сделаю? — спросила она почти шепотом.
Марья Владимировна дождалась, когда шаги дочери затихнут за дверью спальни. В тишине дома отчетливо тикали старые ходики, словно отсчитывая последние секунды спокойной жизни. Игорь, засунув руки в карманы дорогого пальто, вальяжно прошел к обеденному столу и отодвинул стул. Скрип дерева по половицам прозвучал как скрежет ножа по стеклу.
— Ну? — он вскинул брови, всё ещё сохраняя на лице ту самую ядовитую ухмылку. — Минута пошла, «мама». Где твоя армия? Где твои громы и молнии? Или ты сейчас начнешь умолять меня на коленях, чтобы я не лишал твою дочурку содержания? Ты ведь знаешь, Сонечка привыкла к хорошим кремам и спа-салонам. В этой дыре она завянет через неделю.
Марья Владимировна не шелохнулась. Она стояла у печи, и отблески тлеющих углей отражались в её зрачках, делая их почти черными. Она медленно развязала тесемки фартука, аккуратно сложила его и положила на край стола. Это было движение человека, который закончил одну работу и приступает к другой — гораздо более серьезной.
— Ты спросил, что я сделаю, — голос её изменился. Из него ушла старческая дребезжанка, он стал низким, грудным и пугающе спокойным. — Ты ведь из «новых», Игорь. Из тех, кто думает, что мир начался с вашего первого миллиона. Ты строишь дома на песке и думаешь, что фундамент — это пачка купюр в кармане чиновника. Но ты забыл одну простую вещь: в этой стране до вас были мы.
Игорь прыснул со смеху, качнувшись на стуле.
— Кто «вы»? Обманутые дольщики социализма? Труженики тыла? Слушай, бабка, не смеши меня. Ты всю жизнь проработала в архиве или библиотеке, судя по твоей тяге к пыльным тряпкам. Твой предел — написать на меня жалобу в ЖЭК.
— В архиве, — кивнула Марья, проигнорировав издевку. — Именно. В архиве особого отдела Министерства внутренних дел. В те времена, когда за слово «коррупция» не давали домашний арест, а ставили к стенке. И знаешь, что я там выучила лучше всего?
Она сделала шаг к нему. Игорь невольно перестал раскачиваться на стуле. В её походке появилось что-то хищное, плавное, совершенно не соответствующее её возрасту.
— Я выучила, что у каждого «неприкасаемого» есть корень. Маленькая, гнилая ниточка, за которую если потянуть — обрушится всё здание. Твой дядя-прокурор? Семен Аркадьевич, кажется? Передай ему при встрече привет от «Ласточки». Он поймет.
Лицо Игоря на мгновение дрогнуло. Ухмылка не исчезла, но стала какой-то застывшей, словно приклеенной.
— Какая еще «Ласточка»? Ты что, бредишь? Совсем рассудок потеряла от сериалов?
— В 1994 году в Выборге было одно дело, — продолжала Марья, подходя ещё ближе. — Пропал эшелон с немецким оборудованием. Твой дядя тогда был молодым следователем, и именно он подписал бумаги о «недостаче в связи с пожаром». Пожара не было, Игорь. Была база под Гатчиной и три смерти свидетелей. Архивы, как ты сказал, пыльные. Но они не горят. И копии тех документов лежат не в министерстве, а в одном очень надежном месте.
Игорь резко встал. Стул с грохотом повалился на пол.
— Ты… ты мне угрожаешь? Шантажом решила заняться? Ты хоть понимаешь, что с тобой сделают за такие разговоры?
— Со мной? — Марья Владимировна чуть наклонила голову набок, и в этом жесте было столько ледяного презрения, что Игорь невольно отступил на полшага. — Ничего не сделают. Потому что я для них — призрак. А ты для них — балласт. Как только Семен узнает, что из-за твоего длинного языка и тяжелых кулаков всплыла та старая история, он сам тебя закопает. В том самом карьере, где гниет то оборудование.
В кухне повисла тяжелая, густая тишина. Теперь было слышно только, как за дверью спальни всхлипывает Софья. Игорь тяжело дышал. Его холеный вид начал осыпаться, как дешевая штукатурка. Под глазами проступили тени, а руки, которые он так уверенно держал в карманах, теперь судорожно сжимались в кулаки.
— Ты блефуешь, — прохрипел он. — Ты просто старая сумасшедшая. Откуда у тебя такие сведения?
Марья Владимировна подошла к старому комоду, открыла верхний ящик и достала небольшую шкатулку из карельской березы. Она открыла её, но не достала ни драгоценностей, ни денег. На стол перед Игорем лег пожелтевший листок — не документ, а просто записка, написанная твердым, каллиграфическим почерком.
— Прочти фамилию внизу, — велела она.
Игорь прищурился, вглядываясь в росчерк. По мере того как он читал, его лицо бледнело, становясь серым под цвет зимнего неба. Эта фамилия принадлежала человеку, чье имя в определенных кругах до сих пор произносили шепотом. Человеку, который ушел в тень в конце девяностых, оставив после себя легенды и горы трупов тех, кто пытался его подсидеть.
— Это мой брат, Игорь, — тихо сказала Марья. — И он очень не любит, когда обижают его племянницу. Я просила его не вмешиваться все эти годы, хотела, чтобы Соня жила обычной, чистой жизнью. Но ты… ты перешел черту. Ты поднял на нее руку.
Игорь сглотнул. Его самоуверенность испарилась окончательно. Он вспомнил слухи о «тихом архивариусе», которая приехала в поселок двадцать лет назад и которую уважали даже самые отпетые местные бандиты. Тогда он думал, что это просто старческое почтение. Теперь он понял: это был страх.
— Ладно, — он попытался вернуть голосу твердость, но тот предательски сорвался на фальцет. — Ладно. Допустим. Но Соня — моя жена. По закону…
— Забудь это слово, — оборвала его Марья. — Для тебя закона больше нет. Есть только моя милость. Сейчас ты выйдешь отсюда. Завтра утром ты привезешь сюда все её документы: паспорт, загранпаспорт, бумаги на её квартиру, которую ты переписал на свою фирму. Все украшения, которые ты ей дарил — оставь себе, это плата за твои будущие счета у стоматолога.
— Что?! Квартиру? Да ты знаешь, сколько она стоит? — взвился Игорь, но тут же осекся под взглядом тещи.
— Она стоит ровно столько, сколько стоит твоя жизнь. Если завтра к десяти утра документы не будут лежать на этом столе, я сделаю один звонок. И поверь, твой дядя-прокурор будет первым, кто наденет на тебя наручники, чтобы спасти собственную шкуру.
Игорь попятился к двери. Его взгляд метался по комнате, ища хоть какую-то зацепку, хоть какой-то способ вернуть контроль над ситуацией, но он видел лишь старую женщину, которая внезапно превратилась в каменного сфинкса.
— Ты пожалеешь об этом, — выплюнул он, уже открывая дверь. — Ты не представляешь, с кем связалась. У меня есть люди…
— У тебя есть только страх, Игорь, — бросила она ему вдогонку. — И очень мало времени. Беги.
Дверь захлопнулась. Снова взревел мотор, свет фар мазнул по потолку и исчез в ночи. Марья Владимировна постояла еще минуту, прислушиваясь к удаляющемуся звуку машины. Затем её плечи внезапно опали, она тяжело оперлась о стол, и её руки задрожали — по-настоящему, по-стариковски.
Она не была «Ласточкой». Она никогда не работала в архиве МВД. Но она была женой человека, который знал всех этих людей. И она знала, что блеф — это единственное оружие, когда у тебя в руках только старая шкатулка и разбитое сердце дочери. Но в одном она не солгала: её брат действительно был тем, чье имя боялись называть. И он действительно не любил, когда обижали его семью.
Марья подошла к двери спальни и тихо постучала.
— Сонечка, он уехал. Выходи, деточка. Нам нужно собрать вещи.
Дверь приоткрылась. Софья, всё еще бледная, с опухшими от слез глазами, посмотрела на мать.
— Мама, что ты ему сказала? Он выглядел так, будто увидел привидение.
Марья Владимировна слабо улыбнулась и погладила дочь по волосам, стараясь не задевать синяк.
— Я просто напомнила ему, что старые сказки иногда оказываются правдой. Но нам нельзя здесь оставаться, Соня. Игорь трус, а трусы опасны, когда приходят в себя.
— Куда мы поедем? — прошептала дочь.
Марья посмотрела на пожелтевшую записку в шкатулке.
— К твоему дяде. В Москву. Пришло время вернуть старые долги.
Она еще не знала, что этот путь станет началом настоящей войны. Игорь не собирался сдаваться так просто. Как только шок прошел, он набрал номер своего помощника.
— Гена? Слушай внимательно. Бабку из поселка нужно… припугнуть. Но не просто так. Сожги её дом. Сегодня ночью. Пусть поймет, что документы — это не единственное, что может сгореть.
Марья Владимировна не верила в тишину. В её мире тишина всегда была затишьем перед артобстрелом. Пока Софья, спотыкаясь от усталости и боли, собирала в старый чемодан самое необходимое, Марья стояла у окна и слушала. Зимний лес за забором молчал, но это было недоброе молчание. Снег перестал идти, и в лунном свете мир казался вылитым из холодного свинца.
— Мама, я всё, — тихо сказала Соня, выходя в прихожую. На ней было старое мамино пальто — свое, дорогое, подбитое мехом соболя, она наотрез отказалась надевать. Оно пахло Игорем, пахло страхом и унижением.
— Документы взяла? — Марья обернулась. Её лицо в полумраке казалось высеченным из гранита.
— Да, в сумке. Мам, может, подождем до утра? Ночь, метель начинается… До станции три километра пешком.
Марья Владимировна подошла к дочери и крепко взяла её за плечи.
— Сонечка, слушай меня внимательно. Игорь — трус. А трус, когда его припирают к стенке, не кается. Он уничтожает улики. Для него сейчас этот дом — улика. Я — улика. И ты — главная его ошибка. Мы уходим сейчас. Через заднюю калитку, лесом к шоссе. Там ходит ночной автобус на Гатчину.
Они вышли в морозную темноту, даже не заперев дверь — в этом уже не было смысла. Марья Владимировна на мгновение задержалась на пороге, коснувшись рукой косяка, который её покойный муж вырезал тридцать лет назад. Сердце кольнуло, но она задавила эту слабость. Вещи — это просто дрова и тряпки. Жизнь дочери стоила дороже всех стен мира.
Они успели отойти метров на триста, углубившись в ельник, когда тишину разорвал гул мощного мотора. Софья вскрикнула и присела в снег, но мать властно дернула её за руку.
— Не смотри. Иди вперед. Быстрее!
Из-за деревьев полыхнуло. Сначала это был дрожащий оранжевый свет, отразившийся на верхушках сосен, а через секунду раздался звон лопающегося стекла. Удушливый запах бензина и гари мгновенно заполнил морозный воздух. Марья не выдержала и обернулась.
Её маленький домик, её крепость, обвивали жадные языки пламени. Огонь весело пожирал сухие стропила, вырывался из окон, в которых еще полчаса назад горел уютный свет лампы. Возле забора стоял черный внедорожник. Двое мужчин в темных куртках спокойно наблюдали за пожаром. Один из них поднес к уху телефон.
— Всё чисто, шеф. Вспыхнуло как спичка. Никто не вышел.
Марья Владимировна почувствовала, как внутри неё что-то окончательно перегорело вместе с этим домом. Последние капли жалости, последние сомнения — всё превратилось в пепел. Она крепче сжала руку дочери, чьи ногти впились в её ладонь.
— Мама… наш дом… — прошептала Соня, захлебываясь слезами.
— Дома больше нет, дочка. Теперь есть только дорога. Идем. Нас не должны здесь найти.
До Гатчины они добрались на попутном лесовозе. Водитель, хмурый мужик в засаленной кепке, не задавал вопросов. Он видел разбитое лицо молодой женщины и ледяной взгляд старухи, и этого ему было достаточно, чтобы просто молча довезти их до вокзала.
В зале ожидания пахло хлоркой и дешевым кофе. Марья купила билеты на ближайший поезд до Москвы. Она понимала: Игорь будет искать их в Петербурге. Он решит, что они забились в какую-нибудь коммуналку или пошли в полицию. Он не поверит, что «старуха» решится на бросок в самое логово.
— Ешь, — Марья протянула дочери пирожок, купленный в привокзальном буфете.
— Не могу, мама. Тошнит.
— Ешь, — повторила Марья тоном, не терпящим возражений. — Тебе нужны силы. В Москве нас ждет не отдых. В Москве нам нужно найти дядю Ваню.
Софья подняла на мать глаза.
— Мам, а кто он на самом деле? Дядя Ваня… Я помню его только по старым фото. Большой такой, в форме. Ты всегда говорила, что он служит где-то далеко.
Марья Владимировна горько усмехнулась.
— Он и служил. Сначала Родине, потом — своим понятиям о справедливости. Иван — человек из того времени, когда слово стоило больше, чем жизнь. В девяностые его называли «Седым». Он держал в узле весь северный транзит. Но потом… потом случилась беда, и он ушел. Сказал, что устал от крови.
— И он нам поможет? — с надеждой спросила Соня.
— Он — единственный, кто может остановить Игоря и его дядюшку-прокурора. Потому что Иван знает, где зарыты не только деньги, но и те, кто их воровал.
Поезд «Санкт-Петербург — Москва» плавно тронулся с платформы. В плацкартном вагоне было душно, пахло мокрыми шинелями и пыльными полками. Софья, измученная пережитым стрессом, забылась тяжелым сном, положив голову на плечо матери.
А Марья Владимировна не спала. Она смотрела в темное окно, где проносились огни редких станций, и вспоминала. Вспоминала свой выпускной в институте МВД, вспоминала, как её — лучшую на курсе — взяли в аналитический отдел. Как она видела фамилии тех, кто сегодня сидит в высоких кабинетах, в списках оперативных разработок.
Игорь думал, что она — просто декорация в его красивой жизни. Он считал, что возраст стирает личность, превращая человека в бесформенное приложение к пенсии. Он совершил самую страшную ошибку в своей жизни: он принял терпение за слабость.
Когда поезд прибыл на Ленинградский вокзал, Москва встретила их колючим снегом и суетой. Марья вызвала такси.
— Куда едем, бабуль? — спросил бойкий парень за рулем «Соляриса».
— Рублевское шоссе, поселок «Раздоры», — четко ответила Марья.
Таксист присвистнул.
— Ого. К внукам в гости? Там охрана серьезная, не пропустят без пропуска-то.
— Пропустят, — отрезала Марья Владимировна. — Скажи им, что приехала младшая сестра Седого. Они поймут.
Огромные кованые ворота особняка открылись на удивление быстро. Видимо, имя «Седого» до сих пор действовало на охрану как магическое заклинание. Такси проехало по идеально расчищенной аллее к дому, больше похожему на крепость из стекла и бетона.
На крыльцо вышел высокий мужчина. Несмотря на ранний час, он был в строгом костюме, но без галстука. Белые как лунь волосы были коротко острижены, а лицо прорезали глубокие морщины, которые не портили его, а придавали сходство со старым львом.
Иван Владимирович замер, глядя, как из машины выходит его сестра. Он не видел её пятнадцать лет — с тех самых пор, как они поссорились из-за его «промысла».
— Маша? — его голос прозвучал глухо, с хрипотцой.
Марья Владимировна подошла к брату. Она выглядела маленькой и хрупкой в своем старом пальто на фоне этого роскошного дома. Она указала на Соню, которая испуганно жалась к дверце машины, пряча лицо под капюшоном.
— Ваня, у нас беда, — просто сказала она. — Софью избили. Мой дом сожгли. Мне больше некуда идти.
Иван медленно перевел взгляд на племянницу. Он подошел к ней, осторожно, словно боясь спугнуть, откинул капюшон. Когда он увидел багровый синяк на нежной коже и след от удара на губе, его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели. Челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки.
— Кто? — только и спросил он.
— Зять. Игорь Волков. Его дядя — прокурор Савельев. Они думают, что им всё можно, — ответила Марья.
Иван Владимирович молчал несколько секунд. В этой тишине чувствовалось, как вокруг него начинает закипать невидимая, тяжелая энергия. Он повернулся к одному из своих охранников, стоявших у входа.
— Коля, — тихо произнес он. — Найди мне всё на Волкова. Фирмы, счета, любовницы, долги. И Савельева не забудь. Выверните их наизнанку до вечера.
Потом он снова посмотрел на сестру и впервые за много лет улыбнулся — горькой, но теплой улыбкой.
— Проходи в дом, Маша. Чай пить будем. А Игорь твой… скажи ему спасибо. Я давно не чувствовал себя таким живым. Он хотел войны? Он её получит.
В это время в Петербурге Игорь Волков праздновал победу. Он сидел в ресторане со своим помощником Геной.
— Видел бы ты её лицо, Гена! — хохотал Игорь, опрокидывая стопку водки. — «Я — Ласточка, я тебя уничтожу!» Старая корга. Теперь небось побирается где-нибудь на вокзале. Соня вернется, никуда не денется. Приползет на коленях, когда жрать захочется.
Он еще не знал, что в этот самый момент огромная машина, запущенная одним телефонным звонком из «Раздоров», уже начала перемалывать его жизнь. Что через два часа его счета будут заблокированы, а в офис нагрянет ОМОН. Что его дядя-прокурор уже пакует чемоданы, получив анонимное сообщение с одной-единственной фразой: «Седой вернулся».
Игорь ошибся. Он думал, что борется со старухой. Но он разбудил силу, которая не знала жалости к тем, кто бьет женщин.
— Это МОЙ дом, и вы БОЛЬШЕ НЕ ПЕРЕСТУПИТЕ ЭТОТ ПОРОГ! — Ольга хлопнула дверью, оставив свекровь с чемоданами снаружи.